Ты первый кто...

      За кулисами пахло пылью и старыми шторами.       Сал стоял за тяжелым бордовым занавесом, сжимая гитару так, что костяшки побелели. Сердце колотилось где-то в горле, и казалось, что его стук слышен всему залу. За ширмой голос ведущего объявлял следующий номер, но Сал не разбирал слов — только шум крови в ушах.             — Выходи, — шепнула Эшли, появившись откуда-то сбоку. Она схватила его за руку и посмотрела в глаза. — Ты справишься.       Сал кивнул. Шагнул на сцену.       Свет ударил в лицо, и на секунду он ослеп. А когда глаза привыкли, он увидел зал — полупустой. Кто-то сидел в первых рядах, кто-то болтался у стен, большинство стульев пустовало. Школьный фестиваль талантов не был главным событием года.       Но в первом ряду сидели его.       Эшли, Тодд, Ларри. И — странно — Трэвис, который устроился на краю, сложив руки на груди и глядя исподлобья.       Ларри поймал его взгляд и чуть приподнял руку в коротком жесте: «Давай».       Сал выдохнул. Сегодня он не надел протез. Вместо этого — длинные волосы, падающие на левую сторону лица, скрывающие шрамы. Сцена позволяла это. Сцена давала контроль.       Он сел на стул, поставил ногу на подставку, провёл пальцами по струнам.             — Эта песня называется «Стекло», — сказал он в микрофон. Голос прозвучал тише, чем хотелось, но потом усилился. — Она о том, как смотреть на себя в зеркало и не знать, кто ты.       Он заиграл.       Первые аккорды поплыли над залом — медленные, прозрачные. Потом добавился голос. Сначала шёпот, потом крещендо, потом тот самый надрыв, который Тодд назвал «живым электричеством».             Я смотрю в зеркало — там никого,             Только шрамы и тишина.             Ты говоришь, что я живой,             Но я не чувствую дна.       Сал закрыл глаза и перестал видеть зал. Осталась только музыка, вибрация струн под пальцами, слова, которые текли сами, как кровь из открытой раны.             Я строил стены из тишины,             Я прятал лицо за стеклом.             Но ты смотришь сквозь маску — и мне не до сна,             И я разбиваюсь о твой дом.       На середине песни он почувствовал, как в зале стало тише. Даже те, кто болтал у стен, замолчали. Кто-то из девчонок в третьем ряду прижала руки к лицу. Учительница биологии миссис Гарсия сидела с открытым ртом.       А Ларри не сводил с него глаз. Сал чувствовал этот взгляд даже сквозь закрытые веки.       Последний аккорд замер, и Сал открыл глаза. Тишина длилась секунду, потом хлопки — не громовые, но искренние. Кто-то встал. Эшли вскочила первой, захлопала, обернулась к залу, будто призывая других.       Сал кивнул, поднялся, сделал короткий поклон — и ушёл за кулисы, не дожидаясь, пока стихнут аплодисменты.       Он не остался на финал. Не стал ждать похвал. Просто вышел через боковой выход, на холодный школьный двор, и вдохнул вечерний воздух, чувствуя, как дрожат руки.       За спиной хлопнула дверь.             — Сал! — голос Эшли. — Ты куда? Там люди, они хотят...             — Я не могу, — перебил он, не оборачиваясь. — Прости. Я просто... не могу.       Он ушёл. Знал, что обидит её, но оставаться было тяжелее. Потому что в зале, в первом ряду, сидел Ларри. И каждый раз, когда Сал смотрел на него, внутри всё переворачивалось так, что хотелось выть.       Дни после выступления стали странными.       О школе говорили. Кто-то выложил видео в соцсети, и оно разошлось по параллелям. Салу приходили сообщения от незнакомых людей, кто-то просил ссылку на трек, кто-то спрашивал, не нужна ли группа. Миссис Гарсия предложила выступить на городском фестивале.       Но Сал словно оглох.       Он всё так же приходил в подвал, сидел на диване, слушал, как Тодд чинит очередную рухлядь, как Эшли спорит о музыке. Но с Ларри он почти не разговаривал.       Не то чтобы он его избегал — нет, Сал старался вести себя как обычно. Но слова стали короче, взгляды — короче, и он всегда находил повод уйти раньше, если они оставались вдвоём.             — Ты чего? — спросил как-то Ларри, когда они шли из школы. Тодд и Эшли отстали, и они оказались наедине. — Ты как будто... не со мной.             — Всё нормально, — буркнул Сал, глядя в телефон. — Просто устал.             — От чего?             — От всего.       Ларри остановился. Сал тоже замер, чувствуя, как внутри всё сжимается.             — Если я что-то сделал... — начал Ларри.             — Ты ничего не делал, — перебил Сал и зашагал быстрее. — Правда, всё в порядке. Увидимся.       Он почти бежал до дома. Закрылся в комнате, скинул рюкзак и прислонился спиной к двери, чувствуя, как тяжело дышит.             Что со мной? Почему я не могу быть рядом с ним, как раньше?       Ответ он знал. Просто не хотел признавать.       Отрицание чувств — это удобно. Если не чувствовать, то не больно. Если не смотреть, то не увидишь.       Но это не работало.       Ночью Сал не спал.       Он лежал на кровати, смотрел в потолок и чувствовал, как внутри нарастает что-то огромное, как волна перед штормом. Он пытался думать об Эшли — о её улыбке, о том, как она держала его за руку в парке. Но перед глазами стояло лицо Ларри. Серые глаза, длинные волосы, спокойный голос: «Я буду в первом ряду».             — Нет, — прошептал Сал в темноту. — Это неправильно. Я не такой.       Он сел, обхватил голову руками. Мысли метались, как звери в клетке.             Я люблю Эшли. Я всегда любил Эшли. Это просто... просто я запутался. Ларри — друг. Просто друг. Он защищал меня, мы много времени проводили вместе, и я перепутал. Да, перепутал.       Но внутри что-то кричало, что это не так. Что это не дружба, не благодарность, не путаница. Что-то гораздо большее.       Сал застонал, уткнувшись лицом в подушку.       Когда первый раз пришла истерика, он не понял, что это.       Всё началось с того, что он смотрел на свои руки и думал: «Зачем ты вообще существуешь?» Потом комната стала слишком маленькой, воздух — слишком тяжёлым, и он начал дышать часто-часто, но воздуха всё равно не хватало.       Он упал на пол, свернулся клубком, вцепился пальцами в ковёр.             — Не надо, — бормотал он. — Не надо, пожалуйста, не надо.       Он не знал, кого просит. Себя? Судьбу? Бога, в которого не верил?       В дверь постучали.             — Салли? — голос матери. — Салли, ты там?       Она вошла, не дожидаясь ответа. Увидела его на полу, сжавшегося в комок, и рухнула рядом на колени.             — Малыш, что случилось?       Сал не мог говорить. Только тряс головой, вцепившись в её руку, как утопающий в спасательный круг.       Диана обняла его, прижала к себе, начала раскачивать, как в детстве.             — Тихо-тихо, — шептала она. — Я здесь. Я с тобой. Всё будет хорошо.             — Не будет, — выдавил Сал. Голос был чужим, сломанным.             — Будет. Что бы ни случилось, мы справимся.       Она не спрашивала причину. Просто сидела рядом, гладила по голове, ждала, пока дыхание выровняется.       Сал так и не сказал. Не мог. Как можно сказать матери, что ты не понимаешь, кто ты? Что твоё сердце разрывается между тем, что было всю жизнь, и тем, что пришло неведомо откуда? Что ты боишься собственных чувств больше, чем Трэвиса, больше, чем зеркала, больше, чем всего на свете?       Он просто молчал. И Диана не настаивала.       Но когда истерика прошла, он лежал на кровати, обессиленный, и знал одно: это не конец.       Стук в дверь раздался в субботу, ближе к вечеру.       Сал был дома один. Генри уехал на работу, Диана отправилась в магазин, оставив список покупок на кухонном столе. Сал только что вышел из душа, волосы ещё были влажными, и протез он не надел — зачем, если никого нет?       Три коротких стука.             — Сейчас! — крикнул Сал, на ходу натягивая толстовку с капюшоном. Он думал, что мать забыла ключи или пришла с тяжёлыми пакетами.       Он распахнул дверь, уже натягивая капюшон на голову, чтобы прикрыть лицо.       На пороге стоял Ларри.       Сал замер на секунду. Сердце ухнуло куда-то вниз, и прежде чем мозг успел сообразить, рука сама захлопнула дверь. Громко, с треском.             — Сал? — голос Ларри с той стороны. — Что за...       Сал отступил на шаг, потом развернулся и бросился в свою комнату. Дверь захлопнулась за ним, щёлкнул замок. Он схватил протез со стола, начал натягивать, но пальцы скользили, защёлки не слушались.             — Сал, открой, — голос Ларри теперь доносился из коридора. Он вошёл в квартиру? Дверь, наверное, осталась незапертой. — Ты чего творишь?       Сал наконец застегнул протез, пригладил волосы, чтобы закрыть края. Сердце колотилось так, что, казалось, вот-вот выпрыгнет.       Дверь в комнату была закрыта. Ларри не ломился, но голос звучал совсем близко.             — Сал, я знаю, что ты там. Открой.             — Зачем? — выдавил Сал, прислонившись лбом к двери. — Чего тебе?             — Поговорить надо.             — Не о чем.             — Сал...             — Не о чем, сказал!       Тишина. Потом Ларри произнёс тихо, но твёрдо:             — Я не уйду.       Сал закрыл глаза. В голове билась одна мысль: он видел меня без протеза. Видел. Теперь он знает. Теперь он будет смотреть иначе. Отвращение, жалость, брезгливость — всё это будет в его глазах, и я не вынесу.             — Ладно, — сказал Сал. Голос прозвучал глухо. — Сейчас.       Он открыл дверь.       Ларри стоял в коридоре, прислонившись плечом к стене. Руки в карманах, взгляд спокойный, но цепкий. Он смотрел на Сала — на протез, на волосы, закрывающие шрамы, на то, как Сал стоит, ссутулившись, будто пытается стать меньше.             — Можно войти? — спросил Ларри.       Сал отступил, пропуская.       Ларри вошёл в комнату, огляделся — впервые, наверное, видел это пространство, которое Сал никогда не показывал. Постеры, гитара в углу, баночка мази на столе. И зеркало на шкафу, завешенное тряпкой.       Он сел на край кровати. Сал остался стоять, скрестив руки на груди, глядя в пол.             — Сними его, — сказал Ларри.       Сал поднял голову.             — Что?             — Протез. Сними.       Сердце пропустило удар.             — Нет, — ответил Сал. — Ни за что. Никогда в жизни.             — Сал...             — Я сказал нет!       Ларри помолчал. Потом вздохнул и произнёс:             — Ты избегаешь меня. Резко, ни с того ни с сего. Всё было нормально, а потом — бац. Ты не смотришь на меня, не разговариваешь. Если я в подвале, ты уходишь. Что происходит?       Сал молчал. Он сжал челюсть, чувствуя, как внутри всё закипает — страх, гнев, отчаяние, которые некуда деть.             — Я спрашиваю, — голос Ларри стал твёрже. — Что с тобой?             — Ничего, — выдавил Сал. — Всё нормально.             — Не нормально. Я же вижу.             — Отвали, Ларри.             — Не отвалю.             — Отвали, сказал! — Сал почувствовал, как голос срывается. — Я не обязан перед тобой отчитываться!       Ларри встал. В два шага оказался рядом, схватил Сала за плечи и прижал к кровати — не больно, но крепко, заставляя смотреть в глаза.             — Да что с тобой, чёрт возьми? — голос Ларри дрожал от злости. — Ты сторонишься меня, хотя мы нормально стали общаться. Что за хуйня, Сал? А?       Сал рванулся, попытался вырваться:             — Отпусти, придурок!             — Скажи мне! — Ларри не отпускал. Его лицо было совсем близко, серые глаза горели. — Скажи, что я сделал, и я отстану.             — Ничего ты не сделал! — крикнул Сал. — Это я! Я сам! Ты здесь ни при чём!       Ларри ослабил хватку, но не отпустил полностью.             — Тогда в чём дело?       Сал отвернулся. Смотрел в стену, на постер с Nirvana, и чувствовал, как внутри всё рушится. Слова вертелись на языке, жгли, требовали выхода. Он хотел сказать. Хотел крикнуть: «Потому что я смотрю на тебя и не могу дышать! Потому что я думаю о тебе каждую ночь и ненавижу себя за это! Потому что я всю жизнь любил Эшли, а теперь... а теперь я не знаю, кто я!»       Но вместо этого он выдавил:             — Не скажу.       Ларри отпустил его. Отступил на шаг.             — Не скажешь? — переспросил он. Голос стал тихим, но в нём слышалась горечь.             — Нет, — прошептал Сал.       Ларри смотрел на него несколько секунд. Потом кивнул, развернулся и направился к двери.       У порога он остановился, не оборачиваясь.             — Знаешь, — сказал он. — Я думал, мы друзья. Настоящие. А ты... ты даже не доверяешь мне настолько, чтобы сказать, что болит.             — Ларри...             — Ладно, — он открыл дверь. — Если передумаешь — знаешь, где меня найти.       Дверь закрылась. Шаги в коридоре стихли.       Сал остался лежать на кровати, глядя в потолок. В горле стоял ком, который не проталкивался ни вдохом, ни выдохом. Он хотел закричать, разбить что-нибудь, выбежать следом, схватить Ларри за руку и сказать всё.       Но он просто лежал и смотрел, как на потолке тают вечерние тени.             Трус, — думал он. — Трус, который даже себе не может признаться.       Он закрыл глаза и провалился в темноту, где не было лиц, имён, чувств. Только пустота.       Но пустота не спасала.       Внутри, под слоями отрицания и страха, что-то росло. Что-то, что требовало выхода. И Сал знал: рано или поздно оно вырвется наружу. Вопрос только — какую цену придётся заплатить.