Ты первый кто...

      Запись заняла три вечера.       Тодд притащил в подвал микрофон на шаткой стойке, маленький звуковой интерфейс, ноутбук, который жужжал как рассерженное насекомое, и столько проводов, что Ларри пошутил: «Мы тут не музыку пишем, а бомбу собираем». Сал сидел на табурете, сжимая гитару, и чувствовал, как под протезом выступает пот.             — Просто играй, как в прошлый раз, — сказала Эшли. Она сидела на диване, поджав ноги, и смотрела на него с таким вниманием, будто от этого зависело что-то важное.             — Не как в прошлый раз, — поправил Тодд, крутя какую-то ручку на интерфейсе. — Лучше.       Сал начал.       Сначала было странно — микрофон стоял слишком близко, казалось, что он записывает не голос, а дыхание, шорох одежды, даже стук сердца. Но потом Сал закрыл глаза и представил, что он один. В своей комнате. Ночью. Никто не слушает.       Пальцы сами нашли струны. Голос сам нашёл ноты.       Он сыграл три дубля. На третьем Тодд поднял руку в победном жесте и сказал: «Есть». Сал открыл глаза и увидел, что Эшли улыбается, а Ларри... Ларри сидел в углу, положив подбородок на сложенные руки, и смотрел на него так, будто только что услышал не песню, а признание. Сал отвёл взгляд.       Сведение заняло ещё два дня. Тодд присылал ему черновики в мессенджере, Сал слушал в наушниках, лежа на кровати, и каждый раз внутри разливалось что-то горячее — неузнаваемое. Это был его голос, но обработанный, сжатый, уравновешенный. Словно кто-то взял его сумбурные чувства и упаковал их в аккуратную коробку.       Когда финальная версия была готова, Тодд выдохнул:             — Теперь надо это выложить.             — Куда? — спросил Сал.             — Везде, — просто ответил Тодд.       И они выложили. На все бесплатные площадки, какие нашлись. Тодд даже сделал простенькую обложку — чёрный фон и силуэт человека, который держит в руках маску. Сал не спрашивал, почему Тодд выбрал именно это. Ему было и так понятно.       В школе о песне заговорили через три дня.       Сначала Сал заметил, что в коридоре на него стали смотреть иначе. Не как на «парня с протезом» — а как на «того самого, который спел эту песню». Кто-то останавливался, чтобы послушать в наушниках, кто-то пересылал ссылку друг другу, перешёптываясь.             — Ты слышал трек? Это наш, из параллельного.             — Да ладно, тот самый? С лицом?             — Не называй его так, идиот. Он круто поёт.       Сал делал вид, что не замечает. Но внутри всё дрожало.       На третьей перемене к нему подошла миссис Гарсия — учительница биологии, которая курировала школьные мероприятия.             — Сал Фишер, я слышала вашу песню, — сказала она, поправляя очки. — Это невероятно талантливо. На следующей неделе школьный фестиваль талантов. Вы не хотите выступить?       Сал открыл рот, чтобы отказаться, но Эшли, возникшая рядом как по волшебству, уже отвечала:             — Он хочет. Обязательно.             — Эш... — начал Сал.             — Сал, — перебила она, и в её голосе была та самая дружеская твёрдость, которой он не умел противиться. — Ты должен. Твой голос должен звучать со сцены.       Он посмотрел на Ларри, который стоял в трёх шагах, прислонившись к стене. Ларри пожал плечами, но уголки губ дрогнули в улыбке.             — Не ссы, — сказал Ларри тихо, чтобы только Сал услышал. — Я буду в первом ряду.       Сал кивнул. И в этот момент снова поймал себя на мысли, что Ларри каким-то образом всегда оказывается рядом. Не навязчиво, не громко. Просто — стоит чуть поодаль, но так, что если обернуться, он уже там.       Трэвис не переставал прикалываться.       Но теперь его выходки стали какими-то... нервными. Словно он сам не понимал, зачем это делает, но не мог остановиться. Он больше не толкался — только бросал фразы в коридоре, когда мимо проходили другие.             — Эй, певец! Спой про свою железную рожу, а?       Или:             — Девчонки тащатся от уродов? Время странное пошло.       Сал не реагировал. Но каждый раз, когда это случалось, Ларри оказывался рядом. Не вмешивался — просто вставал между ними, не глядя на Трэвиса, и продолжал разговор с Салом, будто ничего не происходит. И Трэвис отступал, сверкнув глазами.             — Зачем он это делает? — спросил однажды Сал.             — А я знаю? — Ларри пожал плечами. — Может, у него жизнь дерьмовая. Но это не значит, что можно быть мудаком.       Сал хотел сказать, что ему не нужна защита. Но слова застряли в горле. Потому что защита — это было то, чего он не знал с тех пор, как проснулся в больнице. И теперь, когда она появилась, он не хотел отказываться.       Записка лежала у его шкафчика.       Сал заметил её случайно — смятый листок, засунутый в щель между дверцей и корпусом. Будто тот, кто его оставил, сначала хотел выбросить, но потом передумал. Или торопился.       Сал развернул бумагу.       Почерк был корявый, с нажимом, буквы прыгали вверх-вниз.             «Слушай, Фишер. Я знаю, что вёл себя как мудак. Но мне нужно сказать. Ты мне нравишься. Не смейся, блять. Я сам не понимаю. Может, с головой проблемы. Отец в церкви каждое воскресенье говорит, что это грех. Я пытался не думать, но когда ты поёшь, я... Короче, я дебил, который не умеет по-другому. Не надо никому говорить. Пожалуйста. Трэвис».       Сал прочитал это дважды. Трижды. Четырежды.       Потом прислонился спиной к шкафчику и закрыл глаза. Внутри всё перемешалось — удивление, неловкость, странное тепло, которое он не хотел в себе замечать. И смех. Какой-то нервный, истерический смех, который он с трудом подавил.             — Это что за херня? — прошептал он себе под нос.       В кармане завибрировал телефон. Сал посмотрел на экран — сообщение от Трэвиса. Они никогда не переписывались. Сал даже не знал, откуда у Трэвиса его номер.             «Ты нашёл?»       Сал минуту смотрел на экран. Потом сфотографировал записку и отправил ему же.             «Трэвис, это что?»       Три точки загорелись, погасли, загорелись снова.             «Блять. Ты всё же его нашёл».             «Да. Объясни».       Долгая пауза. Сал уже думал, что ответа не будет, но телефон снова дрогнул.             «Можешь прийти после школы к скамейкам у парка? Не хочу, чтобы кто-то видел».       Сал закусил губу. Он должен был отказаться. Это было логично — после всего, что Трэвис делал, после всех унижений. Но пальцы уже набирали ответ.             «Ладно».       Трэвис сидел на скамейке, сгорбившись, и комкал в руках пустую пачку из-под чипсов. Увидев Сала, он вскочил, потом сел обратно, потом снова вскочил.             — Сядь ты, — сказал Сал. Голос звучал спокойнее, чем он чувствовал.       Трэвис сел. Сал сел рядом — но на расстоянии. Достаточно, чтобы слышать друг друга, но не касаться.             — Я не знаю, что на меня нашло, — начал Трэвис. Он не смотрел на Сала — только на свои руки, которые всё ещё мяли пустую пачку. — Я вообще не понимаю. Ты парень. У тебя эта штука на лице. А я... — Он запнулся. — Я смотрю на тебя, как ты играешь, как ты с этими своими друзьями... И у меня внутри всё переворачивается. Я злюсь. На себя. На отца. На весь этот чёртов город.             — Поэтому ты меня задирал? — спросил Сал.             — Я думал, если буду тебя ненавидеть, это пройдёт, — голос Трэвиса стал тише. — Не прошло. Только хуже стало. Я каждую ночь думаю о тебе, и мне хочется провалиться сквозь землю.       Сал молчал. В голове было пусто, как в комнате без мебели.             — Отец у меня в церкви старейшина, — продолжил Трэвис. — Каждое воскресенье про грех содомский. А я... я не могу. Я пытался с девчонками, но меня к ним не тянет. А ты — первый парень, на которого я... — Он не договорил, сжал челюсть так, что желваки заходили.       Сал смотрел на него. На этого огромного парня, который сейчас выглядел меньше, чем когда-либо. Внутри шевельнулось что-то, похожее на жалость, но не совсем. Понимание. Слишком хорошо он знал, каково это — не вписываться в рамки, которые мир для тебя приготовил.             — Я никому не скажу, — произнёс Сал. Тихо, но твёрдо.       Трэвис наконец поднял глаза. В них стояло что-то мокрое, но он не плакал — только сглотнул и кивнул.             — Если можно... — голос сорвался. — Может, будем... ну, не враги? Просто...             — Дружить? — закончил за него Сал.             — Ага. Если ты, конечно, сможешь простить. Я был мудаком. Полным.       Сал выдохнул. Это было странно — сидеть рядом с человеком, который месяц назад толкал его в спину, и слышать от него такие слова. Но мир вообще был странным местом.             — Ладно, — сказал Сал. — Дружить так дружить. Но если ты снова начнёшь...             — Не начну, — перебил Трэвис с такой поспешностью, что Сал едва не улыбнулся.             — И ещё, — добавил Сал, вставая. — Записку... сожги или что. Не надо, чтобы кто-то нашёл.       Трэвис кивнул. Сал уже сделал несколько шагов, когда услышал:             — Фишер. Сал. Твоя песня... она правда классная.       Сал не обернулся. Но внутри что-то потеплело.       В подвале Тодд первым нарушил молчание.             — Ты серьёзно? — спросил он, поправляя очки, которые сползли на нос от удивления. — Трэвис? Который тебя месяц задирал?             — Он же тебя чуть до стены не приложил! — возмутилась Эшли.       Сал сидел на диване, обхватив колени руками, и ждал, пока буря уляжется.             — Он не выбирает, кем его тянет, — сказал Сал. — И он извинился. По-настоящему.             — Извинениями не загладить то, что он делал, — Эшли скрестила руки на груди, но в голосе уже не было злости — скорее тревога.             — Я не говорю, что мы теперь лучшие друзья, — ответил Сал. — Но он попросил не враждовать. И я согласился.       Тодд присвистнул:             — Жёстко. У нас теперь в компании засланец от футбольной команды.             — Никакой он не засланец, — отозвался из угла Ларри.       Сал поднял голову. Ларри сидел на старом ящике, облокотившись спиной о стену, и крутил в руках гитарный медиатор. Его лицо было спокойным, но Сал заметил — уголки губ опущены чуть сильнее обычного.             — Ты что думаешь? — спросил Сал.       Ларри пожал плечами:             — Думаю, каждый имеет право на второй шанс. Если он реально понял, что был козлом — почему нет. Но на всякий случай буду держать его в поле зрения.             — О, наш защитник, — усмехнулся Тодд. — Рыцарь в драных кедах.             — Заткнись, — беззлобно бросил Ларри, но в его взгляде, обращённом к Салу, было что-то, что заставило Сала надолго задержать на нём глаза.       Эшли первой начала смеяться. Потом Тодд. Потом даже Сал улыбнулся, а Ларри только качнул головой, пряча улыбку.       В подвале снова стало тепло. Но Сал не мог избавиться от ощущения, что после этого разговора что-то сдвинулось. Особенно в том, как Ларри смотрел на него.       В последующие дни Сал замечал это снова и снова.       Они оставались вдвоём чаще обычного. То Тодду нужно было уйти по делам, то Эшли задерживалась на тренировке. И тогда Ларри и Сал просто сидели в подвале или гуляли по городу, слушая музыку в наушниках, разделённых на двоих.       Ларри показывал ему странные группы — с гитарными риффами, от которых закладывало уши, и текстами, которые хотелось разбирать на цитаты. Сал отвечал тем же — ставил ему свои демки, которые писал по ночам.             — Это про Эшли? — спросил как-то Ларри, когда Сал закончил новую мелодию.       Сал замялся.             — Про всё сразу, — ответил он. — Про то, как не понимаешь себя.       Ларри кивнул. Не стал уточнять. Просто протянул наушник обратно.       И в эти моменты — когда их плечи почти касались, когда Сал чувствовал чужое дыхание в тишине между треками — внутри него что-то начинало вибрировать. Как струна, которую задели нечаянно.       Сначала он не придавал этому значения. Друзья же. Нормально, когда с другом хорошо.       Но однажды ночью, лёжа в кровати и глядя в потолок, Сал вдруг понял.       Сердце колотилось так, будто он бежал марафон. А в голове крутилось лицо Ларри. Не Эшли. Ларри.             — Как так, — прошептал он в пустоту. — Я всю жизнь — если это можно назвать жизнью — любил Эшли. А сейчас...       Он сел на кровати, схватился за волосы.             — Что за дичь, блять.       Это было неправильно. Не так. Он же был влюблён в Эшли годами — её улыбка, её смех, её доверие. Это было понятно, привычно, больно, но правильно. А Ларри? Ларри — это... это вообще откуда?       Сал спустил ноги на пол. В комнате было душно. Он вышел в коридор, прошёл в ванную, включил воду.       В зеркале — он знал — отразится его лицо. То, которое он прятал. Сейчас ему было плевать.       Он снял протез.       Защёлки щёлкнули привычно. Пластик остался на полочке. Сал убрал волосы со лба, зачесал их назад и посмотрел на себя.       Рубцовая ткань тускло блестела под светом лампы. Впадина, натянутая кожа, единственный глаз, смотрящий из этого хаоса. Сал намочил лицо водой — холод обжёг шрамы, заставил дышать глубже.       Дверь скрипнула.             — Сал?       Отец стоял на пороге, в домашней футболке, сонный, но уже насторожённый.       Сал инстинктивно закрыл лицо руками.             — Пап, не смотри. Я...       Генри не стал говорить лишних слов. Он подошёл, отвёл руки сына от лица и обнял. Крепко. Так, что Сал уткнулся носом в отцовское плечо.             — Всё нормально, — сказал Генри. Голос был низкий, спокойный, как в тот раз, когда он учил Сала первым аккордам. — Ты мой сын. Я люблю тебя таким, какой ты есть.             — Со шрамами? — выдохнул Сал в его футболку.             — Со шрамами, — подтвердил отец. — И тем более. Не надо стесняться нас с мамой. Мы с твоего детства привыкли к твоему лицу. Можешь не носить протез, когда не хочешь.       Сал замер. Потом кивнул.       Когда отец вышел, Сал долго стоял перед зеркалом. Потом достал резинку из ящика — ту, которой мать завязывала волосы, когда готовила — и собрал волосы в хвост.       Впервые за много лет он увидел своё лицо целиком.       И не отвёл взгляд.       Это стало началом.       Сал начал смотреть на себя иначе. Он разрешил себе не надевать протез дома — родители не делали из этого события, только мать однажды погладила его по щеке и улыбнулась. Он начал экспериментировать с внешностью: убрал волосы со лба, потом снова отпускал, пробовал разные причёски. Всё равно лицо было тем же. Но он, кажется, начинал его принимать.       Вместе с этим пришло и другое.       Он думал о Ларри. Не как о друге — как о ком-то, кто заставляет сердце биться чаще. И это было так же пугающе, как смотреть на себя в зеркало без протеза.             Может, я всегда таким был? — думал Сал. — Может, Эшли была просто... безопасной? Девочка, которую я никогда бы не получил, и поэтому мог любить её вечно, ничего не делая?       Ответа не было.       Он лежал на кровати, слушая свои же песни, и чувствовал, как мир трещит по швам.             — Я записал песню, — сказал Сал за ужином.       Диана поперхнулась чаем. Генри опустил вилку.             — Записал? — переспросила мать. — В смысле... настоящую?             — Тодд помог. Мы выложили её в интернет.       Родители переглянулись. Диана первой нашла телефон, застучала по экрану.             — Как называется?             — «Стекло», — ответил Сал.       Они слушали в тишине. Диана сидела, прижав телефон к уху, Генри склонился рядом, чтобы слышать. Сал смотрел на свои руки и ждал.       Когда песня закончилась, Диана отложила телефон. Глаза у неё блестели.             — Салли... — начала она.             — Я знаю, — перебил он. — Там про всё. Про боль. Про лицо. Про... про то, что я не понимаю, кто я.       Генри откашлялся:             — Сын, мы всегда знали, что ты пишешь. Слушали за дверью. И... мы гордимся тобой.             — Очень гордимся, — добавила Диана. — Ты превратил свою боль в... в это. В музыку. В то, что трогает людей.       Сал поднял глаза:             — Вы не злитесь? Что я не говорил?             — Мы всегда здесь, — Генри положил руку на его плечо. — Если нужен совет — мы рядом. Всегда.       Диана обошла стол и обняла сына, не обращая внимания, что протез сейчас не на месте, что шрамы видны, что он выглядит не так, как «нормальные» дети. Она обнимала его — своего мальчика, который выжил, который играет на гитаре, который пишет песни, которые заставляют плакать незнакомых людей.             — Твой голос, — сказала она тихо, — самый красивый, что я слышала.       Сал закрыл глаза и позволил себе поверить.