Ты первый кто...

      Сал проснулся от того, что солнце било прямо в лицо.       Он лежал в кровати, укрытый одеялом, которое точно не натягивал сам — кто-то заботливо поправил его, пока он спал. В комнате пахло кофе и тостами. Обычное утро. Но ничего обычного в этом дне не было.       Он сел, провёл рукой по лицу. Протез был на месте — кто-то надел его, пока он спал? Или он сам, сквозь сон, автоматически? Сал не помнил. Помнил только, как плакал на коленях у матери, как отец сжимал его плечо, как музыка играла на повторе.             Ты первый кто…       Он выдохнул, заставил себя подняться.       В коридоре пахло кофе сильнее. Сал прошёл на кухню и замер в дверях.       Диана и Генри сидели за столом. Перед ними — две чашки, тарелка с тостами, масло, джем. Никто не ел. Они просто сидели, смотрели в свои кружки и молчали. Услышав шаги, оба подняли головы.             — Салли, — Диана встала. — Ты как?       Он не знал, как ответить на этот вопрос. Внутри было пусто, но эта пустота гудела, как струна, которую задели и забыли приглушить.             — Садись, — Генри подвинул стул. — Позавтракай.       Сал сел. Посмотрел на тост, на масло, которое начинало таять от тепла. Есть не хотелось.             — Мам. Пап, — начал он и запнулся. Слова встали поперёк горла.       Они ждали.             — Я… простите. — Сал сжал пальцы в кулаки, чтобы не дрожали. — Что не сказал вам. В песне… вам и так всё понятно. Но я мог сказать раньше. Вернее, должен был. Я понимаю.       Он посмотрел на отца. Генри сидел, сцепив руки на столе, лицо серьёзное, непроницаемое. Сал знал этот взгляд — отец так смотрел, когда ждал продолжения.             — Пап, — голос Сала дрогнул. — Я знаю, ты, наверное… меня убьёшь.             — Что? — Генри выпрямился.             — Ну, — Сал сглотнул. — Я понимаю. Узнать вот так, в песне, на глазах у всей школы. Это, наверное, бесчеловечно с моей стороны. Я должен был сказать вам первым. А вы… вы узнали из интернета, как все.       Он опустил голову и уставился в столешницу, готовясь к тяжёлому разговору.       Тишина затянулась.             — Сал, — голос отца был низким, но не сердитым. — Посмотри на меня.       Сал поднял глаза. Генри смотрел на него не с гневом. С болью. Но не обидой — какой-то другой, глубокой, которая жила в нём с того дня, как они привезли сына из больницы.             — Я не собираюсь тебя убивать, — сказал Генри. — Никогда не собирался. Даже не думай об этом.ы             — Но песня…             — Песня красивая, — перебил отец. — Очень красивая. И я… мы гордимся, что ты смог её написать.       Сал моргнул. Он не ожидал этого.             — Правда? — выдохнул он.             — Правда, — подтвердила Диана. Она села рядом, взяла его руку в свои. — Салли, мы не то чтобы… Мы не злимся. Скорее…       Она запнулась, подбирая слова. Генри пришёл на помощь:ы             — Мы нейтральны.             — Что? — Сал не понял.             — Нейтральны, — повторил Генри. — В смысле… мы не против. Мы вообще не имеем права быть против. Это твоя жизнь, твои чувства. Мы просто хотим, чтобы ты был счастлив.       Диана кивнула, но потом лицо её дрогнуло, и она добавила быстро, словно боясь, что слова вырвутся без спроса:             — Хотя, наверное, это звучит так, будто мне всё равно. Но это не так, я просто… я не знаю, как правильно сказать. Счастлив и хорошо — это главное. Вернее…       Она замолчала, поняв, что запуталась окончательно.             — Мам, — Сал слабо улыбнулся. — Я понял.             — Прости, Салли, — она сжала его руку. — Я не хотела сказать, что мне всё равно. Мне далеко не всё равно. Просто… для нас важно, чтобы ты был собой. Каким бы ты ни был.       Сал кивнул. В горле снова встал ком, но он не позволил слезам прорваться. Не сейчас.             — Он не приходил? — спросил он. — Не звонил? Ни записки, ничего?       Диана и Генри переглянулись.             — Нет, — тихо сказала мать. — Ничего.       Сал уронил голову на сложенные руки на столе. Лицо спрятал в локтях. Плечи дрогнули.             — Ничего, — повторил он глухо. — Вообще ничего.             — Салли… — начала Диана.             — Сука, — прошептал он. Не громко, но отчётливо.       Диана вздрогнула, но ничего не сказала.       Сал поднялся из-за стола, не глядя на родителей.ы             — Я есть не буду. Извините.       Он ушёл в свою комнату и закрыл дверь. Лёг на кровать, уставился в потолок, чувствуя, как внутри разрастается пустота, которая гудела всё громче.       Генри сидел за столом, сжимая кружку с остывшим кофе.             — Я съезжу, — сказал он, не глядя на жену.       Диана подняла голову. В её глазах стояла тревога.             — Генри…             — Я просто поговорю с ним, — перебил он. — Узнаю, что происходит. Нельзя, чтобы он так оставался.             — А если он не захочет говорить?       Генри посмотрел на закрытую дверь комнаты сына.             — Тогда я просто пойму, что он вообще жив. И что он видел песню. Потому что не видеть её он не мог.       Он встал, надел куртку, взял ключи.             — Я скоро.       Дверь за ним закрылась.       Диана осталась одна в тишине кухни. Посидела минуту, потом встала, подошла к комнате Сала и тихонько постучала.             — Салли? Можно войти?       Ответа не было. Она открыла дверь.       Сал лежал на кровати, лицом к стене, свернувшись калачиком.             — Отец уехал, — сказала Диана, садясь на край кровати. — Сказал, что скоро будет.             — За Ларри? — голос Сала был приглушённый, безразличный.             — Думаю, да.       Сал не ответил. Диана помолчала, потом положила руку ему на плечо.             — Салли, тебе бы принять душ. Освежиться. Может, станет легче.             — Твою мать, — выдохнул Сал и тут же добавил: — Прости, мам. Не хотел при тебе…             — Всё хорошо, — мягко сказала Диана. — Я понимаю.       Сал сел на кровати, провёл руками по лицу, поправил волосы, упавшие на протез. Посмотрел на мать. Её глаза были красными — она плакала, пока он не видел.             — Мам, — сказал он. — Только, пожалуйста, не надо… в ванной. Я ничего не сделаю.       Диана замерла.             — Я не боялась, — сказала она, хотя оба знали, что это неправда.             — Боялась, — поправил Сал. — И правильно делала. Но сейчас не надо. Я правда не буду. Обещаю.       Он встал, обнял её. Коротко, но крепко.             — Я в душ.       В ванной Сал долго стоял под водой, закрыв глаза и чувствуя, как струи бьют по лицу, по протезу, по шрамам. Он знал, что надо снять его — промыть кожу, дать ей отдохнуть. Но сегодня не мог. Слишком уязвимым он был без этой пластиковой защиты.       Он просто стоял и смотрел, как вода стекает по кафелю, унося с собой остатки вчерашнего дня.             Почему ты не подошёл?       Вопрос бился в голове, как запертая птица.             Я спел это для тебя. Перед всеми. Я рискнул всем. А ты даже не подошёл.       Он сжал кулаки, упёрся лбом в холодную стену.             Может, он не хочет меня видеть. Может, ему противно. Может, он просто не такой. И я всё испортил.       Из душа он вышел, когда кожа уже начала морщиться от воды. Завернулся в халат, посмотрел на своё отражение в запотевшем зеркале. Размазал ладонью влагу — увидел размытое лицо, протез, влажные волосы, прилипшие ко лбу.             — Что теперь? — спросил он у себя.       Отражение не ответило.       В комнате Сал сел на кровать, обхватив колени руками. Ждал.       За окном медленно тянулось утро. Где-то лаяла собака, проехала машина, кто-то разговаривал на лестничной клетке. Обычная жизнь, которая не остановилась из-за того, что у него внутри всё рухнуло.       Через час хлопнула входная дверь.       Сал вскочил, но не вышел. Стоял у двери, прижавшись ухом к дереву, слушал.       Шаги в коридоре. Голос отца — приглушённый, усталый. Мать что-то спросила. Ответа Сал не разобрал.       Потом шаги приблизились. Дверь в его комнату приоткрылась.       Генри заглянул внутрь. Лицо у него было уставшее, но спокойное.             — Сал, — сказал он. — Я съездил к нему.ы       Сал замер.             — И?       Генри зашёл в комнату, закрыл за собой дверь. Сел на стул у стола, положил руки на колени.             — Я поговорил с его матерью. Ларри дома. Он… он не в себе. Она говорит, что он не спал всю ночь, слушал твою песню на повторе и не отвечал на вопросы.       Сал опустился на кровать. Сердце колотилось где-то в горле.             — Он… что-нибудь сказал?             — Самому Ларри я не позвонил, — ответил Генри. — Его мать сказала, что он пока не готов разговаривать. Попросила дать ему время.             — Время, — повторил Сал глухо. — Сколько? Ещё полгода?       Генри промолчал.       Сал закрыл лицо руками.             — Пап, я не понимаю. Я сказал всё. Я спел это перед всей школой. Что ещё от меня нужно? Выложить сердце на тарелке?             — Может, ему нужно не твоё сердце на тарелке, — тихо сказал Генри. — Может, ему нужно своё собрать.       Сал поднял голову.       Отец смотрел на него серьёзно, но мягко.             — Я не знаю, что у него в голове, сын. Но я видел его мать. Она сказала, что он никогда не говорил ей о таких вещах. Никогда. И теперь он напуган. Не тобой — собой.             — Но я…             — Ты сделал то, что должен был, — перебил Генри. — Ты сказал правду. Это больше, чем делают многие за всю жизнь. А что будет дальше — не в твоих руках.       Сал сидел, сжимая край одеяла, и чувствовал, как внутри медленно отпускает — не до конца, но хоть немного. Отец был прав. Он сказал. Он сделал. Остальное — не его.             — Спасибо, пап, — прошептал он.       Генри встал, подошёл, положил руку на плечо сына.             — Если захочешь поговорить — мы здесь. Всегда.       Он вышел, прикрыв дверь.       Сал остался один. Выдохнул, посмотрел в окно, где солнце уже поднялось высоко, заливая комнату светом.       Он не знал, что будет дальше. Не знал, придёт Ларри или нет, захочет говорить или предпочтёт сделать вид, что ничего не было. Не знал, как жить с этим новым знанием о себе — о том, что он может любить не так, как думал.       Но одно он знал точно.       Он больше не будет молчать.