Ты первый кто...

      Он сидел в третьем ряду, с краю, и знал, что это ошибка.       Ларри всегда садился с краю. Так легче было уйти, если станет слишком душно, слишком шумно, слишком много. Сегодня было слишком много всего: выпускной, сотни людей, цветы, шарики, учителя с фальшивыми улыбками, родители, которые делали вид, что гордятся. Его мать, Лиза, сидела двумя рядами позади, и он чувствовал её взгляд на своём затылке.       Но настоящая ошибка была в том, что он пришёл сюда вообще.       Он знал, что Сал будет выступать. Тодд обронил это за неделю, в подвале, когда Ларри случайно зашёл за забытой гитарой. «Сал записал новую песню, будет играть на выпускном». Тодд сказал это так, будто ничего особенного, но в его глазах Ларри прочитал предостережение. Или вызов.       Он мог не прийти. Мог остаться дома, включить музыку погромче, сделать вид, что этот день ничего не значит. Но он пришёл. Потому что за полгода молчания он научился не смотреть на Сала, но так и не научился не быть там, где Сал может его увидеть. Или не увидеть.       Ведущий объявил номер. Сал вышел на сцену, и у Ларри перехватило дыхание.       Он не прятал лицо. Волосы убраны в хвост, протез открыто блестит под светом софитов. И он смотрел прямо в зал — не отводил взгляда, не прятал глаза. Ларри знал этот взгляд. Сал всегда отводил глаза, когда ему было неловко. Сейчас он не отводил.             Он ищет меня, — подумал Ларри и почувствовал, как внутри всё сжалось.             — Эта песня для одного человека, — сказал Сал в микрофон. — Он знает, если слышит.       И заиграл.       Ларри не узнал мелодию с первых нот. Она была не похожа на то, что Сал играл раньше — не грязный рок, не надрывная баллада. Что-то прозрачное, как вода, и такое же неизбежное. Слова падали в тишину, и каждое попадало прямо в грудь.             Ты первый кто             Не хотел нравиться мне       Ларри замер. Он сидел, сжавшись, чувствуя, как соседние кресла вибрируют от чужого дыхания. Люди вокруг затихли — даже те, кто болтал в телефонах, подняли головы.             Ты первый кто             Не играл чужую роль       Он хотел встать. Хотел уйти, выбежать, спрятаться в туалете и не выходить, пока всё не кончится. Но ноги не слушались. Он смотрел на Сала, на его пальцы на струнах, на его лицо — открытое, незащищённое, без масок. И не мог пошевелиться.             Ты первый кто             Нарисовал на мне любовь       Внутри что-то оборвалось. Ларри вдруг понял, что этот человек, этот парень с протезом и шрамами, которого он полгода избегал, которого он боялся даже взглядом коснуться, — этот человек поёт о нём. Перед всей школой. Перед учителями, перед родителями. Перед его матерью, которая сидит в двух рядах позади.             Он не может, — подумал Ларри. — Он не должен. Это же... Это неправильно. Меня не должно быть в этой песне.       Но Сал продолжал петь, и голос его ломался, и слёзы текли по щекам, и когда он упал на колени посреди сцены, Ларри почувствовал, как кто-то вырвал сердце из груди, сжал его и бросил обратно.       Он сидел, вцепившись в подлокотники кресла, и смотрел, как занавес закрывает Сала. Аплодисменты взорвались, но он их не слышал. Он смотрел на опустевшую сцену и чувствовал, как внутри всё рушится, как песок сквозь пальцы.       Он должен был подойти. Должен был встать, пойти за кулисы, сказать что-то — что угодно, только чтобы этот парень перестал плакать на сцене в одиночестве.       Но он не встал.       Он остался сидеть, когда толпа хлынула к выходу, когда Эшли и Тодд бросились к сцене, когда знакомые хлопали его по плечу и говорили: «Ничего себе, Ларри, ты слышал? Это было мощно». Он кивал, не разжимая губ.       А потом он увидел Сала.       Тот вышел из-за кулис, всё ещё с гитарой, лицо красное, опухшее от слёз. Люди окружили его, кто-то аплодировал, кто-то задавал вопросы. Сал отвечал коротко, не глядя ни на кого. А потом поднял голову и посмотрел прямо на Ларри.       Ларри не двинулся с места.       Он стоял у колонны, прислонившись плечом к холодному камню, и смотрел. Всё, что он мог — смотреть. Потому что если бы он сделал шаг, если бы подошёл ближе, он бы сломался. Раскрошился на миллион кусков, которые никто не сможет собрать.       Сал ждал. Ларри видел это — как напряжены его плечи, как пальцы сжимают гриф гитары. Ждал одну секунду, две, три.       Ларри развернулся и пошёл прочь.       Он не оборачивался. Он шёл быстро, почти бежал, и слышал, как в груди колотится сердце, как кровь шумит в ушах. На улице он свернул за угол и прислонился спиной к стене, тяжело дыша.             — Трус, — сказал он себе. — Трус, дебил, идиот.       Он не плакал. Он не мог. Всё внутри застыло, сжалось в ледяной ком.       Домой он шёл пешком, хотя можно было на автобусе. Нужно было время, чтобы прийти в себя. Но время не помогало. В голове крутились слова песни, строчка за строчкой, как заевшая пластинка.             Ты первый кто             Не хотел нравиться мне       Он открыл дверь ключом и сразу понял, что мать дома. В коридоре горел свет, из кухни пахло ромашкой — она заваривала чай, когда нервничала.             — Ларри? — голос Лизы донёсся из гостиной. — Ты вернулся?       Он не ответил. Прошёл в свою комнату, закрыл дверь и сел на кровать, глядя в стену.       Через минуту в дверь постучали.             — Ларри, можно войти?             — Не сейчас, мам.       Пауза.             — Я слышала песню, — сказала Лиза тихо. — Все слышали.       Ларри закрыл глаза.             — Пожалуйста, не сейчас.             — Хорошо, — она помолчала. — Я на кухне. Если захочешь поговорить.       Шаги удалились.       Ларри лёг на кровать, уставился в потолок. В кармане завибрировал телефон. Он достал, посмотрел на экран. Сообщения от Тодда: «Ты как?», от Эшли: «Ларри, если хочешь поговорить...», от нескольких знакомых: «Это про тебя?», «Чувак, ты видел?».       Он выключил телефон и бросил на тумбочку.       Потом открыл ноутбук, нашёл запись. Песня уже была выложена на всех площадках, с обложкой, которую Тодд нарисовал — чёрный фон, силуэт с маской в руках. Ларри нажал play.       Голос Сала заполнил комнату. Он слушал раз, второй, третий. Слова врезались в память, въедались под кожу. Он закрыл глаза и представил, как Сал поёт это в подвале, в их подвале, где они сидели вдвоём, слушая музыку в наушниках, разделённых на двоих. Когда их плечи почти касались. Когда Сал смотрел на него и не отводил взгляд.             Почему я не понял тогда?       Потому что не хотел. Потому что боялся. Потому что если бы понял, пришлось бы что-то делать. Пришлось бы признать, что всё то, что он чувствовал, когда Сал улыбался, когда Сал играл на гитаре, когда Сал смотрел на него своими глазами — это не дружба. То, от чего мать молча отводила глаза, когда Ларри в пятнадцать лет спросил: «Мам, а если я не хочу встречаться с девочками?»       Она тогда долго молчала, потом сказала: «Ты ещё маленький, не думай об этом». И они больше не возвращались к этому разговору.       А он старался не думать. Думал об учёбе, о музыке, о том, как починить старый усилитель. Думал о чём угодно, только не о том, почему ему не хочется целовать девчонок, зато хочется сидеть рядом с парнем в длинных волосах, который прячет лицо за протезом.       А потом Сал запел. И все стены, которые Ларри строил годами, рухнули в одну секунду.       Он слушал песню в наушниках, лёжа на кровати, и впервые за долгое время позволил себе заплакать. Тихо, сжимая подушку, чтобы мать не услышала.       Утро началось с того, что Лиза заглянула в комнату.             — Ты не спал? — спросила она, увидев его сидящим на кровати с красными глазами.             — Спал, — соврал он.       Она не поверила, но не стала спорить. Принесла кофе, села на край кровати.             — Ларри, — начала она осторожно. — Эта песня... Она о тебе?       Он молчал, сжимая кружку.             — Ты можешь мне сказать. Я не буду злиться.             — Я не знаю, — выдавил он. — Не знаю, мам.       Она помолчала, потом взяла его руку в свои.             — Я видела, как ты смотрел на него. На Сала. Все эти месяцы.       Ларри поднял голову. Лиза смотрела на него спокойно, без осуждения. Только устало — как смотрела всегда, когда речь заходила о вещах, которые она не могла изменить.             — Я боялся, — сказал Ларри. — Боялся, что если подойду, если скажу что-то, то всё сломаю. Или себя сломаю. Я не знал, что с этим делать.             — А теперь?             — Теперь он спел это перед всей школой. А я даже не подошёл к нему после выступления.             — Почему?       Ларри опустил голову.             — Потому что если бы я подошёл, я бы не смог притворяться. Никогда.       Лиза молчала долго. Потом встала, обняла его — как в детстве, когда он падал с велосипеда и сдирал коленки.             — Ты не должен притворяться, — сказала она тихо. — Никогда не должен. Я не знаю, как правильно, и я, наверное, многое делала неправильно. Но я хочу, чтобы ты знал: я тебя люблю. Любого.       Ларри прижался к ней, чувствуя, как снова наворачиваются слёзы.             — Я не знаю, что делать, — прошептал он.             — Может, для начала просто поговорить с ним? — предложила Лиза. — Объяснить. Он ведь... он заслуживает хотя бы этого.ы       Ларри кивнул, не поднимая головы.       Они так и сидели, когда в дверь позвонили.       Лиза пошла открывать. Ларри остался в комнате, прислушиваясь. Голоса в коридоре — мать и кто-то чужой, взрослый мужской. Потом Лиза позвала:             — Ларри, к тебе пришли.       Он вышел. В прихожей стоял мужчина — высокий, с усталым лицом и тёмными кругами под глазами. Ларри узнал его. Видел мельком, когда забирал Сала из школы. Отец Сала. Генри.             — Здравствуй, Ларри, — сказал Генри. Голос у него был спокойный, но Ларри чувствовал, как тот разглядывает его — изучает, оценивает.             — Здравствуйте, — ответил Ларри. Сердце колотилось где-то в горле.             — Я ненадолго, — сказал Генри. — Просто хотел спросить... Ты слушал песню?       Ларри кивнул.             — И что ты думаешь?             — Я... — Ларри сглотнул. — Я не знаю. Это... это сильно.       Генри посмотрел на него долгим взглядом. Потом кивнул, будто услышал то, что хотел.             — Сал сейчас дома. Он... ему тяжело. Я не прошу тебя ничего решать прямо сейчас. Но если ты когда-нибудь захочешь поговорить с ним — он будет рад.       Он помолчал, потом добавил тише:             — Он ждал тебя вчера. Очень ждал.       Ларри опустил глаза. В горле стоял ком.             — Я не могу... — начал он.             — Можешь не сейчас, — перебил Генри. — Просто знай. Он не злится. Он просто... не знает, что делать.       Генри попрощался с Лизой и ушёл.       Ларри закрылся в комнате, сел на кровать, обхватив голову руками.             Он ждал меня. Я не пришёл. А он всё равно ждал.       Он взял телефон, включил, нашёл диалог с Салом. Последнее сообщение было отправлено полгода назад, ещё до того, как они перестали разговаривать. Короткое: «Скинь ссылку на тот трек». Ответ Сала: «Ок».       Ларри смотрел на экран, набирал сообщение, стирал, набирал снова.             «Сал, мне нужно тебе кое-что сказать» — нет. Слишком официально.             «Прости, что я не подошёл» — мало. Не объясняет ничего.             «Я боюсь» — правда. Но разве этого достаточно?       Он отложил телефон, не отправив ничего.       Потом снова открыл ноутбук, включил песню. Голос Сала заполнил комнату, и Ларри закрыл глаза, чувствуя, как слова обволакивают его, сжимают, не дают дышать.       Ты первый кто       Не хотел нравиться мне       Он вспомнил, как впервые увидел Сала в школьном коридоре. Как тот стоял у шкафчика, пряча лицо за волосами, и казался таким хрупким, таким закрытым, что Ларри захотелось подойти, просто чтобы убедиться, что этот человек существует. Он тогда не понял этого желания. А теперь понимал.       Он вспомнил, как Сал играл в подвале, как его голос дрожал на высоких нотах, как пальцы бегали по струнам. Как они сидели в наушниках на двоих, и Сал улыбался, когда звучала любимая песня. Как Сал смотрел на него, когда думал, что Ларри не видит.             А я видел. Я всегда видел. Просто боялся назвать это.       Он включил песню снова. И снова. И снова.       За окном давно стемнело, когда Ларри наконец нашёл в себе силы взять телефон. Он открыл диалог с Салом и написал одно слово:             «Привет».       Отправил.       Сел, сжимая телефон в руках, и ждал.