Ты первый кто...

      На следующее утро Сал проснулся от того, что солнце светило прямо в лицо. Он потянулся, чувствуя, как тело отозвалось приятной тяжестью — воспоминания вчерашнего дня, смех за ужином, рука Ларри на его руке, его пальцы, переплетённые с его пальцами. Он улыбнулся в подушку, потом открыл глаза и замер.       Протез лежал на тумбочке. Он снял его перед ужином и так и не надел. Всё лицо было открыто — шрамы, впадина, рубцовая ткань. И он спал так всю ночь. Впервые за много лет.       Сал сел на кровати, потянулся к зеркалу на шкафу. Осторожно, как будто боясь испугать отражение, посмотрел на себя. Обычное утро. Обычное лицо. Его лицо.             — Нормально, — сказал он вслух, проверяя, как звучит. Голос не дрогнул.       В дверь постучали.             — Салли, завтрак готов, — голос Дианы.             — Сейчас, мам.       Он надел протез — быстро, привычным движением, — но перед этим задержал взгляд на своём отражении на пару секунд дольше, чем обычно. Может быть, завтра он снова попробует не надевать. А может, через неделю. Или когда будет готов.       В кухне пахло блинами. Диана стояла у плиты, переворачивая очередной золотистый круг, Генри читал новости в телефоне, прихлёбывая кофе.             — Ты выспался? — спросила Диана, не оборачиваясь.             — Да, — Сал сел за стол. — А где…             — Ларри звонил, пока ты спал, — Генри отложил телефон. — Сказал, что заедет после обеда. У него там какие-то дела с матерью.             — А, — Сал кивнул, чувствуя лёгкое разочарование. Он надеялся увидеть его раньше.             — Не переживай, — Диана поставила перед ним тарелку с блинами. — У вас ещё всё лето впереди.       Сал улыбнулся, наливая на блин сгущёнку.       После завтрака он ушёл в свою комнату, взял гитару и попытался сочинять. Но мысли путались, пальцы сами находили одни и те же аккорды. Он отложил гитару, взял телефон. На экране — сообщение от Ларри, отправленное час назад: «Думаю о тебе. Скоро буду».       Сал ответил: «Я тоже». И добавил смайлик — солнце. Глупо, наверное, но он хотел. Ларри ответил почти сразу: сердечко.       Сал сжал телефон в руке и откинулся на подушку.       Всё ещё было странно. Странно просыпаться и знать, что кто-то думает о тебе. Странно чувствовать себя не пустым, а полным. Странно не бояться. Или бояться, но по-другому — не того, что ты урод, не того, что тебя отвергнут, а того, что это счастье может закончиться. Слишком хорошо, чтобы быть правдой.       Он вспомнил слова матери на кухне: «Я просто боюсь, что ты...» Она не договорила, но Сал знал. Боялась, что он снова сорвётся. Что темнота вернётся. Что он снова возьмёт в руки нож, только чтобы почувствовать себя живым.             Не вернётся, — подумал он. — Я не позволю.       Ларри приехал ближе к трём. Сал открыл дверь и сразу понял, что что-то случилось — не плохое, но важное. Ларри стоял на пороге с рюкзаком за плечами и странным выражением лица: одновременно взволнованным и решительным.             — Привет, — сказал Сал.             — Привет, — Ларри шагнул внутрь, поцеловал его в щеку, быстро, но так, что Сал почувствовал тепло. — Твои родители дома?             — Нет, уехали за продуктами. А что?       Ларри зашёл в комнату, скинул рюкзак, достал оттуда ноутбук — тот самый, с которого они работали в подвале.             — Я принёс кое-что, — сказал он. — Нашу запись. Я немного поработал над ней.       Сал сел рядом, чувствуя, как сердце ускоряется. — Ты обещал не показывать никому.             — И не показываю, — Ларри открыл программу. — Я просто... я хотел сделать из этого что-то красивое. Для нас.       На экране развернулась звуковая дорожка. Ларри нажал воспроизведение.       Сначала шум — тихий, фоновый. Потом дыхание, их дыхание, наложенное на гитарные аккорды, которые Сал узнал — это была мелодия из той самой песни, «Ты первый кто», но переделанная, замедленная, почти прозрачная. Среди шума и аккордов иногда проступали обрывки их голосов: шёпот, смех, что-то неразборчивое, но интимное.             — Это не то, что можно выложить в сеть, — сказал Ларри. — Это просто... наша память. Звук того дня.       Сал слушал, чувствуя, как внутри разливается что-то тёплое, почти болезненное. Он узнал момент, когда Ларри прошептал ему на ухо: «Ты красивый». Своё дыхание, сбитое, прерывистое. Свой стон, который он стеснялся, а теперь звучал как часть музыки.             — Ты... — начал Сал и замолчал.             — Что? — Ларри смотрел на него с лёгкой тревогой.             — Ты сделал это красивым.       Ларри выдохнул, расслабился.             — Я боялся, что тебе не понравится.             — Нравится, — Сал взял его за руку. — Очень.       Они сидели, слушая запись, пока она не закончилась. Тишина в комнате была наполненной, как будто музыка продолжала звучать где-то внутри.             — Знаешь, — сказал Ларри, — я думал о том, чтобы сделать это частью альбома. Когда-нибудь. Если ты захочешь.             — Частью?             — Ну, не этот трек целиком. Но что-то вроде интро. Скрытый смысл. Только для нас.       Сал посмотрел на экран, где замерла звуковая дорожка, потом на Ларри.             — Ты правда веришь, что у меня будет альбом?             — Не верю, — Ларри усмехнулся. — Я знаю.       Они вышли гулять, когда солнце начало клониться к закату. Город был тихим — летние каникулы опустошили улицы, только редкие прохожие и машины. Они шли по набережной, держась за руки, и Сал чувствовал, как эта простая вещь — чужая ладонь в его ладони — делает его невидимым. Не тем невидимым, когда тебя не замечают из-за протеза. А тем, когда ты растворяешься в ком-то другом, становишься частью чего-то большего.             — Сал, — Ларри остановился у парапета, глядя на воду. — Ты думал о фестивале?             — Думал, — Сал прислонился к перилам рядом. — Я, наверное, соглашусь.             — Правда?             — Правда. Я хочу, чтобы они услышали. Не только ту песню. Новую.       Ларри повернулся к нему. В закатном свете его глаза казались почти золотыми.             — Ты напишешь что-то новое к фестивалю?             — Уже пишу, — Сал улыбнулся. — Про нас.             — Про нас? — Ларри приподнял бровь.             — Не всё так буквально, — Сал смутился. — Но да. Про то, как... как перестать бояться. Как найти кого-то, кто видит тебя настоящего.       Ларри молчал, и Сал испугался, что сказал слишком много. Но потом Ларри шагнул ближе, обнял его, прижал к себе, и они стояли так, глядя на реку, которая медленно несла свои воды к океану.             — Я хочу быть там, — сказал Ларри. — Когда ты будешь выступать. В первом ряду.             — Я помню, — ответил Сал. — Ты обещал.       Они вернулись домой, когда уже стемнело. Диана и Генри сидели в гостиной, смотрели какой-то сериал. Увидев их, Диана улыбнулась:             — Будете ужинать?             — Да, — ответил Сал. — Мы быстро.       На кухне они ели вчерашнюю курицу и болтали о пустяках. Сал рассказывал о планах на фестиваль, Ларри слушал, иногда вставлял замечания, предлагал идеи для аранжировки. Сал чувствовал, как рождается что-то новое — не песня, а что-то большее. Их общее пространство, где музыка была не просто звуками, а способом дышать.       После ужина Ларри пошёл в душ, а Сал остался на кухне, перебирая в голове аккорды. Диана зашла, села напротив.             — Вы сегодня долго гуляли, — заметила она.             — Да, разговаривали.             — О чём?             — О фестивале. О музыке. — Сал помолчал. — Мам, я хочу выступить. По-настоящему.             — Я знаю, — Диана взяла его за руку. — И я горжусь тобой. Мы оба гордимся.             — Даже если я спою про... ну, про нас?             — Тем более, — твёрдо сказала Диана. — Твоя правда — это самое ценное, что у тебя есть. Не прячь её.       Сал кивнул, чувствуя, как к горлу подступает ком.             — Спасибо, мам.             — За что?             — За то, что не испугалась. За то, что поговорила с ним. За то, что...             — Ты мой сын, — перебила она. — Я всегда буду на твоей стороне. Даже если не всегда понимаю.       Сал обнял её, прижался, чувствуя знакомый запах её духов и тепло, которое помнил с детства.       Ночью они лежали на кровати Сала, слушая музыку в наушниках на двоих. Ларри нашёл какой-то новый альбом, который Сал не знал, и они слушали, перебирая треки, иногда обмениваясь короткими замечаниями.             — Этот гитарист — монстр, — прошептал Сал.             — Ага. Но у тебя лучше, — ответил Ларри.ы             — Врёшь.             — Не вру. Ты чувствуешь. А он просто быстро играет.       Сал усмехнулся, повернул голову, чтобы посмотреть на Ларри. В темноте комнаты его лицо было почти не видно, но Сал знал каждую черту.             — Ларри, — прошептал он.             — Мм?             — Ты первый, кто не пытался меня спасти.             — Что? — Ларри приподнялся на локте.             — Все всегда хотели меня спасти. Родители, врачи, учителя. Эшли. Они все видели во мне что-то сломанное, что нужно починить. А ты... ты просто был рядом. Ты не пытался меня изменить. Ты просто... был.       Ларри молчал. Потом его рука легла на щеку Сала, пальцы осторожно коснулись края протеза.             — Можно? — спросил он.ы       Сал кивнул.       Ларри снял протез, положил на тумбочку. Потом убрал волосы с лица Сала, провёл пальцами по шрамам, по впадине, по натянутой коже. Сал закрыл глаза, чувствуя эти прикосновения — не жалость, не любопытство, а что-то другое. Принятие.             — Я не хочу тебя спасать, — сказал Ларри. — Ты не нуждаешься в спасении. Ты просто... есть. И я хочу быть рядом.       Сал открыл глаза. В темноте он видел только силуэт, но чувствовал дыхание, тепло, присутствие.             — Поцелуй меня, — попросил он.       Ларри поцеловал. Медленно, глубоко, так, что Сал забыл, где он, забыл о шрамах, о протезе, о том, что когда-то боялся смотреть в зеркало. Остались только губы, руки, дыхание.             — Я люблю тебя, — прошептал Ларри в его губы.             — Я тебя, — ответил Сал.       Они лежали в обнимку, слушая, как за окном шумит город, как где-то далеко лают собаки, как в соседней комнате родители смотрят телевизор. Обычная жизнь. Обычная ночь. Но для Сала она была чем-то гораздо большим — первой ночью, когда он не чувствовал себя чужим в собственном теле.             — Сал, — сказал Ларри, когда они уже почти заснули.             — Мм?             — Ты обещал спеть мне новую песню.             — Я не обещал.             — Обещал. Мысленно.       Сал усмехнулся.             — Завтра.             — Завтра — это уже сегодня.             — Тогда сегодня. Когда проснёмся.             — Договорились, — Ларри поцеловал его в висок. — Спокойной ночи, синеглазка.             — Спокойной ночи, — ответил Сал, проваливаясь в сон.       Утром он проснулся первым.       Ларри спал рядом, раскинувшись на подушке, длинные волосы разметались по наволочке. В утреннем свете он выглядел почти нереальным — спокойным, беззащитным, красивым.       Сал смотрел на него, чувствуя, как внутри разливается тепло. Он осторожно выбрался из кровати, надел протез, взял гитару и сел на край.       Пальцы сами нашли аккорды. Тихие, почти невесомые, чтобы не разбудить. Он начал напевать — без слов, просто мелодию, которая родилась во сне и теперь требовала выхода.       Ларри пошевелился, открыл глаза.             — Ты играешь, — прошептал он хрипло.ы             — Не спится, — ответил Сал.             — Играй дальше. Я послушаю.       Сал продолжил. Мелодия росла, обрастала новыми нотами, становилась то тише, то громче. Он не думал, не сочинял — просто позволял рукам делать то, что они хотели.       Когда он закончил, Ларри сидел на кровати, обняв колени, и смотрел на него.             — Это новая? — спросил он.             — Да. Я не знаю, как она называется.             — Назови «Утро», — предложил Ларри. — Потому что оно началось с неё.       Сал улыбнулся, поставил гитару.             — Хорошее название.       Ларри потянулся к нему, обнял, уткнулся носом в шею.             — Ты пахнешь утром, — сказал он.             — А чем пахнет утро?             — Тобой.       Сал рассмеялся, и Ларри подхватил его смех, и они сидели так, обнявшись, пока солнце не поднялось выше и не залило комнату светом.       Из коридора донёсся голос Дианы:             — Салли, завтрак!             — Идём, — сказал Сал, вставая и протягивая руку Ларри.       Ларри взял его руку, поднялся, и они пошли на кухню вместе — в протезе и без него, в шрамах и без, в мире, который всё ещё учился их принимать.       Но это было неважно. Потому что они приняли друг друга.       А всё остальное — просто ноты в песне, которую они писали вместе.