Ты первый кто...

      Фестиваль проходил в городском парке, на главной сцене, где обычно выступали местные группы и приезжие артисты, которых никто не знал, но все слушали, потому что лето, потому что вечер, потому что хотелось верить, что музыка может изменить что-нибудь.       Сал стоял за кулисами, сжимая гитару, и смотрел на толпу. Тысяча человек, может, больше. Он не умел оценивать толпу. Он вообще не умел быть на сцене, но Тодд сказал: «Ты справишься», а Эшли сказала: «Мы с тобой», а Ларри просто посмотрел на него и ничего не сказал, и этого было достаточно.       Диана и Генри сидели в третьем ряду. Диана комкала в руках программу, Генри держал её за руку, и оба смотрели на сцену так, будто от этого зависела вся их жизнь. Тодд крутился у пульта, проверяя звук в сотый раз. Эшли стояла за кулисами рядом с Салом, готовая подхватить, если что-то пойдёт не так.       Ларри сидел в первом ряду. Сал знал это, даже не глядя. Он чувствовал его взгляд, как тепло, как дыхание, как что-то, что держит его на земле, когда ноги готовы унести.             — Выходи, — сказала Эшли.       Сал кивнул и шагнул на сцену.       Свет ударил в лицо, и на секунду он ослеп. А когда глаза привыкли, он увидел море лиц, и в этом море — одного человека. Ларри сидел, сцепив руки, и смотрел на него так, будто Сал был единственным, кто существует.             — Привет, — сказал Сал в микрофон. Голос прозвучал тихо, и он испугался, что его не слышно, но толпа затихла. — Я Сал Фишер. Я играю музыку. Это моя песня.       Он заиграл.       Это была новая песня, которую он написал в домике на дереве, глядя на звёзды и чувствуя спиной тепло Ларри. Она называлась «Дом на ветвях» — о месте, где можно спрятаться, о человеке, который становится домом, о том, что даже если мир рушится, есть ветка, на которой можно держаться.       Он пел о страхе, который стал смелостью. О лице, которое он наконец перестал прятать. О руках, которые держат, когда ноги подкашиваются.       Толпа слушала. Сал не смотрел на неё — он смотрел на Ларри. На его глаза, на его улыбку, на то, как он сидит, не шевелясь, боясь пропустить каждую ноту.       Когда песня закончилась, тишина длилась секунду, потом две, потом три. А потом — взрыв. Аплодисменты, свист, крики. Кто-то встал, потом ещё кто-то, и вот уже весь зал стоял, и Сал стоял на сцене, сжимая гитару, и не мог дышать.             — Спасибо, — сказал он в микрофон. — Спасибо, что слушаете.       Он поклонился и ушёл за кулисы.       Эшли налетела на него, обняла, что-то кричала. Тодд подбежал, похлопал по плечу, сказал: «Ты охренительный псих, ты знаешь?» Сал кивал, не слыша, не понимая, чувствуя только, как сердце колотится, как дрожат руки.       А потом он увидел Ларри.       Тот стоял у выхода на сцену, в тени, и смотрел на него. Сал отпустил Эшли, отпустил Тодда, подошёл.             — Ну? — спросил он.             — Ты украл моё сердце, — сказал Ларри. — Снова.       Сал рассмеялся, и Ларри обнял его, прямо там, за кулисами, где их могли видеть все, и Сал чувствовал, как чужие руки сжимают его, как чужое дыхание смешивается с его дыханием, как два сердца бьются в унисон.             — Я люблю тебя, — прошептал Ларри.             — И я тебя, — ответил Сал.       Через месяц вышел альбом.       «Первый, кто» — так он назывался. Сал записывал его в подвале у Ларри, в домике на дереве, иногда в своей комнате, когда родители были на работе. Тодд сводил, Эшли помогала с аранжировками, Ларри сидел рядом и слушал, иногда молча, иногда подпевая.       В альбоме было десять треков. О боли, о страхе, о зеркалах, которые перестали врать. О любви, которая пришла неожиданно и перевернула всё.       Последний трек назывался «Звук тишины» — инструментал, в котором среди гитарных аккордов можно было расслышать чьё-то дыхание, чей-то шёпот, чей-то смех. Никто не знал, что это за звуки. Только они двое.       Альбом разошёлся по городу, потом по области, потом выложил его в сеть, и он попал в рекомендации, и Сал перестал считать прослушивания, потому что их было слишком много.       Его узнавали на улице. Подходили, просили сфотографироваться, говорили, что его песни спасли кому-то жизнь. Сал кивал, улыбался, но внутри всё сжималось. Он не привык. Может, никогда не привыкнет.       Но дома, в домике на дереве, он снимал протез, убирал волосы, и Ларри смотрел на него, и ничего не менялось. Всё оставалось таким же. Простым. Настоящим.       Прошёл год.       Они сидели в домике на дереве, глядя на звёзды. Гирлянда мигала тёплым светом, за окном шелестели листья, где-то вдалеке лаяла собака. Всё как в первый раз, но всё иначе.             — Знаешь, — сказал Ларри. — Я никогда не думал, что буду счастлив.             — А теперь? — спросил Сал.             — Теперь я не представляю, как можно иначе.       Сал прижался к нему спиной, чувствуя тепло, знакомое, родное.             — Я тоже, — сказал он.             — Спой мне что-нибудь, — попросил Ларри.             — Что спеть?             — Что хочешь.       Сал взял гитару, стоящую в углу, провёл пальцами по струнам. И запел — тихо, только для них двоих.       Он пел о том, как боялся смотреть в зеркало. О том, как научился не бояться. О том, как чужие руки стали домом. О том, как из тишины родился звук.       Когда он закончил, Ларри молчал.             — Нравится? — спросил Сал.             — Это моя любимая, — ответил Ларри. — Ты каждый раз делаешь её лучше.       Сал усмехнулся, поставил гитару.             — Ты говоришь так, будто я гений.             — А ты и есть гений, — Ларри обнял его со спины, уткнулся носом в шею. — Мой гений.       Сал чувствовал его дыхание, его руки, его тепло, и думал о том, сколько всего было. Боль, страх, слёзы, ночные истерики, нож, который он сжимал в руке, желание исчезнуть. И вот теперь — это. Тишина, звёзды, человек, который держит его и не отпускает.             — Ларри, — сказал он.ы             — Мм?             — Спасибо.             — За что?             — За то, что не убежал.       Ларри поцеловал его в плечо.             — Я больше не убегаю, — сказал он. — Никогда.       Они сидели в обнимку, глядя на звёзды, и Сал думал, что, возможно, в этом и есть счастье — не в том, чтобы быть идеальным, не в том, чтобы спрятать шрамы, не в том, чтобы стать кем-то другим. А в том, чтобы найти того, кто будет смотреть на тебя без протеза и видеть не увечье, а тебя.             — Сал, — сказал Ларри.             — Что?             — Ты когда-нибудь думал о том, что было бы, если бы мы не встретились?       Сал помолчал.             — Я думал, — ответил он. — И каждый раз прихожу к одному.             — К чему?             — Что мы всё равно бы встретились. Может, в другой школе, в другом городе, в другой жизни. Но встретились бы.             — Почему ты так уверен?             — Потому что я искал тебя всю жизнь. Просто не знал.       Ларри не ответил. Он только прижал Сала крепче, и Сал чувствовал, как его плечо становится влажным.             — Ты плачешь? — спросил Сал.             — Нет, — голос Ларри был хриплым.ы             — Врёшь.             — Немного.       Сал повернулся, обнял его, прижал к себе, и они сидели так, пока звёзды не начали бледнеть, уступая место рассвету.             — Скоро утро, — сказал Ларри.             — Знаю.             — Надо спать.             — Не хочу.             — Почему?             — Потому что, когда я сплю, я не вижу тебя.       Ларри рассмеялся, и Сал почувствовал, как вибрация пробегает по его телу.             — Ты невозможен, — сказал Ларри.             — Знаю.             — Я люблю тебя.             — И я тебя.       Они легли на матрас, обнявшись, и Сал закрыл глаза, чувствуя, как сон накрывает его, как тёплая волна.             — Сал, — услышал он сквозь сон.             — Мм?             — Ты первый, кто...       Он не договорил. Сал не понял, что он хотел сказать. Но это было неважно. Он знал.       Ты первый, кто увидел меня настоящего.       Ты первый, кто не испугался.       Ты первый, кто остался.       Сал уснул, чувствуя, как Ларри гладит его по голове, как звёзды гаснут одна за другой, как мир за окном просыпается к новой жизни.       И в этой жизни больше не было места страху.       Только музыка.       Только любовь.       Только они.