Паль со вкусом искренности

Зелёные луга сменились бесконечной пеленой серого тумана. Казалось, сам город не рад случайным приезжим и тем, кто возвращается домой. За окном мелькали полузаброшенные окраины, ржавые мосты, покосившиеся вывески. Где-то вдалеке, пробиваясь сквозь туман, мигали жёлтые огни. Ной ловко спускается на платформу номер три. Под ногами неприятно хрустит астермитная крошка, оседающая тонким слоем пыли на светлом пальто. Чикаго с первых шагов встречает его мёртвым телом — человеческим, прямо под ногами. Кровавая субстанция — та, что некогда была головным мозгом, — разбрызгана по всей платформе. Он резко отшатывается назад. Спина врезается в бетонную колонну. Сердце отбивает сумасшедший ритм, отдаваясь звоном в ушах. К глазам непроизвольно подступает влага, а съеденный завтрак рискует оказаться на рельсах. Пальцы подрагивают, он сам того не замечая задерживает дыхание, чтобы не вдыхать пропитанный смесью альдегида, железа и сырого мяса воздух. — Ещё один бедолага, задолжавший мафии, пытался сбежать, — доносятся до него обрывки чужого разговора Настолько обыденного, что от осознания этого тошнота вновь подступает к горлу. Ной, будто в бреду, проходит мимо безразличных к произошедшему граждан, спешащих каждый по своим делам. В таком состоянии он добирается до гостиницы с мерцающей вывеской — благо она расположилась неподалёку от вокзала, и не нужно было просить помощи у случайных прохожих. Саквояж и грязное пальто падают в углу небольшой, но уютной комнатушки. Он тяжело опускается на кровать. Жёсткую. Холодную. В позвоночник неприятно упирается старая пружина, однако варианта лучше у него нет. «Наша семья может позволить тебе комнату в богатом районе Чикаго, но не может позволить себе идти на риск», — прокручивает он в голове слова отца. Юный де Сад не до конца осознаëт, в чём же заключается риск, поэтому остаётся только принять происходящее. Парень устало вздыхает и продолжает погружаться в поток мыслей. Исходя из имеющихся у него данных о загадочном Флёре, искать того следовало в джаз-клубе на Стейт-стрит — точно в четверг и чётко с часу ночи до пяти утра. В иное время никто не знал, где искать Ванитаса. Ной упирается взглядом в настенные часы и устало проводит ладонями по лицу. Ещё рано. Желудок по ощущениям вывернулся наружу, а глаза опухли от того, что их настойчиво тёрли рукавом. Пульс нормализовался, а звон в ушах сменился отвратительным фоновым шумом из потока мыслей. Глаза закрываются — всего на минуту, чтобы перестать думать. Время пролетает незаметно. Он не спит — лишь проваливается в тяжёлое полузабвенье, из которого его резко вырывает дребезжание старого будильника. Полночь. Пора выдвигаться. Он с неохотой встаёт, волоча ноги к ванной комнате. Прохладная вода слегка приводит в чувство. Взгляд поднимается на мутное зеркало над раковиной. Из отражения смотрит уставший человек: белки покрылись тонкими нитями лопнувших сосудов, радужки цвета аметиста выглядят поблёкшими, а смуглая кожа — неестественно бледной. Хорошее же он произведёт первое впечатление. Ной отворачивается и возвращается в комнату. Встряхивает у открытого окна потемневшее — некогда белоснежное — пальто. Ничего не поделать. Другого с собой нет. Парень задумывается и достаёт из левого кармана смятые купюры, перекладывая их в брюки. Для надёжности, дескать. В правом же пальцы нащупывают подтаявшие шоколадные конфеты, и юноша с удовольствием съедает одну из них. Приторно-сладкую, но от того не менее вкусную. Ключ со скрежетом проворачивается в замке. Коридор встречает его запахом прокисшего табака. Тусклая лампочка под потолком мигает, словно тоже не рада позднему гостю. А ступени слишком громко скрипят под ногами, отсчитывая шаги вниз. Тяжёлая входная дверь поддаётся с неохотным скрежетом — и ночной город обрушивается на него всей своей какофонией: чья-то ссора, женский смех, шум колёс.

***

Стейт-стрит оказывается полна людей даже в столь поздний час. В такое время Чикаго разительно отличается от того, что он наблюдал средь бела дня. Люди свободно разгуливают вдоль улочки, бурно обсуждая свои планы на эту ночь. — Парень, заблудился? Ной резко оборачивается. Рядом стоит молодой человек — рыжеватые волосы собраны в небрежный хвост, в ухе поблёскивает серебряная серьга. Он не выглядит угрожающе, однако в его позе чувствуется какая-то странная расслабленность. — Не совсем, — вежливо, но настороженно отвечает вампир. — Я просто ищу нужное место. — И какое же? — незнакомец склоняет голову к плечу. В его глазах мелькает искреннее любопытство, будто он определённо ищет выгоду. — Я хорошо знаю этот район. Может, помогу. Он мгновение колеблется. Его английский хорош, просто собеседник говорит иначе — быстрее, мягче проглатывая звуки, совсем не так, как учил отец. Не без труда, но он всё же понимает каждое слово. — Джаз-клуб где-то на предпоследнем углу Стейт-стрит, — наконец произносит юноша. — Я ищу одного человека. Незнакомец приподнимает бровь. На губах появляется лёгкая усмешка. — Француз, что ли? — лениво тянет он. — Акцент у тебя… выделяющийся. Хоть и хорошо говоришь по-английски. Ной невольно напрягается, но собеседник уже продолжает: — Флёра ищешь, полагаю? — уточняет он, и по тому, как легко слетает с его губ это прозвище, становится ясно: он точно знает, о ком речь. — Не волнуйся, сюда каждый второй приходит в поисках… надёжного человека. — Вы знаете его? — Можно и так сказать. — парень пожимает плечами, а затем засовывает руки в карманы, кивая в сторону. — Идём. Мне как раз по пути. Он шагает вперёд — не дожидаясь, но и не оставляя Ноя позади. Тот догоняет его в два шага и протягивает руку. — Я Ной, — представляется он. — Данте, — отзывается спутник, коротко пожимая протянутую ладонь. — Добро пожаловать в город отбросов, Ной.

***

Больше они не проронили ни слова. Сквозь шум разговоров и смеха слышится грохот поезда по наземной эстакаде. Данте заводит его в узкий переулок, где в полумраке, прячась за ржавой пожарной лестницей, приятно проводит время пара молодых людей. Уши Ноя вспыхивают от увиденного. Во Франции такое поведение сочли бы неприличным даже в подобных местах. Он краем глаза замечает, как пряжка ремня одного из них глухо бряцает о камень. Что же, Чикаго определённо не перестаёт удивлять. Данте даже не оборачивается. — Привыкай, француз. Здесь никому ни до кого нет дела. Кроме быков, может. Или их стукачей. — Быков? Стукачей? Кто это? — переспрашивает Ной. — Быками здесь называют полицейских. А стукачами — тех, кто на них работает. Им без разницы, кого сдавать, если за это заплатят хотя бы один жалкий цент. — Данте останавливается перед дверью и поворачивается к спутнику. — Тебе тоже стоит быть осторожным. И не доверять незнакомцам. Он толкает плечом тяжёлую дверь чёрного входа, и Ной решает не уточнять, почему они заходят именно так. На виске проступает жилка от нарастающего напряжения. Его ведь не продадут каким-нибудь мафиози, верно? Юноши проходят через тёмный узкий коридор. Здесь пахнет мхом, чёрной плесенью и чем-то ещё — едва уловимым, спиртовым, словно здесь когда-то разлили дешёвый алкоголь и запах намертво въелся в стены и пол. Место больше напоминает заброшенный бункер, нежели проход к джаз-клубу. От этого вампир настораживается ещё больше, но решает довериться спутнику. Благо чутьё его не подводит. Данте идёт молча, уверенными шагами. Ной же невольно прислушивается к каждому шороху, к звуку собственных шагов и далёкому эху из какофонии стука колёс, лошадиных копыт и обрывков светских — и не очень — бесед. Перед ними располагается неприметная дверь — взбухшая, деревянная, пропитанная влагой подвального помещения. Из-под неё пробивается тонкая оранжевая полоска света, и вместе с ней до слуха доносятся приглушённые ноты саксофона и охрипший, прокуренный голос артиста, который пытается перекрикнуть инструменты. Ной не разбирается в джазе, ведь отец считает эту музыку слишком вульгарной и прививал сыну совершенно иные ценности, но что-то… что-то в этом звуке цепляет. И оно совсем не похоже на чопорные мелодии французских заведений. Дверь не без труда отворяется, издавая при этом жуткий лязг, и Данте проталкивает вампира вперёд. Сам заходит следом. Глаза Ноя тут же щиплет от едкого дыма табака с ментолом, а слизистую носа разъедает женский парфюм с едким феромоном, вызывающим обратный эффект. Посторонний шум привлекает внимание расположившихся за ближайшими столиками гостей. Из правого угла им машет рукой дама с расписным клошем на голове и рыжим мехом на плече. А слева — напряжённый мужчина, в чьём бокале плещется явно не вино. Даже голос вокалиста на сцене становится тише на одно мгновение. Ной ощущает дискомфорт, в то время как провожатый полностью игнорирует происходящее. — Эй, Флёр, тут кое-кто тебя ищет! — рыжеволосый тянет за собой спутника в сторону барной стойки, за коей вальяжно восседает фигура со сползающими с плеч волосами цвета вороньего крыла. В ладони незнакомец лениво вертит стакан с чем-то тёмным — не то виски, не то разбавленный ром. Лицо прикрывает низко натянутая потёртая кепи. По пути вампир цепляется взглядом за столик у сцены. Там, почти сливаясь с полумраком, сидит мужчина. Перед ним — бокал с густой тёмной жидкостью, слишком вязкой для вина и слишком алой для рома. Сидящий подносит его к губам, делает медленный глоток, и к горлу Ноя от этого зрелища подступает неприятный спазм. Он отводит взгляд и тут же натыкается на танцующую у сцены пару. Девичья спина неестественно выгнута, а широкая мужская ладонь лежит слишком низко и тянется пальцами к подолу короткого платья. Краем глаза юноша замечает молодую женщину за соседним столиком: она смотрит на них слишком жадно, завистливо, совершенно позабыв о нетронутом коктейле. На стене за стойкой, среди десятков пустых бутылок и пожелтевших афиш, висит старая концертная программка в рамке. «King Oliver's Creole Jazz Band», — гласит выцветшая надпись под фотографией музыкантов с инструментами в руках. Но разглядеть лица не удаётся. — Подобрал этого друга на улице, — Данте хлопает его по плечу, возвращая к реальности, и отступает к дальнему концу стойки — не то поздороваться со знакомым, не то заказать выпить. Или же просто сделать вид, что ему абсолютно плевать на чужие разговоры. Воздух здесь куда гуще, чем у входа. Пахнет неразведённым медицинским спиртом с клубничным сиропом, примесями можжевельника и стопроцентного керосина. Барная стойка под локтями — исцарапанная, с прикрученной медной планкой для ног, в которую вросли десятилетия чужой обуви. Сидящий на высоком стуле оборачивается и поднимает голову. Взгляд Ноя встречается с глазами глубокого голубого оттенка, что смотрят хищно, прицельно. Внутри что-то подбирается — не страх, а скорее инстинктивное осознание: перед ним действительно не простой человек. Но взгляд юноша не отводит. Ведь если хочешь, чтобы тебя услышали — смотри прямо. Флёр глядит с лёгким прищуром, сведя брови к переносице, будто оценивает стоящего перед ним. Его взгляд скользит по всему Ною — быстро, цепко, не задерживаясь ни на покрасневших глазах, ни на грязном пальто. Кажется, ему абсолютно плевать на чужой внешний вид. — Лысик нечасто приводит людей ко мне. Весьма любопытно… да и ты явно не местный, — «незнакомец» жестом указывает на свободное место подле себя. — Садись. Расскажи, зачем же иностранцу понадобилось меня разыскивать? Ной садится напротив и быстро перебирает в голове возможные варианты ответа. Солгать? Или сказать правду? Ложь — это не про юного де Сада. Ванитас в любом случае узнает истинную причину, поэтому решение приходит быстро — говорить как есть. — Ты что, заранее не придумал убедительную причину? — настороженность на лице собеседника сменяется лёгкой улыбкой. Тот однозначно не увидел угрозы. — Никоим разом, — Ной выпрямляется и складывает руки на коленях. — Меня зовут Ной де Сад. Отец прислал меня из Франции, дабы я отыскал тебя здесь. — Судя по фамилии, ты из рода аристократов, — подмечает Ванитас. — А также либо приёмный, либо нелюбимый ребёнок. Хороший родитель ни за что бы не отправил своё чадо сюда, в этот ад на земле. Вампир опешивает. Этот язвительный парнишка явно умён и слишком… проницателен. Ванитас выглядит младше самого Ноя — тонкие черты, острые скулы, длинная шея и узкие плечи. Но стоит ему пошевелиться — поправить кепи, лениво повернуть бокал между пальцев, склонить голову к плечу, — и вся хрустальная хрупкость вмиг испаряется. В каждом движении Флëра сквозит что-то тёмное, настороженное, опасное. Каждый жест выдаёт того, кому пришлось столкнуться со всей жестокостью этой жизни. Того, кто научился держать пистолет в руках раньше, чем сказал первое слово. Он не стал жертвой криминального мира — он родился и вырос в нём. В голове невольно всплывают сказанные Луи слова, однако верить в то, что отец мог поступить столь жестоко, сейчас совершенно не хочется. — Уверен, у него была веская причина для этого, — выпаливает Ной громче, чем следовало. Но, кажется, всем присутствующим здесь уже давно плевать на других гостей. — Думай как тебе угодно, Ной де Сад, — безразлично отвечает Флёр. — Учти, что я не работаю за просто так. — Он приближается почти вплотную к лицу собеседника, от чего тот ощущает лёгкое смущение. — Ты — вампир. Я сразу заметил по клыкам. Такой союзник не бывает лишним, однако… — парень специально тянет последний слог. — Чтобы стать моим союзником и убедить меня помочь, тебе придётся обыграть меня в покер. Где-то через пару-тройку стульев слышится нервный кашель. Ной оборачивается и цепляется взглядом за поперхнувшегося Данте. — Флёр, ты что, окончательно с катушек съехал? — выкрикивает тот сквозь хрипы. — Ты посмотри на него! Ты уверен, что этот парниша вообще хоть раз в жизни карты держал? Ванитас поднимает взгляд на рыжеволосого, довольно хмыкает и вновь заостряет внимание на госте. — Играть умеешь? — Умею, — с уверенностью звучит ответ. — Чудесно, — Ванитас хлопает в ладоши и спрыгивает со стула. — Быть не может, чтобы ты не знал моего имени, но позволь представиться лично, — он протягивает ладонь. — Я обычный человек по имени Ванитас, к которому, как плесень в этом клубе, приелось ужасно мягкое прозвище «Флёр». Не зови меня им, и мы точно поладим. Ной пожимает протянутую руку — холодную, покрытую старыми мозолями, — с неожиданно цепкой и сильной хваткой для такой худощавой ладони. — Приятно познакомиться, Ванитас. — Вот и славно, — он кивает Данте. — Лысик, будь добр, прихвати невскрытую колоду. Рыжеволосый закатывает глаза, но поднимается и исчезает где-то за барной стойкой. А Ванитас уже шагает в сторону узкой полугнилой лестницы, притаившейся в тени за балкой. — Играть при всём честном народе я не люблю, — бросает Ванитас через плечо. — Слишком много глаз, которые норовят тебя поглотить. Ной переглядывается с Данте — тот лишь пожимает плечами, мол, «ничем помочь не могу, сам напросился», — и следует за Флёром. Ступени под ногами так и норовят провалиться, жалобно скрипя под каждым шагом. Лестница уводит всё дальше и выше. Туда, где грязные аккорды становятся глуше, а пьяный хохот и шарканье подошв по липкому полу превращаются в неразборчивый гул. Наверху оказывается короткий коридор и единственная дверь, обитая потрескавшимся дерматином. Ванитас толкает её и пропускает гостя вперёд. Комната маленькая, почти каморка: круглый стол со стоящей на нём масляной лампой, пара венских стульев — один без спинки, другой с треснувшим сиденьем, — пепельница с горой окурков и затхлый запах, въевшийся в отклеивающиеся обои. Ванитас опускается на стул напротив, зажигает свет и достаёт из-за пояса кинжал — не угрожающе, просто чтобы вскрыть упаковку новеньких карт. Узкое лезвие тускло блестит в огоньках масляной лампы. — Располагайся, де Сад. Сейчас и проверим, насколько хорошо ты умеешь играть.