Печать Дубеев

Три одинаковых дня пролетели незаметно. Несмотря на своё состояние, я понимала: возглавить род Рай больше некому, и мне придётся вернуться к своим обязанностям. Постепенно я начала приходить в себя. Вместе с этим возвращалось и странное, непонятное чувство. Сердце начинало биться быстрее, стоило лишь подумать о Рэйтане или Раме. Но я знала: нельзя метаться между двумя огнями. Радж сломал во мне многое. И всё же чувства остались. Даже после всех пережитых пыток.. Рам изменился. Раньше я была уверена, что он не знает ревности — но теперь понимала: дело было не в этом. Он просто был одержим мной. Его контроль душил, лишал воздуха… и в то же время странно притягивал. В этом было что-то тревожное, почти болезненное. Я знала, что после произошедшего он стал другим, но не могла понять, когда именно всё вышло из-под контроля. Рэйтан не появлялся. Но он не исчез. Запах жасмина преследовал меня повсюду — холодный, резкий, будто оставленный намеренно. Иногда, просыпаясь среди ночи, я не открывала глаз сразу. Потому что знала: стоит открыть — и ощущение чужого взгляда не исчезнет. Он был рядом. Не касаясь. Не выдавая себя. Просто… контролируя. Рэйтан не удерживал — он не видел в этом необходимости. В его мире не существовало варианта, в котором я могла бы принадлежать кому-то другому. Даже мысль об этом, казалось, подлежала уничтожению. Он не делал заявлений. Не угрожал. Он просто ждал. И от этого ожидания становилось холоднее, чем от любой ярости. Потому что если Рам сжимал — Рэйтан отрезал пути к отступлению. Тихо. Без предупреждения. Я не верила в его молчание. Это было не бездействие. Это был расчёт. Он позволял мне находиться рядом с Рамом… пока. И чем дольше длилась эта тишина, тем яснее я понимала: когда он решит вмешаться — это не будет борьбой. Это будет конец выбора.

***

  Я сидела у окна, глядя на то, как золотистое солнце опускается за верхушки баньянов. Рам зашёл в комнату без стука — в последнее время он вообще перестал признавать границы. Его одержимость за эти три дня только усилилась: он лично проверял каждый мой завтрак, следил за тем, какие благовония жгут в моих покоях, и, кажется, знал о каждом моем вздохе. — Ты снова бледная, — произнёс он вместо приветствия, останавливаясь за моей спиной. Я почувствовала, как его ладони легли мне на плечи. Хватка была властной, тяжёлой. Он наклонился, вдыхая запах моих волос, и я ощутила, как его аура — жаркая, искрящаяся — окутывает меня, словно кокон. — Завтра ты должна присутствовать на совете, — продолжал он, и его голос вибрировал у самого моего уха. — Я буду рядом. Никто не посмеет задать лишнего вопроса. Никто не увидит твою слабость, Ситара. Потому что ты — Рай. А Рай под покровительством Дубеев неприкосновенен. — Под покровительством или в плену, Рам? — тихо спросила я, не оборачиваясь. Рам развернул меня к себе с пугающей резкостью.  Он заставил меня встать, вжимая в пространство между собой и подоконником так плотно, что я чувствовала жар его тела сквозь слои ткани. — В плену? — медленно переспросил он. В его глазах вспыхнул опасный, почти болезненный огонь. — Если бы это был плен, Ситара… на твоих ногах давно звенели бы цепи. И эта дверь не открывалась бы вовсе. Он резко приблизился и обхватил моё лицо ладонями. Его кожа была горячей, почти обжигающей, пальцы дрожали — не от слабости, а от сдерживаемой силы. — Ты не понимаешь, — прошептал он, и его голос сорвался на рычание. — Я не просто «присматриваю». Я считаю каждый твой вдох. Я знаю, что ты съела лишь половину того, что я велел принести. Ты думаешь, это опека? Нет. Это необходимость. Я не могу позволить тебе принадлежать самой себе, потому что, когда ты предоставлена себе, ты ищешь смерти в осколках стекла. — Рам, ты душишь меня... — я попыталась вырвать руки, но он лишь крепче сжал мои запястья, переплетая свои пальцы с моими и пригвождая их к дереву подоконника. — Завтра на совете ты наденешь самое закрытое сари из тех, что я прислал. Я лично выберу украшения, которые скроют любые следы на твоей коже. Ты не поднимешь глаз ни на кого из Дюжины. Ты будешь смотреть только на меня или на пустой лист перед собой. Никаких разговоров. Никаких лишних взглядов в сторону Вайша. Я замерла, поражённая ядом, который прозвучал в его голосе при упоминании  Рэйтана. — Вайша? — я горько усмехнулась, стараясь скрыть дрожь. — Ты распоряжаешься моим гардеробом, моими взглядами и моим временем так, будто имеешь на это законное право. Напомни мне, Рам, в какой момент я стала твоей вещью? — С того момента, как я вытащил тебя из рук покойника, — отрезал он, придвигаясь ещё ближе. — Это не даёт тебе права диктовать мне условия! — я сорвалась на крик, и эхо заметалось по комнате. — Ты ведешь себя так, будто я твоя супруга, обязанная подчиняться каждому жесту своего господина. Но я не твоя жена, Рам Дубей! Я Ситара Рай, глава своего рода, и я не давала тебе клятв перед священным огнём! Лицо Рама исказилось.  На мгновение мне показалось, что он ударит меня или закричит в ответ, но он лишь стал пугающе тихим.  Его аура вспыхнула алым, заставляя воздух в комнате вибрировать. — Да, — выдохнул он мне прямо в губы, и от этого шёпота по коже побежали мурашки. — Ты не моя жена. Пока не жена. Но ты — моя ответственность, моя одержимость и моё проклятие. И если ты думаешь, что отсутствие брачных браслетов позволит тебе ускользнуть от моего контроля или, искать утешения в жасминовой прохладе другого... ты глубоко ошибаешься. Его грудь тяжело вздымалась, казалось, что он вот вот сорвется на меня. — Клятвы — это просто слова для брахманов, Ситара. Твоё тело и твоя душа уже связаны со мной кровью, которую я пролил за тебя. Ты можешь кричать о своей свободе сколько угодно, но завтра на совете ты будешь сидеть по правую руку от меня. И каждый в Дюжине поймет: коснуться тебя взглядом — значит объявить войну мне. Он наклонился к самому моему уху, его губы задевали мочку. — Ты не моя жена, — повторил он с жестокой усмешкой. — Но ты принадлежишь мне больше, чем любая женщина в этом городе принадлежит своему мужу. Я буду твоим воздухом. И если я решу, что ты не должна смотреть на мир — мир для тебя перестанет существовать. Поняла? Я молчала, захлёбываясь в его яростной, собственнической любви, которая больше напоминала капкан.  Рам не ждал ответа — он просто впился в мои губы поцелуем, который был больше похож на клеймо, чем на ласку. Он кусал мои губы, помечая меня, заставляя признать его власть здесь и сейчас. Когда он отстранился, его глаза были темными, почти черными. — Завтра утром придут служанки, — холодно бросил он, поправляя воротник своей рубашки. — Если ты откажешься надеть выбранный мной наряд — я одену тебя сам. И поверь, Ситара, тебе не понравится то, как я буду это делать. Он развернулся и вышел, заперев дверь снаружи. Я осталась стоять у окна, дрожа всем телом. В воздухе всё еще висел запах его гнева и озона. Но стоило тишине сомкнуться, как сквозь плотно закрытые створки окна просочился тонкий, ледяной аромат жасмина.  Он не смешивался с тяжёлым запахом озона, оставленным Рамом, а вытеснял его, слой за слоем, пока в комнате не стало прохладно, как в погребальной камере древнего храма. Я обернулась. Рэйтан стоял у самой кровати.  Он не материализовался из воздуха — он просто был там, неподвижный, безупречный, словно сотканый из лунного света и теней.  Его глаза, глубокие и пустые, как ночное небо, изучали мои искусанные Рамом губы. — Он так боится за твоё тело... — голос Рэйтана прозвучал прямо в моей голове, хотя его губы не шевелились. — Думает, что если закроет все двери и выставит стражу, то сможет удержать то, что ему не принадлежит по праву самого мироздания. Я прижала ладонь к груди, пытаясь унять бешеное сердцебиение. — Он сошёл с ума, Рэйтан. Он хочет забрать мою волю. Он хочет, чтобы завтра на совете я была лишь его безмолвной тенью. Рэйтан сделал шаг ко мне.  Бесшумно.  Его присутствие не обжигало, как ярость Рама, оно лишало возможности чувствовать что-либо, кроме этого парализующего холода.  Сила, исходящая от него, была настолько сокрушительной, что я невольно сделала шаг назад, пока не уперлась в стену. — Рам Дубей — всего лишь человек, Ситара. Его одержимость — это страх потери. Он пытается заковать тебя в золото, потому что на подсознательном уровне чует, что ты ускользаешь от него.  Рэйтан оказался вплотную ко мне.  Его рука легла на стену рядом с моей головой, отрезая путь. Он наклонился, и я увидела в его глазах нечто страшное — холодную, божественную ревность, которая не знает границ жалости. — Ты сказала ему, что не давала клятв перед священным огнём? — Рэйтан коснулся моей нижней губы, стирая след крови, оставленный поцелуем Рама.  Его прикосновение было подобно ожогу льдом.  — Глупая... Ты не давала клятв человеку, потому что твоё существование было обещано мне ещё до того, как первый Дубей научился дышать. Я вздрогнула, не понимая смысла его слов, но чувствуя их тяжесть. — Рэйтан... ты пугаешь меня не меньше, чем он. — Пугаю? — его пальцы переместились на мою шею, слегка сжимаясь.  Не для того, чтобы причинить боль, а чтобы показать абсолютную власть.  — Я Порядок. И когда Порядок видит, как хаос в лице этого брахмана пытается коснуться его сокровища, он требует возмездия. Ты сидишь в этой комнате, помеченная его губами, пахнущая его гневом... Это оскорбление, Ситара. Оскорбление, которое я едва нахожу в себе силы терпеть. Он резко притянул меня к себе. Его тело не было теплым, но от него исходила такая мощь, что мои колени подогнулись. — Завтра на совете ты наденешь его сари. Ты будешь сидеть по правую руку от него. Но помни: когда его ладонь коснется твоей кожи — это буду я. Когда его голос будет звучать у твоего уха — ты будешь слышать мой шепот. Я не позволю ему забрать даже крупицу твоей души. Если он посмеет зайти дальше...  Рэйтан замолчал, и тень в углах комнаты сгустилась до черноты.  — Я сотру его из этой реальности так тихо, что Дюжина даже не заметит его отсутствия. Он впился в мои губы поцелуем. Это не было похоже на страсть Рама.  Холодное, властное, окончательное. Он забирал мой вкус, мой запах, моё дыхание, словно очищая меня от всего человеческого, что пытался навязать Дубей. — Ты не его жена, — прошептал он мне в губы, и в его голосе прозвучала такая жесткая собственническая нота, что мне стало больно физически.  Я чувствовала его мощь, которая клубилась около меня. — Ты моя Парвати. И пусть Рам Дубей считает себя твоим хозяином. Это сделает его падение лишь более стремительным. Он отпустил меня так же внезапно, как и появился.  Воздух в комнате снова стал обычным, но на подоконнике, прямо там, где Рам сжимал мои руки, теперь лежал один единственный цветок жасмина, лепестки которого светились во тьме, как лезвие кинжала. Я осталась стоять в тишине, совершенно не понимая, о чём он говорил. Что значит «Парвати»?.. Так я и просидела в раздумьях до самого утра, не подозревая, что, пожертвовав сном, Рам всё узнает — и нас ждёт очень неприятный разговор.

***

Утро ворвалось в комнату не с пением птиц, а с резким звуком отодвигаемого засова.  Солнечный свет, полоснувший по моим воспаленным от бессонницы глазам, показался карающим мечом. Я всё еще сидела в кресле, сжимая в ладонях тот самый цветок жасмина.  Его лепестки больше не светились, но аромат стал настолько густым, что, казалось, его можно было потрогать руками. Рам зашел стремительно. Он уже был облачен в парадный наряд Дюжины, и его аура — тяжелая, искрящаяся гневом — заполнила пространство еще до того, как он заговорил.  Он остановился в центре комнаты, и я увидела, как его взгляд замер на окне, потом на мне, и, наконец, на моей зажатой ладони. — Ты не ложилась, — это был не вопрос, а приговор. — Ты просидела здесь всю ночь, Ситара. Он подошел вплотную, и я почувствовала, как воздух вокруг него буквально закипает.  Рам схватил меня за руку, рывком раскрывая мои пальцы. Цветок жасмина, смятый, но всё еще источающий ледяной холод, упал на ковер. — Опять... — прошипел Рам, и его голос сорвался на рычание. — Опять этот проклятый запах. Стража клянется, что никто не входил. Двери были заперты. Но ты пахнешь им, Ситара! Каждая частица твоей кожи пропитана жасмином! Он рывком поднял меня из кресла, встряхивая так, что мои волосы рассыпались по плечам.  Его лицо было бледным, глаза горели лихорадочным огнем ревности, переходящей в безумие. — Кто был здесь? — он прижал меня к своей груди, и я почувствовала, как его сердце колотит в ребра, словно пойманный зверь. — Я выставил лучших людей! Я сам не смыкал глаз за дверью! Как он пробрался к тебе?! — Рам, отпусти, ты делаешь мне больно... — я попыталась оттолкнуть его, но он лишь крепче сжал мои плечи, впиваясь пальцами в плоть. — Больно? — он горько усмехнулся, прижимаясь своим лбом к моему. — А мне, думаешь, не больно? Видеть, как ты хранишь его цветы, когда я готов бросить к твоим ногам весь мир? Он вдруг замер, принюхиваясь к моим губам, и его лицо исказилось в гримасе яростной боли. — Ты его целовала. Я чувствую этот холод на твоих губах.  — Он просто был рядом, Рам! — выкрикнула я, не выдержав этого давления. Удар наотмашь по стене рядом с моей головой заставил меня вздрогнуть.  — Был рядом? — Рам вцепился в мои волосы, заставляя запрокинуть голову.  Его голос дрожал от едва сдерживаемой ярости.  — Рядом с тобой, в моей спальне, в моём доме... в то время как я сторожил твой покой за дверью? Ты защищаешь его? Ты смеешь защищать этого Вайша?! Его рука переместилась на мою шею, пальцы опасно сомкнулись на коже.  Рам не душил, но его хватка была настолько властной, что я ощущала себя пойманной птицей, чья судьба зависит от одного движения его ладони. — Твои губы... они пахнут морозом и смертью, Ситара, — он почти стонал от боли, вглядываясь в моё лицо.  Рам тяжело дышал, глядя на меня сверху вниз с такой ненавистью и любовью одновременно, что у меня перехватило дыхание. — Я вытащил тебя из ада не для того, чтобы ты добровольно отдала свою душу тени. Ты понимаешь, что он делает? Он не любит тебя. Существа вроде него не знают любви. Он просто метит тебя, как свою территорию! — А ты, Рам? Разве ты делаешь не то же самое? — прошептала я, чувствуя, как по щеке скатывается слеза. Рам замер.  Его аура вспыхнула багровым, и в комнате стало невыносимо жарко, словно мы стояли в центре погребального костра. — Да! — рявкнул он, притягивая меня к себе так близко, что я чувствовала жар его кожи. — Я делаю то же самое! Потому что я человек из плоти и крови! Потому что я горю, когда вижу тебя, и я умираю от мысли, что кто-то другой — живой или мёртвый — может обладать тобой. Я клянусь, Ситара... если он появится сегодня на совете, если он хоть на мгновение посмотрит на тебя так, будто имеет на это право... я убью его. Он резко отпустил меня, и я едва удержалась на ногах.  Рам отошел к окну, тяжело опираясь на подоконник. Его спина была напряжена, как струна. — Служанки уже за дверью, — произнес он холодным, деловым тоном, в котором всё еще вибрировала угроза. — Ты наденешь красное сари, все украшения, что я прислал. Каждое кольцо, каждый браслет. Ты будешь сверкать золотом Дубеев, чтобы издалека было видно — чья ты. Он обернулся.  Гнев в его глазах сменился чем-то пугающе расчетливым. — И запомни.. На совете ты не Рай. Ты Дубей. Ты будешь сидеть справа от меня. И если ты почувствуешь хотя бы дуновение жасмина... если ты ощутишь его присутствие... ты возьмешь меня за руку. Ты вцепишься в меня, Ситара. Ты должна показать ему, что ты выбрала жизнь. Выбрала меня. Рам подошел к двери и, не оборачиваясь, бросил: — Через час я жду тебя внизу. Если ты не выйдешь сама — я зайду и вынесу тебя на руках.  Дверь закрылась с гулким эхом.  Я осталась одна в комнате, где аромат жасмина начал медленно таять, уступая место запаху горящих благовоний Рама. Я подошла к зеркалу.  Мои губы действительно были бледными, почти синими от холода Рэйтана, но шея горела от горячих пальцев Рама.  Внутри меня шла война, которой не было конца. Рэйтан назвал меня Парвати. Рам назвал меня своей. Но никто из них не спросил, кем я хочу быть сама. Выбора не было. Был только путь, ведущий к Дюжине, где два хищника сойдутся в схватке за приз, который они оба считали своим по праву.  И чем больше я думала о словах Рэйтана, тем отчетливее понимала: Рам борется за моё тело, но Рэйтан... он уже забрал то, что Рам никогда не увидит…