Сын Дьявола

За мутным оконным стеклом тянулось серое, промозглое утро, и свет в кабинете казался каким‑то выцветшим. Эдмунд, сутулясь и старательно пряча лицо в капюшоне, ввинтился в плотный поток студентов и бесшумно скользнул в приоткрытую дверь лекционной аудитории номер двести двенадцать. где профессор Уильям Харрисон, долговязый мужчина лет пятидесяти с вечно взъерошенными рыжеватыми бакенбардами, неизменной клетчатой рубашкой и тем убийственно-скучающим выражением лица уже раскладывал на кафедре свои помятые, испещренные карандашными пометками заметки. Аудитория постепенно наполнялась гулом голосов — где-то в углу, у дальнего окна, тощий темнокожий парень в огромных наушниках бессмысленно пялился в ноутбук, пальцы его неподвижно застыли над клавиатурой, а взгляд явно блуждал где-то в параллельных вселенных; девушка с длинными каштановыми волосами, с отсутствующим видом гипнотизировала старый, обшарпанный стол, рисуя на его поверхности бесконечные, переплетающиеся узоры; у стены, развалившись на стуле так, что передние ножки оторвались от пола, дремал прыщавый юноша в худи местной баскетбольной команды, а его соседка, полная блондинка с ярко-розовыми накладными ногтями, яростно строчила сообщение в телефоне, то и дело сверкая экраном, на котором мелькали эмодзи с баклажанами и капельками пота. Воздух в помещении был тяжелым, спертым, пропитанным запахом дешевого кофе из автомата в холле и неуловимой, тоскливой безысходностью, которая всегда витает в местах, где людей принудительно удерживают внутри в солнечный день. Эдмунд, плюхнувшись на ободранный виниловый стул возле крайнего прохода, лениво сдвинул капюшон так, чтобы лица почти не было видно, выудил из кармана черных, в бело-черную клетку, свободных штанов вибрирующий телефон и уткнулся в экран. Он читал новости, пальцы автоматически скроллили ленту, и вдруг заголовок, черный, жирный, как свежий шрам, врезался в сознание: «Еще одно жестокое убийство, но уже в старом районе: полиция подтверждает 35 ножевых ранений, подозреваемый все еще на свободе». Эдмунд замер. Район. Старый. Заброшенный. Мысль медленно, как через вату, добралась до сознания. Там располагался заброшенный дом, который Грейс видела во сне. Именно туда вчера Тодд предлагал всем сходить. В тот самый дом, куда он сам, Эдмунд, отказался соваться, потому что устал, потому что хотел пить, потому что ему было просто плевать. «Надо было все-таки туда сунуться, — мелькнуло в голове вязко. — Может, убийца бы меня поймал. И все уже закончилось бы.» А с другой стороны… С другой стороны, он сам не захотел. Сам выбрал вечеринку. Сам набухался до состояния овоща, сам чуть не шагнул под фары мчащейся машины, и сам же позволил незнакомцу с серебристыми волосами и золотыми глазами выдернуть себя из-под колес. «Судьбоносная встреча, блять, — усмехнулся он про себя. — Романтичная хуйня для девчачьих романов.» Но мысль о том парне не отпускала. Она впилась в сознание, как клещ, и продолжала сосать, раз за разом возвращая к одному и тому же моменту. Эдмунд тряхнул головой, отгоняя наваждение, и сильно, до боли, потер пальцами переносицу. — Черт, — прошептал он едва слышно. — Кажется, я совсем свихнулся. — Явился, не запылился, — раздалось слева, и Августина плюхнула на парту тяжелую сумку, набитую, судя по торчащему из кармана, конспектами и недописанными статьями. Она смотрела на него исподлобья, с плохо скрываемым раздражением, но в уголках губ уже предательски дрожала привычная ехидная усмешка. — Ну так что, засранец? Чем будешь оправдываться за вчерашний побег? — А я должен оправдываться? — Эдмунд даже не повернул головы, продолжая бессмысленно водить пальцем по дисплею. — Ты, блять, серьезно от меня этого ждешь? — Ты кинул меня на вечеринке! — Августина скрестила руки на груди, зажмурившись так, будто это зрелище причиняло ей физическую боль. — Одну! Среди этих гламурных куриц и накачанных идиотов! Я тебя полчаса искала, а потом от Ника узнаю, что ты тихо и незаметно свалил в закат! Почему ты не мог просто подождать меня? — Наверное, потому что был пьян и нихуя не думал о том, что я там должен был сделать, — Эдмунд нарочито громко, почти агрессивно, застучал пальцем по экрану, давая понять, что разговор закончен. — Тебе вообще на меня плевать? — спросила Августина, и в ее голосе вдруг прорезалась совершенно неожиданная, почти детская серьезность. Эдмунд замолчал. На секунду его палец застыл над экраном. Потом он медленно, очень медленно поднял на нее сиреневые глаза — мутные, стеклянные, с красными прожилками, окруженные глубокими, как воронки, синяками усталости. — Мне плевать на всех, Августина, — сказал он тихо, почти без интонации. — На тебя. На Симмонса с его дурацкими призраками. На Грейс, которая смотрит на меня, как на подбитого воробья. И на самого себя — в первую очередь. Он отвернулся, уткнулся в тетрадь с прошлой лекцией, исписанную нервным, дерганым почерком, и буркнул в пространство: — А теперь не еби мне мозги. У меня и так башка трещит с прошлой ночи. Августина цокнула языком, но в этом звуке не было привычного раздражения — скорее усталость, смешанная с нежностью, которую она так старательно прятала за напускной грубостью. — Я не ебу тебе мозги, придурок. Я выражаю беспокойство, — Она выделила последнее слово, вложив в него весь тот страх, который, вероятно, копился в ней все те часы, пока он не отвечал на звонки. — Я знаю, на что ты способен, Эдмунд. Особенно когда остаешься один. Он усмехнулся. Криво, горько, одними уголками губ. — Ну и дура. — Мы сами выбираем себе друзей, понял? — Августина тряхнула головой, отбрасывая с лица серебристо-белую прядь. — Не думай, что я так легко отвяжусь. — А ты не обижайся, если снова тебя кину, — бросил он, но в голосе уже не было яда. — Не обещаю, Герхэрд. Но без ссор, сам знаешь, дружба не крепнет. И тут, перекрывая гул аудитории, взвизгнул звонок — резкий, пронзительный, обрывающий все разговоры на полуслове. Профессор Харрисон откашлялся, одернул клетчатую рубашку и начал лекцию, растягивая гласные с въевшейся за десятилетия академической манерой. Эдмунд слушал вполуха, вяло водя ручкой по разлинованной странице. Августина, успокоившись и снова напустив на лицо привычное выражение легкомысленной насмешливости, рисовала на полях тетради карикатурного профессора с огромными бакенбардами и указкой, застрявшей, кажется, в весьма неподходящем месте. Через несколько минут она уже строчила кому-то в телефоне, то и дело прыская в кулак, и Эдмунд, покосившись на ее экран, мельком увидел мем с собакой в огне и подпись «я, когда Харрисон говорит, что его лекция продлится всего полтора часа». Он хотел что-то язвительно заметить, но веки вдруг налились свинцом, и голова начала медленно, неумолимо клониться к груди. Текст в тетради поплыл, распался на отдельные, ничего не значащие буквы, и сквозь накатывающую дремоту он слышал только ровный, усыпляющий голос преподавателя, который бубнил об Уильяме Уилсоне и раздвоении личности, пока кто-то сзади не ткнул его острым карандашом между лопаток, и, подняв голову, он встретился взглядом с красным, налитым кровью лицом Харрисона, который, сверкая очками, цедил сквозь зубы: — Мистер Герхэрд, если мои лекции наводят на вас такую непреодолимую скуку, что вы предпочитаете им сон, — будьте любезны либо покинуть аудиторию, либо найти себе занятие, не оскорбляющее моего педагогического достоинства и не отвлекающее остальных студентов! — А я и не скучаю, — Эдмунд лениво приподнял бровь, чувствуя, как Августина вжимается в стул рядом, сдерживая рвущийся наружу смешок. — Просто у меня сегодня была тяжелая ночь. — О, я даже боюсь предположить, чем именно вы занимались! — фыркнул профессор, и по аудитории прокатилась нервная волна смешков. — Пытался угодить под машину, — ответил Эдмунд абсолютно ровным, бесцветным тоном, пожирая профессора ледяным пронзительным взглядом. — Но меня, к сожалению, спасли. Харрисон открыл рот, закрыл, издал какой-то горловой звук и, не найдя достойного ответа, резко развернулся к доске и продолжил лекцию с удвоенной яростью, делая вид, что этого диалога никогда не существовало. Августина закрыла лицо ладонями, и плечи ее мелко тряслись от беззвучного хохота. После окончания пары, когда поток студентов выплеснулся в коридор и растекся по лестницам и переходам, они молча, не сговариваясь, завернули за угол главного корпуса — туда, где никто никогда не ходил и где можно было спокойно, без укоризненных взглядов и замечаний кураторов, затянуться горьким дымом. Августина прислонилась спиной к холодной, шершавой стене, щелкнула зажигалкой, прикурила и, сощурившись, наблюдала, как Эдмунд медленно, почти ритуально опускается на корточки рядом с большим черным котом, который, будто специально подгадав время, уже сидел на своем обычном месте и лениво облизывал лапу. — Не хочешь рассказать свою пьяную приключенческую историю во всех красках? — спросила Августина, выпуская из ноздрей две аккуратные струйки дыма. — Да ничего особенного, — Эдмунд запустил пальцы в густую черную шерсть, и кот, зажмурившись от удовольствия, заурчал, как маленький трактор. — Шел, не глядя по сторонам, как вдруг — бац! И машина чуть не наехала. Августина поперхнулась дымом, закашлялась, прижимая ладонь к груди. — Что? Так это была правда? — вспоминает она его слова на лекции Харрисона. — Я, блять, так и знала, что что-то подобное случится! Эдмунд, мать твою! — Да че ты паришься, — он пожал плечами, продолжая гладить кота, который уже полностью доверился его пальцам и теперь лежал на боку, подставляя пушистое брюхо. — Я же живой. Сижу тут, с тобой разговариваю, кота глажу. Все путем. Августина хотела что-то резко ответить, но он, не дав ей и рта раскрыть, вдруг хитро сощурился и, глядя на нее снизу вверх, произнес: — А еще, угадай, на кого мне довелось наткнуться в процессе моего героического похода к свету в конце тоннеля? — Хм? — она мгновенно забыла о своем праведном гневе, поддаваясь любопытству. — Помнишь коротышку с писклявым голосом? Которая нас с места преступления вышвыривала? Августина издала звук, похожий на сдавленное удушье, а потом расхохоталась — звонко, заливисто, запрокинув голову и прижимая руки к груди. — Пффф! Да как такое забудешь! — выкрикнула она сквозь смех. — Постой-постой… Только не говори, что ты… — Ага, — кивнул Эдмунд, не сдерживая довольной ухмылки. — Именно. — Пха-ха-ха-ха! — Августину прорвало окончательно, она согнулась пополам, хватаясь за колени. — Я уже представляю, как она тявкала! — Не без этого, — согласился Эдмунд. — Но, в общем, была она не одна. С каким-то высоким парнем. Он сказал это небрежно, старательно отводя взгляд, и пальцы его вдруг сами собой потянулись к собственной шее, к краю черного чокера, под которым прятался старый, неровный шрам. — Еба-а-ать, — протянула Августина, округляя глаза. — У этой пискли еще и высокий парень имеется? Да еще и такой, который согласился с тобой возиться? Пха-ха-ха, бедолага, надо ему памятник поставить за героизм! — Да не, — Эдмунд мотнул головой, сам не понимая, почему его так задело это предположение. — Они вроде не мутят. Не похожи на парочку. — И че, они типа срались с тобой? Ты, как обычно, ебал им мозги, они пытались тебя угомонить? — Я этой пискле ебал мозги по полной программе, — признал Эдмунд, почесывая кота за ухом. — А тот парень… ну, просто помог меня донести, кажется. В груди снова разлилось странное, щемящее тепло. Он почувствовал, как кровь приливает к щекам, и резко, почти испуганно, сжал пальцы в кулак, чтобы прогнать это наваждение. — Что, блять? — Августина перестала смеяться, нахмурилась. — Зачем они тебя несли? — Сам не знаю, — ответил он честно. И, помолчав, добавил: — Ну ладно, я закончил. Твой черед. Он намеренно оборвал рассказ на самом интересном, потому что рассказывать о своем внезапном, абсурдном, пьяном флирте с незнакомцем он был не готов. Августина бы точно не упустила шанса проехаться по этой теме со своим фирменным, остро отточенным сарказмом. А он почему-то не хотел, чтобы этот момент — эти глаза, этот запах сирени, эти руки — становились предметом чьих-то шуток. — Ты читал чат? — спросила Августина, выпуская длинную струю дыма. — Нет, а что? — Те двое придурков, — она кивнула куда-то в сторону университета, — ходили вчера в ту самую заброшку. Эдмунд даже бровью не повел. — Я почему-то не удивлен. Симмонс с этой своей мистикой — тот еще ебанутый. — Короче, надо будет сегодня их внимательно выслушать. Узнать, что они там пережили, какого хера их туда понесло, и почему мне кажется, что это дерьмо нам аукнется большими проблемами. — Мы и так живем в полном пиздеце, — Эдмунд пожал плечами. — Чего ты удивляешься? — И то верно. Они замолчали. Эдмунд погладил кота по хвосту, кот довольно зажмурился, перевернулся на спину и, кажется, окончательно потерял связь с реальностью. Августина протянула руку, чтобы тоже потрогать пушистую тушку, но кот мгновенно выгнул спину, зашипел, как разъяренная кобра, и злобно уставился на нее немигающими желтыми глазами. — Сука! — возмутилась Августина, отдергивая руку. — Почему он на меня вечно шипит?! — Потому что он умный кот, — хмыкнул Эдмунд. — Чует плохого человека. — Пошел ты, Герхэрд. Он тихо, довольно захихикал. Тишина снова опустилась на них, мягкая, почти уютная. Где-то вдалеке взревел мотор отъезжающей машины, ветер шелестел редкими, уже пожухлыми листьями, застрявшими в решетке. И вдруг эту тишину разорвал звук. Тонкий, высокий, прерывистый всхлип. Августина насторожилась, повела носом, прислушиваясь, и медленно, стараясь не шуметь, обошла мусорный бак, за которым, скрючившись в три погибели и обхватив колени тонкими, почти прозрачными руками, сидел парень. Его пепельные, печально обвисшие волосы закрывали лицо, плечи мелко вздрагивали, и весь он был похож на маленького, забитого зверька, которого загнали в угол и не дают выхода. Он поднял голову, когда тень Августины упала на него, и в этом взгляде — мокром, растерянном, полном такой острой, незащищенной боли — было что-то, от чего даже у привыкшей ко всему Августины кольнуло под ребрами. — Эй, парень, — сказала она как можно мягче, хотя обычно мягкость давалась ей с трудом. — Тебя кто-то обидел? — Н-нет, — парень всхлипнул, дернулся, начал торопливо, судорожно подниматься, цепляясь пальцами за холодный бетон стены. — В-все нормально… Я ухожу… И он рванул прочь, прижимая локти к бокам, стараясь стать как можно незаметнее, как можно меньше, чтобы просто исчезнуть. Августина и Эдмунд молча смотрели ему вслед. — Че это было? — наконец выдохнула она. — Я же просто спросила… — Ему, наверное, не хочется, чтобы кто-то лез в его проблемы, — равнодушно бросил Эдмунд, возвращаясь к коту. Августина посмотрела на него долгим, тяжелым взглядом. — Или он отчаянно нуждается в помощи, — тихо сказала она, — просто очень стесняется ее попросить. Не равняй всех по себе, Герхэрд. Он фыркнул в ответ, но ничего не сказал. Кот на его коленях довольно жмурился и мурлыкал, будто знал что-то, чего не знали они. *** Закат над Бруклином разлился густым, почти осязаемым оранжево-розовым сиропом, медленно затекающим в узкие улочки, впитывающимся в потрескавшийся асфальт и рассыпающимся бликами в витринах небольших кафе, среди которых уютно примостилась «The Velvet Spoon» — заведение с облупившейся вывеской, винтажными лампами под потолком и тяжелым запахом свежесваренного эспрессо, смешанным с ванилью и подгоревшей карамелью. Внутри гудел ровный, ленивый вечерний гул — за соседним столиком пожилая пара в одинаковых очках молча пила чай и одновременно листала газеты, у барной стойки парень с нелепыми усами яростно строчил что-то в ноутбуке, то и дело закатывая глаза, а у окна компания раскованных девушек в обтягивающих платьях громко обсуждала чью-то неудачную свадьбу, периодически взрываясь смехом, похожим на стаю взбудораженных чаек. Группа «Фантом» оккупировала угловой диван с продавленной кожаной обивкой, и эта картина сама по себе была достойна отдельного полотна — Эдмунд, вальяжно развалившись на спинке сиденья и вытянув длинные ноги далеко под стол, лениво тыкал пальцем в экран телефона, и его абсолютно отсутствующее выражение лица составляло разительный контраст с той степенью сосредоточенности, с которой он, казалось, изучал бесконечную ленту новостей; Августина напротив, сидела ровно, как натянутая струна, и ее ярко-зеленые глаза, похожие на два изумрудных лазера, сверлили несчастных Тодда и Грейс с такой интенсивностью, что воздух вокруг них, казалось, начал плавиться и закручиваться в мелкие, едва заметные воронки; Грейс скромно поджала ноги под стул, опустила глаза вниз и лишь изредка, короткими, почти виноватыми взглядами, воровато скользила по фигуре Эдмунда, задерживаясь на его бледном профиле, на вечно взлохмаченных темных волосах, на сиреневых глазах, спрятанных за экраном, и каждый раз, поймав себя на этом, мгновенно краснела и снова утыкалась в скатерть; Тодд же, напротив, сидел с таким виноватым выражением лица, будто его только что поймали на месте преступления и предъявили обвинительное заключение, и его глуповатая, нервная улыбка, которую он отчаянно пытался удержать на губах, дрожала и сползала на сторону каждый раз, когда он ловил на себе испепеляющий взгляд Августины. — Ну что, детишки, — Августина торжественно скрестила руки на груди, и ее зеленые глаза удовлетворенно сверкнули, наблюдая, как оба «подсудимых» синхронно вжались в спинки стульев. — С чего начнем? С покаяния, с публичной казни или с пожизненной отработки в роли наших личных ассистентов? — Эммм… — Тодд задумчиво почесал щеку пальцем, и на его висках, несмотря на работающий на полную мощность кондиционер, выступила предательская испарина. — Давайте для начала… ну, не знаю… закажем что-нибудь? Я, э-э-эм… угощаю. Всех. — Вау, — Августина изогнула бровь с таким видом, будто Тодд только что предложил оплатить ее ипотеку на десять лет вперед. — Молодец, Тоддик. Надо же как-то отвечать за свой проеб, да? Прямо похвальная инициатива. Я тронута. Тодд, не найдя слов для достойного ответа, мгновенно спрятал свое пылающее лицо за огромным, размером с небольшую настольную лампу, ламинированным меню, из-за которого торчали только кончики его покрасневших ушей. — О, правда? — Эдмунд мгновенно оживился, впервые за последние полчаса оторвав взгляд от телефона, и в его стеклянных глазах мелькнул вполне себе живой, хищный интерес. — Тогда я хочу тройную порцию «Death by Chocolate.» Это огромный шоколадный фондан с жидкой сердцевиной, тройным слоем ганаша, взбитыми сливками, карамельным соусом и шоколадной стружкой сверху. Все это добро поливают растопленным бельгийским шоколадом. — Эм… хорошо, — выдавил Тодд, чей голос предательски дрогнул и ушел куда-то в область верхних басов, потому что его сестра Жанна, которая вела их семейный бюджет с дотошностью, определенно прикончит его. — А мне, — Августина хищно облизнулась и принялась загибать пальцы, словно снайпер, прицеливающийся к особо важной цели, — во-первых, фирменный «Velvet Burger» с двойной говяжьей котлетой, тройным сыром чеддер, карамелизированным луком и беконом, во-вторых, огромную порцию картофеля фри с трюфельным маслом и пармезаном, в-третьих, молочный коктейль с соленой карамелью и, пожалуй, еще тот чизкейк с маракуйей, который на витрине так соблазнительно блестит. Тодд побледнел так, что веснушки на его носу выступили особенно отчетливо, и в его глазах на секунду мелькнула искренняя мольба о быстрой и безболезненной смерти. — Ладно… — выдавил он голосом человека, только что подписавшего договор о продаже души. — Грейс? А ты? Только, умоляю, будь милосердна. Грейс подняла на него свои большие, небесно-голубые глаза и робко улыбнулась той самой мягкой, ангельской улыбкой, от которой даже самые черствые сердца таяли. — Я буду только клубничное мороженое, — тихо сказала она. И в этот момент в глазах Тодда Грейс предстала не просто подругой и спасительницей, а настоящим небесным созданием, сошедшим с витража старинного собора, чтобы лишний раз напомнить грешному миру о существовании истинной добродетели, в то время как двое других за этим столом являли собой классический пример падших ангелов, окончательно и бесповоротно избравших путь тьмы, цинизма. Когда официант — молодой парень с усталыми глазами, видавший за свою карьеру и не такие компании, — принял заказ и удалился на кухню с видом человека, которого уже ничем не удивить, Августина снова перевела взгляд на провинившихся и хищно прищурилась, давая понять, что сеанс милосердия окончен и пора переходить к допросу с пристрастием. — В общем, дело было так, — начал Тодд, нервно комкая в пальцах салфетку и старательно избегая смотреть в глаза кому-либо, кроме разве что лампы под потолком. — Мы с Грейс пошли в заброшку сразу после того, как вы свалили на эту дурацкую вечеринку. Я сказал Грейс ждать меня у крыльца, а сам зашел внутрь, начал все фотографировать, стены там, эти странные символы, следы крови… А потом я услышал шум. Снизу. Из подвала. — И ты, конечно же, не нашел ничего умнее, чем переться туда в полной темноте, один, и без плана отступления, — констатировал Эдмунд, не отрывая взгляда от экрана телефона, но в его голосе отчетливо читалась холодная, оценивающая насмешка. — Верно, — Тодд сглотнул. — Я спустился и… я увидел его. Темный силуэт. Огромный. И эти глаза… Красные. Они смотрели прямо на меня. Я хотел убежать, но дверь оказалась заперта. Кто-то запер ее снаружи. — Я слышала странный стук, пока ждала Тодда на улице, — тихо вступила Грейс, ее пальцы теребили край рукава розовой кофты. — И голос. Кто-то звал меня по имени. Шепотом, но очень отчетливо. Я испугалась, что с Тоддом что-то случилось, и пошла внутрь. Я нашла дверь в подвал, услышала его крики и… я просто вломилась туда. Я упала, когда спускалась по лестнице, но смогла открыть дверь и вытащить его. — Еб твою мать, Грейс, — охнула Августина. — И этот подвал… — виновато продолжил Тодд, — я снимал все на камеру. Почти все. Может быть, мне удалось заснять этого… этого… — Убийцу? — подсказала Августина, и в ее голосе впервые за вечер проступила не привычная язвительность, а холодная, вязкая серьезность. — Я… я уже не знаю, что это было, — выдохнул Тодд. — Потому что если бы это был обычный убийца, обычный маньяк, я бы уже не сидел здесь с вами. Он смотрел на меня. Долго. И в этом взгляде было что-то… странное. Не ненависть. Не злоба. Он… наслаждался. Тем, как я боюсь. Как я мечусь у запертой двери. Как у меня подкашиваются ноги. Ему было это приятно. В этот момент официант, словно бестактный пришелец из другой, более приземленной реальности, возник у их столика с огромным подносом, и принялся торжественно водружать перед Эдмундом гору шоколадного десерта, перед Августиной — монументальный бургер, от одного вида которого у среднестатистического диетолога случился бы инфаркт, и перед Грейс — скромную, почти аскетичную вазочку с одним-единственным шариком нежно-розового клубничного мороженого. Августина после рассказа двух «подсудимых» схватилась руками за голову, словно пытаясь удержать черепную коробку от неминуемого взрыва, и ее побелевшие костяшки отчетливо контрастировали с темно-зеленым кардиганом. — Знаешь, что это значит, Августина? — Эдмунд лениво зачерпнул ложкой шоколадное великолепие, отправил в рот и прикрыл глаза с выражением глубокого, почти медитативного блаженства. — Это значит — мы все скоро умре-е-ем! — Ой, даже не начинай, Эдмунд! — простонала Ким. — У тебя сейчас десерт на лице, а ты со своим апокалиптическим вайбом. — Вам же было ясно сказано, мать вашу, не лезть в эту ебаную заброшку, — Эдмунд с неожиданной легкостью перехватил у Августины роль главного обвинителя, и его стеклянные глаза на мгновение обрели пугающую, почти сверхъестественную остроту. — Нахуя вы поперлись? Красноглазым демоном захотелось полюбоваться вживую? — Я очень виноват! — Тодд буквально рухнул лицом в ладони, его плечи поникли, а голос приобрел ту степень отчаяния, которая обычно предшествует либо большой исповеди, либо немедленному побегу из страны. — Из-за меня, из-за моего идиотского любопытства, теперь нас всех, возможно, будет преследовать это нечто! Я подвел вас, я подвел Грейс, я подвел всю команду! — Я тоже виновата! — горячо подхватила Грейс, и ее невинное личико исказилось таким искренним страданием, что даже висящая под потолком лампа, казалось, сочувственно притушила свой свет. — Мне нужно было уговорить Тодда не ходить туда, проявить настойчивость, позвонить кому-то из вас, в конце концов! Я могла бы предотвратить все это, если бы не была такой трусихой! — Детка, ты здесь вообще ни при чем, — Эдмунд поднял на нее свои сиреневые глаза, и в этом взгляде, обычно пустом и равнодушном, вдруг промелькнуло что-то мягкое, почти человеческое. — Лучше своему дружку скажи спасибо. На его месте я хотя бы… — он запнулся, подбирая слова, — точно не стал бы просить тебя соваться в эту дыру. Это было тупо и безответственно. Тодд неловко почесал затылок и издал неопределенный звук, средний между покаянием и попыткой провалиться сквозь землю прямо здесь. Грейс снова залилась краской — густой, насыщенной, от шеи до самых корней волос, и уставилась в свою вазочку с мороженым так пристально, будто в ней скрывались ответы на все вопросы мироздания. Августина, наблюдавшая за этой сценой с видом кошки, гадко улыбнулась, и в ее зеленых глазах мелькнуло выражение, не оставляющее сомнений: она только что раскрыла чью-то самую сокровенную тайну. — В общем, так, ребята, — Ким решительно пристукнула ладонью по столу, отчего Тодд подпрыгнул, а ложка Эдмунда на мгновение зависла в воздухе. — Будем все начеку. Не расслабляемся, смотрим по сторонам, и если вдруг заметите что-то странное — тени в углах, голоса в пустых комнатах, ебучие красные глазки— сразу пишем в наш чат, без промедления и без геройства. Она покосилась на Грейс, все еще напоминавшую спелый помидор, и добавила: — И да, Тодд, глянь, что там у тебя на камере. Вдруг зацепка какая будет. А если нет — ну, хоть посмеемся над тем, как ты визжал от страха. — Сегодня же, как только приду домой, сразу же приступлю! — заверил Тодд с такой горячностью, будто клялся на конституции. — А что делать будем, если вдруг заметим странности? — поинтересовался Эдмунд, и в его голосе проскользнули ленивые, почти скучающие нотки, но сиреневые глаза смотрели на Августину с неожиданной внимательностью. — У нас есть план Б? План В? Или мы просто будем сидеть и ждать, пока красноглазый демон решит добавить нас в свою коллекцию трофеев? — Не знаю, — Августина пожала плечами с напускной беззаботностью, но в ее голосе чувствовалась та особенная, гибкая сталь, которая появляется у людей, привыкших выживать в любых условиях. — Наверное, импровизировать? Или ты предлагаешь нанять экзорциста по бартеру? Экстрасенса? Или написать на городском форуме: «Хай, народ, нас преследует одержимый демоном убийца, нужна срочная помощь, желательно вчера»? Она помолчала и добавила уже серьезнее: — Слушайте, в любом случае, Эдмунд и Грейс — вы двое видите больше нас. Если что-то пойдет не так, вы это почувствуете первыми. Будем ориентироваться по ситуации. Что-нибудь придумаем. — Я поищу информацию, народ! — с энтузиазмом встрял Тодд, явно пытаясь реабилитироваться в глазах компании. — Пороюсь в архивах, на тематических форумах, может, есть какие-то ритуалы защиты или способы распознать подобные сущности! — А ты вообще заткнись, — отрезала Августина, и ее взгляд снова приобрел ту самую жуткую, леденящую ауру, от которой Тодд невольно поежился и втянул голову в плечи. — Ты у нас пока числишься в категории «условно наказан». Испытательный срок, никаких самостоятельных расследований, только под надзором старших. — Кстати, — Эдмунд оторвался от своего десерта, который уже успел уменьшиться примерно на треть, и нахмурился, вспоминая, — когда вы там, значит, развлекались в своей заброшке, по новостям проскочило сообщение. Опять убийство. 35 ножевых, в старом районе. — Правда? — Тодд мгновенно забыл о своем наказании и подался вперед, впиваясь взглядом в Эдмунда. — А где именно? В какой части? Во сколько это произошло? — Где-то поблизости, я хз, — Эдмунд неопределенно махнул рукой с зажатой в ней ложкой. — Я не в курсе деталей, просто ленту листал и заголовок заметил. Может, рядом с вашим домом ужасов, может, в соседнем квартале. Без понятия. За столиком повисла тяжелая, вязкая тишина, нарушаемая лишь отдаленным гулом кофемашины да приглушенным смехом компании у окна, которая все еще обсуждала неудачную свадьбу, не подозревая, что за соседним столиком решаются вопросы жизни и смерти. — Значит, — тихо, почти шепотом произнесла Грейс, и в ее голосе дрожала едва сдерживаемая дрожь, — возможно, этот демон… после того, как мы ушли… он продолжил убивать. Может быть, в ту же ночь. — Тогда я еще меньше понимаю, почему мы до сих пор живы, — Тодд уставился в одну точку на скатерти, и в его глазах плескалось то самое выражение, с которым человек смотрит в бездну и обнаруживает, что бездна внимательно смотрит в ответ. — Он видел нас. Он мог нас достать в ту же секунду. Но он не тронул. Почему? Он снова и снова прокручивал в памяти тот момент в подвале — два алых огня в абсолютной темноте, холодный, изучающий взгляд, и странное, леденящее душу ощущение, что за ним не просто наблюдают, им наслаждаются, как редким деликатесом, как вином, которое нужно смаковать медленно, с чувством, с расстановкой. Посидев еще немного в этой тяжелой, насыщенной невысказанными страхами тишине, компания начала нехотя собираться — Тодд с несчастным видом изучал счет, явно подсчитывая, сколько смен в фастфуде ему придется отработать, чтобы расплатиться с сестрой; Эдмунд методично, с какой-то педантичной обстоятельностью, доедал остатки своего шоколадного великолепия; Августина проверяла уведомления в телефоне; а Грейс, извинившись, тихонько скользнула в сторону туалетной комнаты. Она стояла перед раковиной, глядя на свое отражение в мутноватом, в крапинку, зеркале, и пыталась унять предательскую дрожь в пальцах, когда дверь снова открылась и рядом с ней, к ее невыразимому удивлению, встала Августина. — Думаешь, я ничего не замечаю? — без предисловий, без всяких подходов, спросила зеленоглазая ведьма, включая воду и наблюдая, как тонкая струя смывает с ее пальцев остатки сыра и соуса. — Ась? — Грейс замерла с поднятыми над раковиной руками, и ее сердце совершило какой-то немыслимый кульбит где-то в районе горла. — У тебя все на лице написано, — Августина даже не смотрела на нее, сосредоточенно намыливая ладони дозатором с жидким мылом. — Я же вижу, как ты на него смотришь. Каждую встречу, каждый раз, когда он открывает рот. Думаешь, я слепая? — Ч-что? — Грейс почувствовала, как жар мгновенной волной прокатывается по шее, заливает щеки, добирается до самых кончиков ушей. — В-все совсем не так! Я просто… — Если хочешь сблизиться с ним, — Августина тщательно, с какой-то педантичной методичностью, вытирала руки бумажным полотенцем, — пиши ему иногда. Спрашивай о чем-нибудь. Делиcь чем-то. Не обязательно ждать, пока он сам сделает первый шаг — он его никогда не сделает, у него социальные навыки на уровне дикого лесного кота, которого в детстве не приучили к лотку. Она бросила скомканное полотенце в урну с идеальной точностью баскетболиста и, уже разворачиваясь к выходу, добавила через плечо: — Если не будете общаться — никакого развития между вами не будет. Это тебе не голливудское кино, где все решает судьба и случайные встречи под дождем. Это жизнь. Тут надо действовать. И с этими словами, сопровождаемая легким, едва уловимым ароматом своих горьковатых духов и хитрой, удовлетворенной улыбочкой, она выскользнула за дверь, оставив Грейс одну перед зеркалом, в котором теперь отражалась не просто испуганная брюнетка с огромными голубыми глазами, а самый настоящий, классический, безнадежный спелый помидор. Грейс смотрела на свое отражение и не узнавала себя. Она не думала, что кто-то заметит. Она так старательно прятала эти взгляды, эти короткие, украдкой брошенные мгновения, когда ее внимание неудержимо притягивалось к нему — к его вечно взлохмаченным волосам, к его бледным, тонким пальцам, к его стеклянным глазам, в которых иногда, в редкие секунды, проскальзывало что-то живое, настоящее, то самое, что она видела тогда, в их первую встречу. Тот день она помнила до сих пор. Их с Тоддом доставал один толстый, потный хулиган из старшей школы — его целью была Грейс, потому что она была тихой, беззащитной и никогда не давала сдачи, и Тодд, как мог, пытался прикрывать ее, за что в тот раз и получил смачный удар кулаком по лицу. А потом, откуда ни возьмись, появился он. Мрачный парень с глазами такого странного, сиреневого оттенка, что на солнце они казались почти прозрачными. Он просто встал за спиной Грейс, лениво, даже как-то скучающе, затянулся сигаретой и посмотрел на хулигана тем самым взглядом — абсолютно пустым, абсолютно безразличным, и в этой бездне плескалось что-то такое, от чего у здоровенного, самоуверенного агрессора вдруг дернулся глаз, побледнело лицо и мгновенно пропало все желание продолжать конфликт. «Тебе правда нечем больше заняться?» — спросил тогда Эдмунд, даже не повышая голоса. — «Или ты просто настолько жалок, что единственный способ самоутвердиться — это бить тех, кто слабее?» Хулиган что-то промямлил, попятился и быстро, почти бегом, ретировался за угол, а Грейс стояла, вцепившись в рукав Тодда, и смотрела на своего спасителя так, будто он только что сошел со страниц рыцарского романа. И с того самого момента она дышала к нему неровно, тихо, безнадежно, не зная, как подойти, что сказать, как показать свое внимание, чтобы не быть навязчивой, смешной, отвергнутой. Иногда, в особенно отчаянные моменты, она завидовала Августине. Белой, яркой, дерзкой Августине, которая могла запросто хлопнуть Эдмунда по плечу, обозвать последними словами и при этом оставаться рядом, быть ближе, чем кто-либо другой. У них была та особенная, выкованная в огне общих тайн дружба, в которую Грейс не было входа. Но сейчас, стоя перед зеркалом, сжимая край раковины побелевшими пальцами, она вдруг поняла: Августина права. Ждать у моря погоды — значит так и остаться на берегу. «Надо действовать, — подумала она, глядя на свое раскрасневшееся отражение. — Попробую… написать ему. Для начала. Просто написать. Спросить, как дела. Или посоветоваться о чем-то. Не обязательно сразу говорить о чувствах. Просто начать разговор. Завтра. Обязательно завтра.» Она глубоко вздохнула, поправила выбившуюся прядь темных волос и, собрав остатки самообладания, вышла из туалетной комнаты, стараясь не смотреть в сторону углового дивана, где Августина уже натягивала куртку, а Эдмунд, все еще сидя, лениво прокручивал в пальцах пустую кофейную чашку. Через несколько минут они высыпали на прохладный вечерний воздух, и компания медленно, неохотно, начала распадаться — Тодд, бросив последний виноватый взгляд на Августину, свернул налево, к автобусной остановке; Августина, махнув рукой на прощание, решительно зашагала в сторону своего дома; Грейс, еще раз мельком, почти незаметно, взглянув на Эдмунда, торопливо пересекла улицу и скрылась за поворотом; а Эдмунд, оставшись один, постоял еще немного под тусклым светом уличного фонаря, достал помятую пачку, закурил и медленно, сутулясь, побрел в противоположную сторону, в темноту, где его уже никто не ждал. И только черный кот, неизвестно откуда взявшийся на пустынной улице, проводил его долгим, немигающим взглядом, прежде чем бесшумно раствориться в густеющих сумерках.