Сын Дьявола

Вечер опустился на город медленно, почти лениво, словно нехотя расставаясь с последними лучами солнца, которые еще цеплялись за верхушки деревьев и стеклянные витрины магазинов, окрашивая все вокруг в глубокие, густые оттенки оранжевого и багрового, прежде чем окончательно уступить небо наступающим сумеркам. Молли Бейкер, пригнувшись так низко, что ее голова едва возвышалась над припаркованным у обочины старым джипом, кралась вдоль тротуара с грацией дикой кошки, выслеживающей добычу, и ее маленькие, но цепкие глаза ни на секунду не отпускали высокую, сутулую фигуру, которая медленно, с руками, засунутыми глубоко в карманы черных штанов в белую клетку, брела по противоположной стороне улицы, иногда останавливаясь, чтобы затянуться сигаретой. Когда Эдмунд внезапно замер и начал оглядываться по сторонам, Молли с быстротой, которую сложно было ожидать от ее миниатюрной комплекции, нырнула за массивный бетонный столб линии электропередач, вжалась в него спиной и замерла, стараясь даже дышать через раз, чтобы ни один мускул на ее лице не выдал присутствия; через несколько секунд, убедившись, что опасность миновала, она выскользнула из укрытия и, сделав вид, что крайне заинтересована витриной круглосуточного магазина с нелепым названием «У дяди Сэма», где были выставлены помятые банки пива и дешевые чипсы с истекающим сроком годности, продолжила наблюдение, теперь уже более осторожно, вглядываясь не столько в его движения, сколько в то, что окружало его невидимым, но вполне ощутимым коконом. Мистер Ди Севальди оказался прав — она чувствовала это даже на таком расстоянии, даже сквозь вечернюю дымку и потоки проезжающих машин: аура этого парня действительно была не похожа ни на одну из тех, что ей доводилось видеть раньше, и дело было не в ее цвете, хотя сиреневый оттенок, мягко светящийся на фоне угасающего солнца, сам по себе был редкой, почти уникальной находкой, а в ее мощности, в той странной, пульсирующей энергии, которая исходила от него волнами и была ярче, плотнее, насыщеннее даже ее собственной ауры, что само по себе заставляло Молли нервничать и одновременно испытывать какое-то странное, не до конца осознанное уважение к этому странному парню. Она следила за ним не потому, что он вдруг стал ей интересен как личность — отнюдь, его поведение в ту ночь, пьяные выходки, дурацкие, неуместные шутки вызывали у нее лишь брезгливое недоумение и плохо скрываемое отвращение. Ее интерес был сугубо практическим — он видел красные глаза, и если демон или целый культ действительно выбрал своей целью определенных людей, то Эдмунд, сам того не подозревая, мог стать либо следующей жертвой, либо той самой приманкой, которая выведет их на охотника. Бейкер уже собиралась сменить позицию, чтобы получше рассмотреть странное свечение вокруг его тела, когда внезапно тишину вечерней улицы разорвал пронзительный, визгливый звук — ее собственный мобильный телефон, который она, в своей дурацкой привычке вечно забывать переключать на беззвучный режим, оставила на максимальной громкости, и теперь эта жизнерадостная мелодия разносилась по всему кварталу, заставляя прохожих оборачиваться. — Черт! — прошипела Молли сквозь зубы, лихорадочно шаря по карманам в поисках орущего аппарата, и, наконец, выудив его, с такой злобой ткнула пальцем в экран, что стекло жалобно скрипнуло. — Алло?! — Привет, малепуська! — раздался из динамика до омерзения сладкий, кокетливый голос, принадлежащий, без сомнения, той самой особе, с которой она имела несчастье работать в одной команде. — Как делишки? Чем занята в этот прекрасный вечер? — Чего тебе надо, Жасмин? — процедила Молли, пригибаясь еще ниже и косясь в сторону удаляющейся фигуры Эдмунда, который, кажется, ничего не заметил и продолжал свой путь. — Я сейчас дико занята! — Ой, и чем же, если не секрет? — в голосе собеседницы проскользнула мурлыкающая интонация. — Давай ближе к делу! — почти выкрикнула Молли, теряя остатки терпения, и ее нога нервно застучала по асфальту. — Ты не представляешь, что я вчера узнала, — Жасмин театрально понизила голос до заговорщического шепота, хотя отлично знала, что это еще больше бесит Молли. — Хотя, если быть точной, я это подслушала. Представляешь, какие-то школьники обсуждали, как наткнулись на одержимого демоном. — Эм… что? — Молли замерла, забыв даже про необходимость прятаться, и ее челюсть медленно, но верно поползла вниз, пока она переваривала услышанное. — И ты… говоришь мне об этом только сейчас?! — Ну, я была занята, понимаешь, дела, заботы, — в голосе Жасмин не было ни капли раскаяния, скорее наоборот — довольство собой и ситуацией. — Остальным я, конечно, сразу отписалась, а про тебя… ну, прости, малепуська, просто вылетело из головы. Ты же не злишься? У Молли в буквальном смысле вздулись вены на висках, а лицо приобрело тот пугающий, багровый оттенок, который обычно предшествует либо обширному инфаркту, либо неконтролируемому выбросу энергии, способному смести все в радиусе пары кварталов, и она уже открыла рот, чтобы выдать такой словесный поток, как вдруг боковым зрением уловила какое-то движение. Она медленно, с замирающим сердцем, повернула голову и обнаружила прямо перед собой, на расстоянии вытянутой руки, того самого человека, за которым следила последние полчаса — он стоял, сунув руки в карманы, слегка склонив голову набок, и смотрел на нее своими странными, стеклянными, сиреневыми глазами, в которых, вопреки обычной пустоте, сейчас мелькало что-то живое, почти насмешливое. — Я… я перезвоню! — выпалила Молли в трубку и, даже не дожидаясь ответа, нажала отбой, после чего уставилась на незваного гостя с выражением лица, которое должно было, по ее замыслу, выглядеть грозно и устрашающе, а на деле напоминало испуганную, но пытающуюся сохранить достоинство шпица. — Ты! Ты что здесь забыл?! Эдмунд молчал несколько долгих, тягучих секунд, разглядывая ее с тем же ленивым, оценивающим любопытством, с каким обычно рассматривают необычных жуков или странные пятна на обоях, и в его молчании было что-то глубоко нервирующее, заставляющее Молли нервно переминаться с ноги на ногу и чувствовать себя полной дурой, попавшейся с поличным на месте преступления. — Этот писклявый голос, — наконец произнес он, и в уголках его губ дрогнула едва заметная, но вполне отчетливая усмешка, — за километр слышно. Ты когда-нибудь пробовала говорить нормально, без этих твоих визгливых интонаций? Или у тебя связки так устроены? — Пришел поиздеваться надо мной? — огрызнулась Молли, скрещивая руки на груди и принимая максимально уверенный вид, хотя внутри у нее все клокотало от смеси страха, раздражения и жгучего любопытства. — Нет, — Эдмунд пожал плечами с наигранной небрежностью, — Просто хочу знать: зачем ты за мной следишь? В прошлый раз ты тоже терлась где-то поблизости, пока я пытался попасть под машину. У тебя хобби такое — преследовать подозрительных личностей? Или я просто приглянулся тебе своим неотразимым обаянием? — Это полный бред! — выпалила Молли так громко, что проходившая мимо женщина с коляской испуганно оглянулась и ускорила шаг. — С чего бы мне, вообще, за тобой следить?! Думаешь, ты такой важный, такой интересный, что я буду тратить на тебя свое личное время? Она понимала, что звучит неубедительно, что все ее потуги изобразить негодование разбиваются о спокойный, немигающий взгляд этих странных глаз, но признаваться в истинных причинах было категорически нельзя, нельзя до тех пор, пока они не поймут, насколько он в это впутан, и можно ли ему доверять. — Это ты, наверняка, за мной следишь! — добавила она уже совсем неуверенно, пытаясь перевести стрелки и чувствуя, как почва уходит из-под ног. — Меня писклявые коротышки не интересуют, — отрезал Эдмунд, и в его голосе прозвучала такая абсолютная, ледяная искренность, что Молли на мгновение даже обиделась, прежде чем вспомнила, что ей вообще-то должно быть плевать на мнение этого странного, неприятного типа. — Тогда нам больше не о чем говорить! — выпалила она и, развернувшись на балетках, решительно зашагала прочь, лихорадочно соображая, как, черт возьми, он умудрился подобраться к ней так близко и почему она, как экстрасенс, ничего не заметила, прослушала его приближение. — Погоди! — его голос остановил ее на полпути, и Молли почувствовала, как холодные пальцы на мгновение легли ей на плечо, но тут же отдернулись, словно обожженные. — А ты… не могла бы рассказать мне… про своего друга? Эдмунд рефлекторно, словно это движение было у него в подкорке, потянулся рукой к собственной шее, к тому самому чокеру, под которым скрывался старый, неровный шрам, и в его голосе вдруг проскользнула совершенно неожиданная, почти детская, робкая нотка, от которой Молли на мгновение растерялась и забыла, что собиралась убегать. — Ась? — она нахмурилась, пытаясь понять, о ком речь, и вдруг осознание ударило ее, как обухом по голове. — Ты про… Лукаса? Она тут же зажала рот обеими руками, но было поздно — имя слетело с губ, и теперь этот странный парень смотрел на нее с таким выражением, будто она только что подарила ему все золото мира. — Его зовут… Лукас? — переспросил Эдмунд, и на его бледных щеках, к своему величайшему удивлению, появился легкий, едва уловимый розовый румянец. — А можешь еще… — Я ничего не знаю! — выпалила Молли слишком быстро, замотала головой с такой интенсивностью, что ее хвостики замелькали в воздухе, создавая забавный, почти комичный эффект пропеллера, и, не дожидаясь новых вопросов, сорвалась с места и пулей вылетела за ближайший угол, чуть не сбив по пути старушку с тележкой и даже не извинившись. Эдмунд остался стоять посреди тротуара, глядя на то место, где только что была эта странная, взбалмошная девчонка, и в груди его, несмотря на разочарование, теплилось маленькое, но очень важное чувство — он теперь знал имя. Лукас. Он мысленно повторял это имя снова и снова, пробуя его на вкус, на звук, на ощупь, и оно отзывалось где-то глубоко внутри странным, щемящим теплом, тем самым, которое он почувствовал в ту ночь, когда его несли на руках, когда пахло сиренью и когда впервые за долгое, очень долгое время ему не хотелось просыпаться. Он сам не понимал своей внезапной, почти болезненной заинтересованности в этом человеке, которого видел всего один раз. Эдмунд был пьяным, разбитым, а этот человек тем не менее не бросил его на асфальте, не пнул ногой, а просто подхватил на руки и донес до общаги, даря то самое ощущение безопасности и покоя, которого Эдмунд был лишен, кажется, всю свою сознательную жизнь. Постояв еще немного, глядя на пустой, уже почти погрузившийся в сумерки переулок, он глубоко вздохнул, и медленно побрел дальше, но теперь его шаг стал еще более настороженным, еще более внимательным, потому что спину буквально сверлил чей-то тяжелый, недобрый взгляд, который он чувствовал каждой клеточкой своей израненной души — взгляд, от которого веяло холодом, опасностью и тем особенным страхом, который появляется только тогда, когда ты точно знаешь: за тобой охотятся. *** Ночь в доме Симмонса давно перевалила за ту хрупкую, неосязаемую границу, когда обычная темнота превращается в нечто более вязкое и пугающее. Часы показывали половину второго, за окнами давно погасли все огни в соседних домах, лишь редкие фонари тускло освещали пустынную улицу. Сестра Тодда, Жанна, — высокая, строгая девушка с вечно поджатыми губами и взглядом, способным заморозить кипяток, — уже давно провалилась в свой праведный, здоровый сон в соседней комнате, и единственным признаком жизни во всем доме оставался тусклый голубоватый свет от монитора компьютера, за которым, сгорбившись и вцепившись в мышку побелевшими пальцами, сидел ее младший брат, снова и снова прокручивая в голове события той ночи, что чуть не стала для него последней. Тодд уже в который раз пролистывал отснятые кадры на фотоаппарате, перенесенные на флешку, и каждый новый снимок заставлял его сердце биться быстрее, а дыхание — сбиваться с ритма, потому что на некоторых фотографиях, там, где при обычном, беглом просмотре были видны лишь темные углы, груды мусора и обшарпанные стены заброшенного дома. Сейчас, при тщательном, почти параноидальном изучении, проступали едва заметные, но от этого не менее пугающие детали. Он увеличивал изображение снова и снова, вглядываясь в размытые, пиксельные очертания теней, которые его камера поймала в коридорах и на лестничных пролетах, но толку было мало — это давало слишком много шума, слишком много искажений, и вместо четких силуэтов на экране проступали лишь бесформенные, расплывчатые пятна, которые с равным успехом могли оказаться как потусторонними сущностями, так и обычными бликами от вспышки. Пролистав еще несколько снимков, Тодд вдруг замер, потому что его внимание привлекла одна странная деталь на фотографии первого этажа, сделанной незадолго до того, как он спустился в тот злополучный подвал, — в углу кадра, прямо возле двери, ведущей в неизвестность, снова была тень, но эта тень отличалась от всех остальных, потому что на ней, словно кто-то специально подсветил это место невидимым софитом, отчетливо проступали неестественные, почти светящиеся оранжевые оттенки. Он увеличил изображение до максимума, насколько позволяло разрешение камеры, и его пальцы, лежащие на мышке, мелко задрожали, когда среди этого оранжевого марева он разглядел нечто, отдаленно напоминающее маленький, едва заметный локон — возможно, волос, возможно, просто нитка, возможно, дефект матрицы, но сердце Тодда, его подспудное, животное чутье, которое не обманывало его еще ни разу в жизни, настойчиво твердило, что это не случайность, не игра света, а доказательство того, что в том доме они были не одни. Внезапно, разрезая тишину спальни, раздался глухой, тяжелый стук. Тодд вздрогнул так сильно, что едва не свалился со стула, резко обернулся, впиваясь взглядом в темный дверной проем, за которым, как он отлично знал, никого не могло быть в такое время, но его мозг, подчиненный древним, инстинктивным программам выживания, продолжал рисовать ужасающие картины того, кто или что могло стоять там, в темноте, и наблюдать за ним. Никого. Пустота, тишина и лишь слабый, едва уловимый сквозняк, шевелящий легкую занавеску на приоткрытом окне. «Показалось», — приказал себе Тодд, хотя где-то в глубине души уже знал, что не показалось, что этот стук был реальным, материальным, и что тот, кто его издал, сейчас, возможно, стоит прямо за дверью, прислушиваясь к его бешено колотящемуся сердцу. Он заставил себя отвернуться от дверного проема и снова уставился в экран, где на паузе замер следующий файл — видеозапись, сделанная в подвале, когда он включил ночной режим и начал снимать все вокруг, потому что единственный источник света — фонарь, погас в самый неподходящий момент. Зеленый, неестественный свет ночного видения заливал экран, превращая обычный хлам, пыль и паутину в декорации к дешевому фильму ужасов, и Тодд смотрел на эти кадры, на свою собственную дрожащую руку, на мелькающие в кадре очертания стен, и с каждой секундой просмотра дрожь, пробегающая по его телу, становилась все сильнее, все неконтролируемее, потому что он помнил, что было дальше, помнил тот момент, когда камера выхватила из темноты нечто, что не должно было там находиться. Ему хотелось отвернуться, закрыть глаза, выключить компьютер, но он понимал, что должен досмотреть до конца и понять, с чем они столкнулись, потому что от этого понимания, возможно, зависели жизни всех участников их маленького, дурацкого клуба любителей паранормального. И вдруг — на экране, всего на какую-то долю секунды, мелькнула тень. Тодд замер, нажал паузу, перемотал назад, снова включил — и снова тень, быстро, неуловимо проскользнувшая по краю кадра, исчезла так же внезапно, как и появилась, не оставив после себя никаких следов, только ледяной, пробирающий до костей страх, который теперь, кажется, поселился в его груди навсегда. И снова — стук. На этот раз громче, ближе, отчетливее, и Тодд, резко обернувшись, уставился в темноту комнаты, ища источник этого звука, но снова никого не увидел, только тени, дрожащие в свете монитора, и собственную одежду, небрежно брошенную на спинку стула. «Какого хера я вообще начал делать это ночью?» — пронеслось в голове запоздалое, абсолютно бесполезное сожаление, но он не мог остановиться, не мог просто взять и выключить эту запись, потому что где-то там, в этих зеленых, пульсирующих кадрах, крылась разгадка, и он должен был ее найти. Он дошел до того самого момента — того, где его собственный голос, срывающийся на крик, полный такого животного, такого первобытного ужаса, от которого кровь стынет в жилах, зовет Грейс, умоляет о помощи, и Тодду было невыносимо, физически больно слушать этот крик, потому что в нем был он сам — настоящий, беззащитный, осознавший, что сейчас, в эту секунду, может умереть в этом грязном, вонючем подвале, и никто никогда не найдет его тело. А потом — момент, когда дверь распахнулась, когда Грейс, споткнувшись, влетела внутрь, и Тодд, нажав на паузу, замер, потому что на краю кадра, в самом углу, снова была та же тень, и на этот раз, несмотря на зеленый, искажающий цвета режим ночной съемки, он отчетливо увидел эти глаза — два алых, светящихся уголька, которые смотрели не на него, не на камеру, а на Грейс, на его подругу, на ту, что рискнула жизнью, чтобы спасти его, и эти глаза… Они улыбались. Тодд не мог объяснить, как он это понял, не мог рационально обосновать, почему в этом размытом, пиксельном пятне он увидел именно улыбку, а не просто случайное совпадение теней, но он видел ее абсолютно отчетливо — эту кривую, злорадную, предвкушающую усмешку существа, которое наслаждалось происходящим, которое смаковало их страх, как изысканное вино, и которому не было никакого дела до того, что они всего лишь дети, всего лишь глупые, любопытные подростки, залезшие туда, куда не следовало. Пальцы Тодда, лежащие на клавиатуре, задрожали так сильно, что он случайно нажал несколько клавиш, и на экране открылось новое окно, но он даже не заметил этого, потому что не мог отвести взгляд от этих глаз, от этой улыбки, от этого воплощения чистого, абсолютного зла, которое смотрело на него сейчас с экрана монитора, и казалось, что оно видит его насквозь, знает все его страхи, все его слабости, и готовится нанести удар в самый неподходящий момент. И в этот самый момент раздался стук. Но не глухой, не отдаленный, а отчетливый, резкий, пугающе близкий — в окно. Тодд медленно, с нечеловеческим усилием заставил себя повернуть голову, и то, что он увидел, заставило его сердце на мгновение просто остановиться, а потом забиться с такой скоростью, что, казалось, оно вот-вот разорвет грудную клетку. Окно было закрыто — он помнил это точно, помнил, что сам закрывал его, когда садился за компьютер, чтобы холодный ночной воздух не мешал ему работать, но сейчас, несмотря на закрытую створку, легкая тюлевая занавеска колыхалась, будто от сквозняка, и сквозь эту тонкую, почти прозрачную ткань на него смотрели два красных глаза. Те самые. И скалящаяся, хищная улыбка. Тодд закричал. Это был не просто крик — это был вопль чистого, абсолютного ужаса, вырвавшийся из самой глубины его существа. Он отпрыгнул от стола с такой силой, что стул, на котором он только что сидел, с грохотом опрокинулся, и Тодд, споткнувшись об него в темноте, полетел на пол, больно ударившись локтем и коленом, но даже не почувствовав этой боли, потому что все его тело, все его мысли, вся его душа были скованы одним-единственным, парализующим волю чувством — страхом. — Тодд! — в комнату ворвалась Жанна. Ее голос был возмущенный, сонный, но при этом невероятно, почти до слез родной, ворвался в сознание Тодда, вытаскивая из бездны паники. — Что за крики посреди ночи? Ты опять свои дурацкие фильмы ужасов смотришь? Я же просила! — Нет… нет! — Тодд попытался встать, опираясь на дрожащие руки, и его голос, сорванный, хриплый, прозвучал как жалкое, невнятное бормотание. — Я… я там… я что-то видел! В окне! Там! Жанна лениво, с видом человека, которого разбудили посреди ночи ради полной ерунды, нахмурила брови и окинула брата тем особенным, скептическим взглядом, который появлялся у нее всякий раз, когда он начинал рассказывать очередную историю о привидениях или потусторонних явлениях. — Опять твои призраки? — вздохнула она, закатывая глаза. — Сколько можно, Тодд? Ты уже не маленький, чтобы верить в эту чушь! Прекрати смотреть свои ужастики на ночь, они на тебя плохо влияют! — Жанночка, пожалуйста! — Тодд, наконец, поднялся на ноги, все еще дрожа и потирая ушибленный локоть, и его палец, указывающий на окно, дрожал так сильно, что, казалось, вот-вот оторвется. — Пожалуйста, просто посмотри! Я не вру, я правда видел! Там были глаза! Красные глаза! Жанна с сомнением посмотрела на брата, но что-то в его голосе, в его лице заставило ее напрячься и, глубоко вздохнув, решительно направилась к окну. Она отдернула занавеску и уставилась в темное стекло, за которым, как она прекрасно знала, ничего не могло быть, кроме пустой улицы, редких фонарей и припаркованных напротив дома машин. Что и следовало ожидать: Ничего. — Никого там нет, Тодд, — сказала она, оборачиваясь к брату, и в ее голосе снова появились привычные, усталые нотки. — Тебе просто показалось. Ты переутомился, пересмотрел своих страшилок, вот и мерещится всякое. Ложись спать, выключи уже этот свой компьютер! — Но я правда видел! — попытался возразить Тодд, но его голос прозвучал жалко и неубедительно даже для него самого. — Тодд! — Жанна повысила голос, и в нем зазвенели стальные нотки, не терпящие возражений. — Живо выключай компьютер и ложись спать! Мне завтра на работу, между прочим, вставать в шесть утра, а ты тут устраиваешь ночные концерты со своими призраками! Она бросила на брата последний, уничтожающий взгляд, вышла из комнаты и с силой хлопнула дверью, оставив Тодда одного в тишине, нарушаемой лишь гулом вентилятора компьютера да его собственным, все еще учащенным дыханием. Он продолжал дрожать, стоя посреди комнаты и глядя на окно, за которым больше ничего не было, и в голове его лихорадочно метались мысли: «Неужели мне показалось? Неужели это был просто плод моего воображения? Или оно действительно было там, а потом исчезло?» Он не знал ответа. И от этого незнания становилось еще страшнее. Тодд медленно, стараясь не смотреть больше в сторону окна, подошел к компьютеру, выключил его, погружая комнату в полную, кромешную темноту, и на ощупь, спотыкаясь о собственные вещи, добрался до кровати. Он лег, укрылся одеялом с головой, как в детстве, когда боялся темноты и чудовищ под кроватью, но свет — тот самый, который включила Жанна и который он так и не решился погасить, — оставил гореть. Потому что только этот маленький, желтый, такой хрупкий огонек отделял его сейчас от той бездны, что, возможно, все еще смотрела на него из темноты за окном. *** Школьный коридор гудел тем особенным, хаотичным гулом, который бывает только на больших переменах. Тодд, сидел на широких бетонных ступеньках у главного входа в школу, где было чуть тише и можно было спрятаться от любопытных глаз, и его пальцы нервно, почти судорожно стучали по экрану телефона, набирая очередное сообщение в чат «Фантом», потому что держать все в себе было уже невозможно, потому что страх, поселившийся в нем прошлой ночью, никуда не делся, а только разросся, заполнил каждую клеточку тела и теперь требовал выхода, требовал, чтобы о нем знали другие, чтобы они разделили эту ношу. Тодд Симмонс: Народ, кажется, у меня крыша едет. Прошлой ночью мне реально что-то показалось в окне. Или не показалось. Я уже хз. Я видел глаза эти красные, чуть не помер от страха! Жанна сказала, что никого не было. Но я же видел! Я не мог это придумать! Ответ пришел почти мгновенно, и Тодд, увидев аватарку Августины, почувствовал странное, почти физическое облегчение — он был не один, его слышали, его не оставляли наедине с этим кошмаром. Августина Ким: У меня кстати тоже этой ночью было странное ощущение. Я проснулась где-то в три часа и чувствовала, будто на меня кто-то смотрит. Со стороны окна. Я даже штору отдернула — никого. Но ощущение, что за мной наблюдают, не прошло до самого утра. Всю ночь проворочалась. Эдмунд Герхэрд: Я тоже вчера чувствовал слежку. Когда в общагу шел. Кто-то сверлил взглядом спину. Неприятно, но не смертельно. Пальцы Симмонса дрожали так сильно, что он несколько раз промахнулся мимо нужных букв, прежде чем отправить это сообщение, в котором была не просто констатация факта, а отчаянный, почти детский крик о помощи. Тодд Симмонс: Похоже, нам всем скоро кранты! Эдмунд ответил с той особенной, ледяной интонацией, которая даже в тексте читалась абсолютно отчетливо. Эдмунд Герхэрд: Ну подумаешь, умрем от рук демона. Я только рад буду. Давно пора. Тодд Симмонс: Хэй, давай не будем! Я еще пожить хочу! Августина Ким: Пфф... Августина Ким: Я написала на том форуме, где мы обычно страшилки постим, что нам требуется помощь экзорциста. Вдруг кто-нибудь откликнется. А может, и нет. Посмотрим. В любом случае, хуже не будет. Тодд Симмонс: Будем надеяться! Тодд собирался спрятать телефон в карман, чтобы хоть немного прийти в себя перед следующим уроком, как вдруг услышал за спиной знакомый голос, от которого у него одновременно екнуло и потеплело в груди. — Тодд? Он почувствовал легкое, почти невесомое прикосновение к плечу и резко обернулся. Перед ним стояла Грейс, и сердце Тодда сначала подпрыгнуло от радости, а потом ухнуло куда-то вниз, потому что выглядела его подруга откровенно хреново. Под глазами у нее залегли глубокие, синеватые тени, которые не мог скрыть даже неровный слой тонального крема, губы были бледными и сухими, словно она их все утро кусала, а в глазах, этих обычно ясных, небесно-голубых глазах, плескался такой всепоглощающий страх, что Тодду на мгновение стало физически плохо. — Грейс? — его голос сначала оживился, но потом, когда он разглядел ее состояние, упал до едва слышного шепота. — С тобой… что-то случилось? Ты выглядишь… Он не договорил, потому что Грейс, не говоря ни слова, опустилась рядом с ним на ступеньку, обхватила колени тонкими, дрожащими руками и уставилась в одну точку перед собой, словно пыталась разглядеть в бетонном полу ответы на все вопросы, мучившие ее этой ночью. — Мне… приснился сон, — начала Грейс, и ее голос, обычно мягкий и мелодичный, сейчас звучал глухо, сдавленно, словно ей приходилось выдавливать из себя каждое слово. — Очень жуткий, Тодд. Такой реальный, что я до сих пор не уверена, проснулась я или нет. Тодд молчал, боясь спугнуть ее откровение, боясь даже дышать слишком громко. — Я видела девочку, — продолжала Грейс, и ее пальцы, сжимающие колени, побелели от напряжения. — Маленькую. На детской площадке. Она была одна, играла в песочнице, а все остальные дети были где-то далеко, на другом конце. Я подошла к ней. Не знаю зачем. Просто… меня тянуло. А потом… Она замолчала, и Тодд видел, как по ее лицу пробежала судорога, как задрожали губы, как в глазах снова появился тот самый ужас, который, видимо, преследовал ее всю ночь. — Время остановилось, — выдохнула она. — Просто… щелк — и все замерло. И отовсюду начала появляться кровь. Из ниоткуда. Просто лилась откуда-то сверху, снизу, со всех сторон. А девочка… она повернулась ко мне, Тодд. И из ее глаз тоже текла кровь. Она смотрела на меня и спросила: «Ты помнишь меня, Грейс?» Тодд нахмурился, пытаясь понять, что это могло значить. — Потом все померкло, и я снова увидела красные глаза, — Грейс говорила все тише, все медленнее, словно каждое слово давалось ей с невероятным трудом. — Тот же взгляд, Тодд. Из подвала. Но теперь… теперь он говорил со мной. Не словами, а… мыслями. Я поняла, что он сказал. Он играет с нами. Намеренно пугает, нагнетает, ждет. Чтобы потом… — Грейс, — Тодд перебил ее, потому что не мог больше слушать этот голос, полный такого отчаяния, от которого у него самого сердце разрывалось на части. — Я все понял. Не продолжай. Пожалуйста. Он положил руку ей на плечо, и Грейс, обычно такая сдержанная и стеснительная, не отстранилась, а наоборот — чуть заметно придвинулась ближе, ища защиты и опоры в этом мире, который вдруг стал таким зыбким и опасным. — Августина уже разместила пост, что просит помощи экзорциста или кого-нибудь, кто разбирается в таких вещах. Может, кто-то откликнется. Может, нас не бросят, — сказал Тодд, стараясь, чтобы его голос звучал уверенно, хотя уверенности не было ни на грамм. Они посмотрели друг на друга, и в этом взгляде было все — и страх, и надежда, и та особенная, скрепленная общим ужасом близость, которая возникает между людьми, пережившими что-то по-настоящему страшное. — Грейс, — Тодд помолчал, собираясь с мыслями. — А эта девочка… из сна. Ты ее раньше видела? Где-то? Может, в новостях или… — Не знаю… — протянула она неуверенно. — Она кажется мне знакомой. Где-то я ее видела. Это точно. Не могу вспомнить, где именно. Но ощущение, что это не просто случайный образ. — Привет, ребяточки! Голос, раздавшийся прямо над ухом, был таким неожиданным и таким сладким, что Грейс и Тодд буквально подпрыгнули на месте, и Грейс, потеряв равновесие, чуть не свалилась со ступеньки, если бы Тодд, действуя на одних рефлексах, не подхватил ее за локоть и не притянул к себе. Они обернулись. Перед ними, чуть склонив голову набок и сложив руки на груди в непринужденной, почти кокетливой позе, стояла девушка, от вида которой у Тодда буквально перехватило дыхание, а мысли, только что занятые демонами и красными глазами, разбежались в разные стороны, как тараканы от света. Она была… сногсшибательной. Высокая, стройная, с длинными, почти платиновыми волосами, которые мягкими волнами спадали на плечи и поблескивали в лучах утреннего солнца, словно их специально подсвечивали изнутри. Глаза у нее были необычного, редкого оттенка — голубовато-карие, с золотистыми крапинками, и они смотрели на Тодда и Грейс с таким откровенным, почти детским любопытством, что невозможно было не почувствовать себя особенным. Белая рубашка, застегнутая кое-как, оставляла открытой ложбинку на груди, и Тодд, сам того не замечая, пялился туда с таким видом, будто видел женщину впервые в жизни, а черная, обтягивающая юбка, заканчивающаяся намного выше колена, подчеркивала идеальные, стройные ноги, которые, казалось, были созданы для того, чтобы по ним сходили с ума все мужчины в радиусе километра. — Ох, простите, напугала? — девушка виновато улыбнулась, и в этой улыбке было столько обаяния, что любой, даже самый закоренелый мизантроп, растаял бы. — Я не хотела. Просто вы такие серьезные, такие увлеченные разговором… Я не удержалась. — А… эммм… — Тодд открывал и закрывал рот, как рыба, выброшенная на берег, и из его горла вырывались только нечленораздельные звуки, потому что его мозг, полностью парализованный видом этой невероятной женщины, отказывался производить связную речь. — Все в порядке! — Грейс, пришедшая в себя быстрее друга, решительно взяла инициативу в свои руки, хотя внутри у нее тоже все дрожало от неожиданности. — Вы… вы что-то хотели? — Ох, я просто случайно услышала ваш разговор, — девушка сделала шаг ближе, и от нее повеяло тонким, едва уловимым ароматом духов — цветочным, свежим, таким же манящим, как и она сама. — И мне показалось, или вы говорили о каких-то проблемах? Может, вам нужна помощь? Я умею слушать, и, поверьте, меня не так легко удивить или напугать. — Ох… ну… — Тодд снова попытался что-то сказать, но его язык, казалось, прилип к небу, и все слова, которые он знал, безнадежно перемешались, образовав кашу из «а», «э» и бессмысленных междометий. — А вы кто? — спросила Грейс прямо, и в ее голосе проскользнули нотки настороженности, которые, впрочем, были совершенно незаметны для того, кто не знал ее достаточно хорошо. — Ай-яй-яй, — девушка укоризненно покачала головой, но в ее глазах плясали веселые искорки. — Неужели вы меня не знаете? Я же ваша новая учительница математики. Ваш старый преподаватель, мистер Хендерсон, уволился на прошлой неделе, и вот — я здесь. Жасмин Би Валендэл. Можно просто мисс Би Валендэл. Или, если хотите, просто Жасмин. Я не люблю лишних формальностей. Тодд и Грейс переглянулись, и в их взглядах читалось одно и то же: мы такие оторванные от жизни, что даже не знаем, кто у нас ведет математику. — Ох, приятно познакомиться, мисс Би Валендэл, — Грейс постаралась улыбнуться как можно вежливее, хотя внутри у нее все еще колотился страх после ночного кошмара. — Я Грейс. А это Тодд. — Вы… очень красивая, — выпалил Тодд, прежде чем его мозг успел включить фильтры, и тут же залился краской, понимая, что ляпнул полную, несусветную глупость, которую учителям обычно не говорят. Грейс бросила на него странный, осуждающий взгляд, но мисс Би Валендэл лишь рассмеялась — легко, мелодично, словно колокольчик прозвенел, — и этот смех был таким заразительным, что даже Грейс на мгновение забыла о своих страхах. — Спасибо, Тодд, — сказала она, и в ее голосе не было ни капли снисходительности, только искренняя, теплая благодарность. — Приятно, когда ученики ценят не только твой ум, но и внешность. Но давайте вернемся к делу. Я серьезно: если у вас какие-то проблемы, если вам нужна помощь или просто совет, вы всегда можете обратиться ко мне. Я не просто учитель, я еще и человек, и умею хранить секреты. — Ну, вообще-то… — начал Тодд, но Грейс, почувствовав опасность, перебила его, вцепившись в рукав его куртки. — Не переживайте, мисс Би Валендэл, у нас все хорошо! — выпалила она слишком быстро, а потом, понизив голос до шепота, обращаясь только к Тодду, прошипела: — Пойдем отсюда. Срочно. Она буквально поволокла его за собой, и Тодд, не сопротивляясь, дал себя увести, но его взгляд, прикованный к новой учительнице, никак не хотел отрываться — он смотрел на нее до последнего, пока они не завернули за угол, и даже тогда, когда она исчезла из виду, перед его глазами все еще стояла ее улыбка, ее глаза, ее идеальная фигура. Жасмин осталась стоять на месте, провожая их взглядом, а на губах играла та самая удовлетворенная улыбка, с которой люди наблюдают за тем, как разворачиваются события, в которых они играют не последнюю роль. Когда они отошли на безопасное, по мнению Грейс, расстояние — за угол, через холл, к лестнице, ведущей в спортивный зал, — она резко развернулась к Тодду, и в ее глазах горел такой праведный гнев, что Тодду на мгновение показалось, будто он снова столкнулся с Августиной. — Что ты делаешь?! — воскликнула она, забыв о приличиях и о том, что они все еще в школе. — Ты что, собрался ей все рассказать? — Я просто… — Тодд почесал затылок, чувствуя себя полным идиотом. — Подумал, что она… ну, она спросила. И она учительница. Может, она правда помочь хотела? — Чтобы потом что? — Грейс всплеснула руками, и в ее голосе звучало отчаяние человека, который пытается объяснить элементарные вещи трехлетнему ребенку. — Чтобы потом выставить нас на посмешище перед всей школой? Чтобы отправить нас к психологу? Чтобы написать докладную директору, что у нас не все дома? — Прости, — Тодд действительно чувствовал себя виноватым. — Я просто… она была такой настойчивой. И такой… ну, ты видела. Я растерялся. — Тодд, мы можем доверять только своим, — Грейс уже не кричала, но в ее голосе появилась та особенная, стальная нотка, которая бывает у самых тихих людей, когда они доведены до предела. — Только «Фантому». Ты прекрасно знаешь, как мы виноваты перед ними. Мы втянули их в это. Если бы не мы, никто бы не оказался под ударом. Тодд открыл рот, чтобы возразить, но не нашел слов, потому что Грейс была права, и он сам понимал это, просто не хотел признавать. Звонок — резкий, пронзительный, не терпящий возражений — разорвал тишину, и оба вздрогнули, возвращаясь в реальность, где были уроки, учителя, домашние задания и прочие мелочи, которые еще вчера казались важными, а сегодня, на фоне красных глаз и пророческих снов, выглядели абсолютно никчемными. — Встретимся после уроков, — быстро сказал Тодд, уже хватая рюкзак и готовясь бежать на математику, которую теперь вела та самая красивая блондинка. Грейс кивнула, и в этом кивке было столько усталости и обреченности, что у Тодда сжалось сердце. Они разбежались в разные стороны — Грейс к своему кабинету литературы, Тодд — туда, где его ждала новая учительница, ее улыбка и вопросы, на которые он пока не знал, как отвечать.