Кровь и жасмин

Год спустя Се Лянь научился прятать боль. Он вставал в пять утра, затапливал печь, готовил завтрак, будил близнецов. Умывал их, одевал, причёсывал. Стирал, убирал, штопал. И каждый раз, когда останавливался, чтобы перевести дыхание, внутри пульсировала тупая боль — там, где Цзюнь У оставил свои следы. Течка приходила раз в месяц. Теперь она была не такой острой — тело привыкло. Но запах становился всё сильнее. Госпожа Чэнь заметила. — Ты слишком сладко пахнешь, — сказала она однажды, принюхиваясь. — Даже в не-течку. Это привлекает альф. Я прикажу давать тебе подавляющие травы. С того дня Се Лянь пил горький отвар каждое утро. От него кружилась голова, тошнило, иногда он терял сознание на несколько секунд. Но запах действительно стал тише. Как будто его накрыли мокрым одеялом. Цзюнь У не трогал его почти полгода. После того раза он потерял интерес — или придумывал что-то более изощрённое. Но однажды вечером, когда Се Лянь возвращался из прачечной, чья-то рука зажала ему рот и втащила в тёмный коридор. — Скучал по мне? — прошептал Цзюнь У на ухо. Се Лянь замер. Тело вспомнило всё — боль, кровь, слёзы. — Пожалуйста, — прошептал он. — «Пожалуйста» — не останавливает. На этот раз Цзюнь У был трезв и методичен. Он привязал Се Ляня к столбу в подвале — руками вверх, на цыпочках, чтобы не мог опереться. Снял с него одежду, аккуратно сложил в сторону. — Не хочу пачкать, — усмехнулся он. — Это хорошая ткань. Тётя не любит, когда портят вещи. Он долго смотрел на Се Ляня — на бледное тело, на шрамы от старых побоев, на синяки, которые ещё не сошли. Потом достал из кармана маленький пузырёк. — Масло гвоздики. Жжёт, но не сильно. Я не хочу, чтобы ты истёк кровью слишком быстро. Мне нравится, когда ты кричишь. Он смазал пальцы маслом и ввёл их в Се Ляня — грубо, без предупреждения. Се Лянь закусил губу до крови, чтобы не закричать. Цзюнь У растягивал его медленно, наслаждаясь каждым всхлипом. — Ты стал шире, — заметил он. — Или это от частого использования? Мои братья уже попробовали? — Нет, — выдавил Се Лянь. — Они дети. — Скоро перестанут быть детьми. Он вынул пальцы, встал сзади. Се Лянь почувствовал горячий ствол, прижавшийся к входу. Цзюнь У вошёл не спеша — дюйм за дюймом, давая телу привыкнуть к боли. Се Лянь сжался, но это только усилило ощущения для насильника. — Тугая, — прошептал Цзюнь У. — Люблю таких. Он начал двигаться. Ритмично, глубоко, иногда останавливаясь и вращая бёдрами, чтобы доставить себе максимум удовольствия. Се Лянь смотрел в стену и считал трещины на штукатурке. Одна, две, три. Когда он доходил до сотни, Цзюнь У обычно кончал. В этот раз он кончил дважды. Второй раз — в рот, зажимая нос, чтобы Се Лянь не выплюнул. — Проглотил? — спросил он, отпуская. — Да, — прохрипел Се Лянь. — Хороший раб. Он отвязал его, швырнул одежду. — Приходи завтра в это же время. Если не придёшь, я скажу тёте, что ты украл мои деньги. Се Лянь пришёл. И на следующий день. И через неделю. Цзюнь У брал его почти каждую ночь — иногда быстро, иногда с пытками,жёг свечой, бил плёткой, заставлял стоять на коленях на горохе. Се Лянь терпел. Потому что у него были близнецы. Потому что каждое утро, когда он входил в детскую, Хуа Чэн смотрел на него своими разномастными глазами и говорил: — Ты бледный. Садись. Я принесу тебе чай. А Сань Лан обнимал его за талию и бормотал: — Когда я вырасту, мы уедем. Далеко-далеко. Где никто не сможет тебя тронуть. И это было единственным, что держало его на плаву. --- Близнецы взрослеют Три года пролетели как один долгий кошмар. Хуа Чэн и Сань Лан вытянулись. Им было по десять, но они выглядели на двенадцать — высокие, худые, с острыми плечами и колючими взглядами. Их вторичные признаки ещё не проявились, но уже было понятно: оба станут альфами. Слишком сильный запах, слишком уверенные движения, слишком властные нотки в голосе. Особенно у Хуа Чэна. Он замкнулся, почти перестал улыбаться, но его молчание было тяжелее любых криков. Он следил за Се Лянем постоянно — когда тот ел, когда стирал, когда спал. Если Се Лянь задерживался в прачечной дольше обычного, Хуа Чэн приходил и молча ждал у двери. — Ты опять был с ним? — спросил он однажды, глядя на свежий синяк на запястье Се Ляня. — Не важно. — Важно. Я вижу, как ты ходишь. Он тебя опять… — Хватит, — оборвал Се Лянь. — Ты ребёнок. Ты не можешь ничего изменить. — Могу. Я могу сказать матери. — И что она сделает? Она знает. Ей плевать. Ты только разозлишь её, и она выгонит меня. А без меня вы пропадёте. Хуа Чэн замолчал. Его пальцы сжались в кулаки, ногти впились в ладони. — Тогда я сам его убью, — прошептал он. — Ты не убьёшь. Ты добрый. — Я не добрый. Я просто жду. Они больше не говорили об этом. Но Хуа Чэн стал ещё более молчаливым и ещё более внимательным. Сань Лан, наоборот, стал громче, ярче, навязчивее. Он обожал трогать Се Ляня — за руку, за плечо, за талию. Когда они сидели за ужином, он прижимался к его боку, как котёнок. Когда Се Лянь читал им на ночь, Сань Лан ложился головой ему на колени. — Ты пахнешь хорошо, — говорил он. — Даже с этими травами. — Не говори так, — отвечал Се Лянь. — Это неприлично. — А мне всё равно. Я тебя люблю. Се Лянь вздыхал и гладил его по голове. Детская любовь — она пройдёт, когда Сань Лан вырастет и встретит красивую омегу своего круга. Так он думал. Как же он ошибался. --- Часть 3. Отъезд Цзюнь У На двадцатый день рождения Цзюнь У госпожа Чэнь объявила, что племянник едет в столицу. — Ты достаточно взрослый, — сказала она. — Пора учиться управлять землями. Я купила тебе должность при дворе. Цзюнь У скривился, но спорить не стал. Перед отъездом он в последний раз позвал Се Ляня в свою комнату. — Скучаешь? — спросил он, расстёгивая штаны. Се Лянь молча опустился на колени. Он уже не просил пощады — это только разжигало злость. Цзюнь У взял его за волосы, заставил открыть рот и вошёл глубоко в горло. Се Лянь давился, слёзы текли по щекам, но он не сопротивлялся. — Жалкое зрелище, — прокомментировал Цзюнь У. — Был принцем — стал шлюхой. Он кончил, вытер член о волосы Се Ляня и оттолкнул. — Если ты хоть раз ляжешь с моими братьями, я узнаю. И вернусь. И вырежу тебе матку. Ты понял? — Да, господин. — Повтори. — Если я лягу с вашими братьями, вы вырежете мне матку. — Хороший мальчик. Он ушёл. Се Лянь сидел на полу, вытирая лицо подолом рубашки, и не мог поверить: это кончилось. Не навсегда, но хотя бы на время. Когда он вернулся в детское крыло, Хуа Чэн сидел на подоконнике и смотрел в окно. — Он уехал? — спросил мальчик, не оборачиваясь. — Да. — Я рад. — Я тоже. Сань Лан спал, свернувшись калачиком, и во сне улыбался. Се Лянь укрыл его одеялом, поправил подушку Хуа Чэну и вышел. В ту ночь он впервые за три года спал без кошмаров. --- Но покой длился недолго. Через месяц после отъезда Цзюнь У у Се Ляня случилась течка — самая сильная за всё время. Отвар уже не помогал. Тело горело, живот сводило судорогами, и даже холодные обтирания не спасали. Госпожа Чэнь пришла в подвал, посмотрела на него, корчащегося в клетке, и нахмурилась. — Ты слишком сильный омега, — сказала она. — Подавляющие травы больше не действуют. Придётся искать альфу, который тебя отметит. — Нет, — прошептал Се Лянь. — Пожалуйста, только не это. — Ты думаешь, я спрашиваю твоего согласия? Ты — вещь. Вещей не спрашивают. Она ушла. А через два дня в поместье приехал незнакомый альфа — толстый, с красным лицом и запахом прокисшего пива. Госпожа Чэнь показала ему Се Ляня, запертого в клетке, и сказала: — Посмотри. Красивый, здоровый, умеет читать. Пятьдесят серебряных, и он твой. Альфа обошёл клетку, засунул пальцы сквозь прутья, пощупал шею, грудь, бёдра. — Согласен, — сказал он. — Забираю завтра. Се Лянь не спал всю ночь. Он думал о близнецах, о том, как они останутся одни. О том, что новый хозяин может оказаться хуже Цзюнь У. О том, что у него нет ни денег, ни оружия, ни надежды. На рассвете он услышал шаги. Но это была не госпожа. Хуа Чэн стоял перед клеткой. В руке — связка ключей, которую он стащил у управляющего. — Уходи, — сказал он. — Сейчас. Пока мать спит. — Как? Куда? — В старую конюшню. Там есть потайной ход. Сань Лан ждёт с припасами. Се Лянь покачал головой. — Она убьёт вас, если узнает. — Не убьёт. Мы её дети. А тебя она продаст. И ты умрёшь. Хуа Чэн открыл клетку. Се Лянь выполз на четвереньках — ноги не держали после трёх дней течки. Хуа Чэн помог ему встать, обнял за талию и повёл по тёмным коридорам. В конюшне их ждал Сань Лан — с мешком, в котором лежали хлеб, вода, тёплая шаль и маленький нож. — Мы идём с тобой, — сказал он. — Нет. — Да. Мы уже решили. Се Лянь хотел возразить, но Хуа Чэн закрыл ему рот ладонью. — Не спорь. Время идёт. Они вылезли через дыру в задней стене конюшни и побежали в лес. Се Лянь спотыкался, падал, но близнецы поднимали его и тащили дальше. — Держись, — шептал Сань Лан. — Ещё немного. Лес был тёмным, холодным, полным волчьих глаз и шорохов. Но они бежали, пока не рассвело. А когда солнце поднялось, остановились у ручья. — Мы свободны, — сказал Хуа Чэн. — На время. Се Лянь упал на траву и заплакал. Впервые за много лет — не от боли, а от облегчения. --- Они шли на юг, обходя деревни и большие дороги. Се Лянь знал, что госпожа пошлёт погоню — не потому, что она любила его, а потому что потеря вещи,даже такой, как он,была ударом по её гордости. Первые два дня обходилось без происшествий. Ночевали в заброшенных хижинах, ели хлеб, который взял Сань Лан, пили воду из ручьёв. Ноги у Се Ляня были стёрты в кровь, но он не жаловался. На третий день они услышали лай собак. — Это они, — сказал Хуа Чэн, бледнея. — Бежим. Они побежали. Но Се Лянь был слишком слаб — течка только закончилась, организм не восстановился. Он упал, подвернул лодыжку и закричал от боли. — Бросайте меня, — прохрипел он. — Спасайтесь сами. — Ни за что, — ответил Сань Лан. Они подхватили его под руки и потащили дальше. Но собаки настигали. И тогда Хуа Чэн остановился. Он развернулся к лесу, встал между Се Лянем и погоней, и закричал — так громко, как только мог: — Мы здесь! Идите сюда, трусы! Посмотрим, как вы справитесь с сыновьями госпожи Чэнь! Сань Лан замер. Се Лянь тоже. — Ты с ума сошёл? — прошептал Сань Лан. — Нет. Они не посмеют нас тронуть. Мы — наследники. А его, — Хуа Чэн кивнул на Се Ляня, — они заберут. Но мы пойдём с ним. Добровольно. — Зачем? — спросил Се Лянь. — Чтобы ты не был один. Собаки выбежали из-за деревьев. За ними — трое всадников в форме госпожи. Старший спрыгнул с лошади, увидел близнецов и выругался. — Ваша мать будет в ярости. — Наша мать будет рада, что мы живы, — спокойно ответил Хуа Чэн. — Мы возвращаемся. Но раб остаётся с нами. Это условие. — Ты не торгуешься с нами, мальчик. — Тогда убейте нас. И объясните матери, почему её сыновья мёртвы. Всадник помолчал, потом кивнул. — Ладно. Идёмте. Но ваш раб получит наказание за побег. Се Ляня связали и бросили поперёк седла. Близнецов посадили на лошадей и повезли обратно. Всю дорогу Хуа Чэн держал Се Ляня за руку — насколько хватало верёвок. А Сань Лан шептал: — Мы что-нибудь придумаем. Обязательно. --- Наказание было жестоким даже по меркам госпожи Чэнь. Она велела привязать Се Ляня к плахе во внутреннем дворе. Слуг согнали смотреть. Близнецам приказали стоять у окна и не закрывать глаза. — Тридцать три ударов плетью с металлическими наконечниками, — объявила госпожа. — За побег. За подстрекательство детей к неповиновению. За воровство еды,она имела в виду еду, которую Сань Лан взял для побега. Первый удар пришёлся на спину. Се Лянь закричал — крик разнёсся по двору, заставив бет отвернуться. Кожа лопнула, кровь брызнула на камни. Второй — на поясницу. Третий — на лопатки. Четвёртый — на шею. К десятому удару Се Лянь потерял сознание. Его окатили ледяной водой. Он очнулся и снова закричал. Хуа Чэн стоял у окна, вцепившись в подоконник так, что ногти сломались. Его лицо было белым, как бумага. Сань Лан плакал — молча, беззвучно, размазывая слёзы по щекам. — Считайте, — приказала госпожа. — Вслух. — Пятнадцать, — прошептал Хуа Чэн. — Громче. — ПЯТНАДЦАТЬ! — закричал он. Шестнадцать. Семнадцать. Восемнадцать. Девятнадцатый удар пришёлся на позвоночник. Се Лянь дёрнулся, и все услышали хруст. — Остановитесь! — заорал Хуа Чэн. — Вы сломаете ему спину! Госпожа подняла руку. Палач замер. — Двадцатый, — сказала она. — Добей. Двадцатый удар был слабее — палач пожалел жертву. Но Се Лянь всё равно потерял сознание. И не приходил в себя два дня. --- Близнецы не отходили от его постели. Они меняли повязки, поили отваром коры ивы, держали за руки, когда он бредил. — Не умирай, — шептал Сань Лан. — Пожалуйста. На третью ночь Се Лянь открыл глаза. В комнате горела свеча. Рядом, на стуле, дремал Хуа Чэн, положив голову на край кровати. — Ты здесь, — прошептал Се Лянь. Хуа Чэн проснулся мгновенно. — Ты жив. — Он заплакал — впервые за много лет. — Ты жив! Сань Лан вбежал с криком: «Что? Что случилось?» — и, увидев открытые глаза Се Ляня, рухнул рядом на колени. — Никогда больше не пугай нас так. — Не буду, — прохрипел Се Лянь. Он не мог двигаться — спина была разорвана в клочья. Но он мог смотреть. И он смотрел на двух мальчиков, которые рисковали всем ради раба. — Зачем? — спросил он. — Зачем вы это делаете? — Потому что ты наш, — сказал Хуа Чэн. — Не мамин. Не раб. Наш Гэгэ Сань Лан кивнул, вытирая слёзы. — И мы никогда тебя не бросим. В ту ночь они спали втроём на узкой кровати — близнецы по бокам, Се Лянь на животе, чтобы не давить на раны. И впервые за долгое время он чувствовал не боль, а что-то похожее на дом.