Песня мания

А-а люби меня, этой ночью ты моя

Детка, ты за мной иди, ты за мной иди

Я тот, кого так хочешь ты, кого так хочешь ты

Я вижу блеск в твоих глазах

Ты – моя звезда

***

Сон пришёл не сразу. Сначала была только темнота — вязкая, тёплая, как бархат. Набнаб чувствовал себя парящим в невесомости, где время текло иначе, где не было ни школы, ни двора с надписью на стене. Только тишина. А потом — свет. Яркий, жёлтый свет софитов, окружённый зеркалами. Набнаб моргнул и понял, что сидит на мягком пуфике перед огромным гримёрным столиком, уставленным баночками с тональными кремами, кисточками, спреями и рассыпчатыми тенями. Воздух был густым от запаха лака для волос и дорогого парфюма — древесного, с нотами кожи и апельсиновой цедры. В зеркале отражался он сам: синие волосы, чуть растрёпанные, чёрные глаза, расширенные от удивления, лёгкая испарина на висках. Но он смотрел не на себя. Он смотрел на отражение человека, который стоял за его спиной. Банбан. Актёр с красными волосами до плеч стоял в проёме двери, прислонившись плечом к косяку. На нём была белая рубашка, расстёгнутая почти до груди, и чёрные брюки, сидевшие идеально. Его чёрные глаза смотрели прямо на Набнаба сквозь зеркало, и в этом взгляде читалась власть. Та самая власть, от которой перехватывает дыхание и подкашиваются колени. Набнаб хотел сказать что-то, но язык прилип к нёбу. Сердце билось где-то в горле, пульс отдавался в висках. Банбан медленно оттолкнулся от косяка и сделал шаг вперёд. И ещё один. Его шаги были бесшумными, но Набнаб слышал каждое движение — шорох ткани, тихое дыхание, звук собственного сердца, который заглушал всё вокруг. — Ну здравствуй, — голос Банбана был низким, с хрипотцой, которая заставляла мурашки бежать по коже. — Кто тебя сюда привёл? Набнаб попытался ответить, но слова застряли в горле. Он лишь покачал головой, чувствуя, как щёки заливает жаром. Банбан усмехнулся — той самой усмешкой, которую Набнаб видел на экране сотни раз. Но здесь, в этой гримёрке, она была не для миллионов. Она была для него одного. Он подошёл ближе и вдруг резко развернул пуфик, на котором сидел Набнаб, так, что они оказались лицом к лицу. Между ними было всего несколько сантиметров. Набнаб чувствовал тепло, исходящее от тела актёра, слышал его дыхание, видел каждую ресницу. — Ты дрожишь, — тихо сказал Банбан, и его рука медленно поднялась к лицу Набнаба. Пальцы скользнули по его щеке — легко, почти невесомо, но от этого прикосновения по всему телу пробежал электрический разряд. — Боишься меня? Набнаб покачал головой, но его голос всё равно дрожал, когда он выдавил: — Нет. Я… я не боюсь. Банбан наклонился ещё ближе, и его губы почти касались уха Набнаба. — Тогда смотри на меня, — прошептал он. — Не отводи взгляд. Набнаб послушно поднял глаза. Чёрные глаза Банбана смотрели в его собственные, и в них плескалось что-то опасное, завораживающее. Взгляд этот был как власть — та самая, что разжигает страсть, от которой невозможно спрятаться. — Я знаю, ты хочешь меня, — сказал Банбан, и его голос стал ещё тише, интимнее. — Я вижу это. В твоих глазах. В твоём дыхании. Ты — мой. Ты понимаешь? Набнаб кивнул, не в силах вымолвить ни слова. Его руки сжали край пуфика так сильно, что побелели костяшки. Банбан отстранился на секунду и посмотрел на него сверху вниз, лениво улыбаясь. Его красные волосы упали на лицо, и он откинул их назад грациозным движением головы. — Хочешь оставить мне что-то на память? — спросил он, и в его голосе послышалась игривость. — Автограф. Только не ручкой. Ногтями. Он медленно повернулся и снял рубашку. Она упала на пол, обнажая его спину — гладкую, смуглую кожу, на которой играли тени от ламп. Мышцы перекатывались под кожей при каждом движении. — На спине, — сказал он через плечо, обернувшись к Набнабу. — Этой ночью ты можешь оставить мне его. Прямо здесь. Набнаб замер. Пульс стучал в ушах, в груди, в кончиках пальцев. Он поднялся с пуфика, и его ноги едва держали его. Он подошёл к Банбану сзади, чувствуя запах его кожи — смесь пота, духов и чего-то неуловимо сладкого. Его рука поднялась сама собой. Кончики пальцев коснулись спины актёра, и тот чуть выдохнул, когда Набнаб начал вести ногтем по коже, оставляя тонкую красную линию. Он выводил букву за буквой, и под его пальцами кожа покрывалась едва заметными царапинами. Он писал: «NABNAB». И когда он закончил, он отступил на шаг, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. Банбан повернулся к нему лицом. Его глаза были полуприкрыты, а на губах играла довольная улыбка. — Малыш, — сказал он, — теперь ты за мной иди. Я тот, кого так хочешь ты. Он взял Набнаба за запястье и притянул к себе. Их лица оказались в сантиметре друг от друга. Набнаб чувствовал его дыхание — тёплое, с ноткой мятной свежести. Он видел блеск в его глазах — тот самый блеск, о котором он читал в журналах и который никогда не мог представить в реальности. — Ты — моя звезда, — прошептал Банбан. — А я — твой номер один. Он провёл пальцем по щеке Набнаба, спустился к его шее, коснулся ключицы. От каждого прикосновения внутри всё плавилось, превращаясь в жидкий огонь. — Знаешь, — продолжил актёр, — а я твой номер один. Только один. И ты мой. Банбан развернул Набнаба так, что тот оказался прижатым к столу с зеркалом. Стекло под его пальцами было прохладным, но тело пылало от жара, который исходил от актёра, стоявшего за его спиной. Банбан наклонился и прошептал на ухо: — М-м-м… от тебя схожу с ума. Его руки скользнули по талии Набнаба, обхватили его, притягивая ближе. Набнаб чувствовал, как тело Банбана прижимается к нему сзади, как жёсткая ткань брюк трётся о его собственную одежду, как горячие ладони сжимают его бёдра. — Только лишь с тобой, — шептал Банбан, и его голос вибрировал у самого уха. — Только твой Банбан. Он чуть отодвинулся, но его руки остались на теле Набнаба. Пальцы аккуратно расстегнули верхнюю пуговицу его рубашки, затем следующую. Дыхание Набнаба сбилось. Он смотрел на своё отражение в зеркале — растрёпанный, с горящими щеками, с расширенными чёрными глазами. А за его спиной стоял Банбан, и его образ накладывался на отражение Набнаба, создавая единое целое. — Так владеешь телом, — промурлыкал актёр, целуя его шею — легко, почти невесомо, но от этого по коже пробегали толпы мурашек. — Паучок. Ближе к делу. Он развернул Набнаба к себе лицом и прижал его к зеркалу. Стекло было холодным, а тело Банбана — горячим. Их груди соприкасались, и Набнаб чувствовал, как бьётся сердце актёра — ровно, уверенно, мощно. — Ах, — выдохнул Банбан, наклоняясь к его губам. — Люби меня. Этой ночью ты мой. Он остановился в миллиметре от его губ. Набнаб зажмурился, ожидая поцелуя, чувствуя, как внутри всё сжимается и взрывается одновременно. Поцелуй был мягким, но настойчивым. Губы Банбана двигались медленно, словно пробуя Набнаба на вкус, изучая его, забирая себе. Набнаб отвечал неумело, но отчаянно, вцепившись пальцами в плечи актёра. Он чувствовал, как сильные руки сжимают его талию, приподнимая и усаживая на край гримёрного стола. Баночки с тенями и кисточками с грохотом посыпались на пол, но никого это не волновало. Банбан оторвался от его губ и посмотрел в глаза. Его чёрные зрачки были расширены, в них горел огонь. — Паучок, — повторил он, и его голос был хриплым от желания. — Ты за мной иди. Ты за мной иди. Он провёл рукой по волосам Набнаба, запутываясь в синих прядях, чуть сжал их у корней, заставляя парня запрокинуть голову. Открытая шея была уязвимой, и Банбан не упустил момента — он припал к ней губами, оставляя влажные следы, которые горели на коже, как клеймо. — Я тот, кого так хочешь ты, — шептал он между поцелуями. — Кого так хочешь ты… Набнаб не мог говорить. Он мог только дышать, только чувствовать, только сгорать в этом сне, который был ярче любой реальности. Он чувствовал себя паучком в паутине — опутанным, пленённым, но счастливым. Банбан отстранился, чтобы взглянуть на него. Его рука легла на грудь Набнаба, прямо на сердце. — Я вижу блеск в твоих глазах, — прошептал он. — Ты — моя звезда. Он поднял руку Набнаба к своим губам и поцеловал каждый палец, не сводя с него глаз. — А я твой номер один, — сказал он, и в голосе его зазвучала уверенность. — Baby, я твой номер один. Он переплел их пальцы и прижал руку Набнаба к своей груди, давая почувствовать ровное биение своего сердца. — Знаешь, — продолжил он, наклоняясь к самому уху, — а я твой номер один. Только один. Навсегда. Набнаб открыл рот, чтобы ответить, чтобы сказать что-то важное, но из горла вырвался только тихий стон. Банбан усмехнулся. — А я твой номер один, — повторил он в последний раз, и его голос эхом разнёсся по гримёрке. Сон начал таять. Краски поблекли, зеркала помутнели, и фигура Банбана стала размываться, как акварель на мокрой бумаге. — Нет, — прошептал Набнаб, пытаясь удержать его. — Не уходи… Но Банбан уже растворялся в воздухе, оставляя после себя только запах парфюма и тепло на коже. И его последний шёпот: — Только твой Банбан… только твой Банбан… Набнаб резко открыл глаза. Он лежал в своей комнате. Сквозь шторы пробивался серый утренний свет. Старые обои на стене, стопка учебников на тумбочке, пустая кружка на полу. Всё было на своих местах. Но его сердце всё ещё колотилось где-то в горле. На щеках горел румянец, а на губах он почти ощущал привкус поцелуя — иллюзорный, но такой реальный. Набнаб сел на кровати и провёл рукой по волосам. Они были влажными от пота. Он посмотрел на свои пальцы — на них не осталось следов, но он всё равно помнил, как водил ногтем по спине Банбана. Помнил каждое прикосновение, каждое слово. — Банбан… — прошептал он в пустоту комнаты. Он посмотрел на плакат над кроватью — тот самый, с актёром в белой рубашке, с его пронзительным чёрными глазами и красными волосами, развевающимися на ветру. — Ты — мой номер один, — сказал он тихо, и на его губах появилась мечтательная улыбка. — Только мой. За окном начинался обычный день. Где-то кричали вороны, за стеной шумел телевизор, и пахло утренним кофе. Но Набнаб всё ещё был там — в гримёрке, в темноте, среди зеркал, рядом с тем, кто был его звездой. Он лёг обратно на подушку и закрыл глаза, надеясь, что сон вернётся. Но он не вернётся.