Песня мания

Причал номер три в Восточном секторе Ситигиона был забыт всеми. Когда-то здесь разгружали контейнеры с медицинскими отходами, но потом маршрут изменили, и деревянный настил остался догнивать в одиночестве. Вода под ним была чёрной — не от грязи, а от отражения бетонных сводов, которые нависали сверху, как тяжёлое небо. Единственным источником света был костёр. Варза стоял на коленях перед огнём, протянув руки к пламени. Его обожжённые пальцы — кожа на них была стянутой, блестящей, как старая резина — почти касались языков огня. Он не отводил взгляда. Чёрные глаза, в которых плясали оранжевые искры, смотрели в самое сердце костра, и на его губах блуждала полубезумная улыбка. — Красиво, — прошептал он. — Всегда красиво. Он любил огонь. Любил запах гари, треск сухих досок, шипение, когда пламя касалось чего-то влажного. Он любил смотреть, как рушатся конструкции, как чёрный дым поднимается к сводам, как красные фонари города меркнут на фоне его собственного пожара. Каждый поджог был для него искусством. Каждый — маленьким праздником. Он вспоминал свои лучшие моменты. Деревню у Северного сектора, которую он сжёг дотла за то, что тамошний староста посмотрел на него косо. Мусорный склад в Южном, где горело три дня, и он сидел на соседней крыше, пил воду и смотрел, как небо становится оранжевым. Ту подворотню, где он однажды встретил того парня с зелёными волосами — Монстра, кажется, — и поджёг его убежище просто потому, что тот не ответил на приветствие. Он любил огонь больше, чем людей. Больше, чем себя. Огонь не предаёт. Огонь не уходит. Огонь всегда рядом. Но в последнее время в его голове поселилось что-то другое. Что-то, что горело не снаружи, а внутри. И это "что-то" имело голубые волосы, жёлтые глаза и голос, который умел становиться любым — от детского смеха до хриплого шёпота умирающего. Мимикер. Варза стиснул зубы. Его пальцы сжались в кулаки, и пламя на мгновение дрогнуло — будто испугалось его злости. — Ненавижу, — прошептал он. — Ненавижу её. Ненавижу, как она смотрит. Как говорит. Как улыбается этой своей дурацкой улыбкой. Он засмеялся. Резко, отрывисто, как лай. — Я её сожгу. Обязательно сожгу. Когда-нибудь. Когда хозяин разрешит. Он поднялся. Его чёрная майка облегала обожжённое тело — шрамы проступали сквозь ткань, как карта его личного ада. На шее тускло блестел ошейник — тот, что надел Серингион, чтобы "контролировать опасность", как он выразился. Варза ненавидел этот ошейник. Но он нёс его, потому что Серингион был хозяином. Единственным, кто дал ему силу. Единственным, кто разрешил жечь. — Люби меня как я тебя, — сказал он громко, обращаясь к пустоте причала. — И может, полные края. Я расплескаю всё до капли. Он повернулся к воде. И увидел её. Мисс Мимикер сидела на корточках на краю причала, свесив пальцы в чёрную воду. Её светло-голубые волосы были собраны в небрежный хвост, несколько прядей падали на лицо. Она была в чёрно-белой футболке в полоску и обтягивающем джинсовом комбинезоне с одной спущенной лямкой. На шее — украшение, которое слишком походило на ошейник. Оно было тоньше, чем у Варзы, изящнее, но суть была та же. Она смотрела на воду, и в отражении танцевал огонь — костёр Варзы, который всё ещё горел за его спиной. Жёлтые глаза Мимикер казались почти прозрачными в этом свете, как два кусочка янтаря, и она улыбалась. Той самой улыбкой — милой, обманчивой, той, что она носила как маску. — Подслушивать нехорошо, — сказал Варза, и его голос прозвучал грубее, чем он хотел. Он не ожидал её увидеть. Не здесь. Не сейчас. Мимикер повернула голову, и улыбка стала шире. — А кто подслушивал? — спросила она, и голос её был мягким, как шёлк. — Я просто сидела. Ты сам кричал. На весь причал. Ты так громко говоришь о любви... Я подумала, это ко мне. Варза шагнул вперёд. Огонь за его спиной вспыхнул ярче — он всегда подчинялся его настроению. Руки сжались в кулаки, обожжённые пальцы побелели. — Не смей, — прошипел он. — Не смей надо мной смеяться! Мимикер легко встала. Её движения были плавными, как у танцовщицы, и она не отступила ни на шаг, когда Варза приблизился. Она не боялась его. Или делала вид. Слишком хорошо делала вид. — Я и не смеюсь, — сказала она. — Ты серьёзный. Ты всегда серьёзный. Ты смотришь на огонь и думаешь, что это единственное, что тебе нужно. Что все остальное — просто пепел. Она наклонила голову, и голос её изменился. Стал низким, хриплым — точь-в-точь как его собственный. — «Я её сожгу. Обязательно сожгу.» Варза дёрнулся. У неё была способность — она могла копировать голоса, манеры, интонации. Это было её оружие. И она использовала его, чтобы заманивать, провоцировать, дразнить. Сейчас она дразнила его. — Прекрати, — сказал он, но в голосе не было силы. Только напряжение. — А что, не нравится? — она снова говорила своим голосом, мягким, почти нежным. — Ты же сам это сказал. Я просто повторяю. Варза хотел закричать. Хотел схватить её за горло. Хотел толкнуть в чёрную воду — пусть захлебнётся, пусть исчезнет, пусть перестанет смотреть на него этими своими жёлтыми глазами. Но он не мог. Не потому, что не хотел. А потому что внутри, глубоко, там, где он прятал всё, что не сжигалось, было что-то другое. Что-то, что она называла "ненавистной любовью". — «Вода чернеет у моста, — вдруг сказала Мимикер, глядя не на него, а куда-то за его спину. — И за трубою два хвоста.» Она улыбнулась. Её улыбка стала другой — не насмешливой, а почти печальной. — Знаешь, я слышала, как ты поёшь. Когда думаешь, что никто не слышит. Про любовь. Про ненависть. Про огонь. Варза замер. — Я не пою, — сказал он глухо. — Поёшь, — возразила она. — Тихо. Сам с собой. И я однажды услышала. «Мяу кисс ми ненавистная любовь», — пропела она его голосом, его интонацией. — Ты это про меня? Он молчал. Она сделала шаг к нему. Второй. Третий. Остановилась в метре, подняла голову — он был выше, и ей приходилось смотреть снизу вверх. — Я знаю, что ты меня ненавидишь, — сказала она. — Ты кричишь это каждую неделю. Каждый раз, когда мы встречаемся. Ты сжигаешь всё, что мне дорого, только чтобы я плакала. Она помолчала. — Но я тоже ненавижу тебя. Ты знаешь? Ты бесишь меня. Твой смех, твои шрамы, твоя одержимость огнём. Ты ведёшь себя как пёс, которого пнули, и ты не понимаешь, что он просто хочет, чтобы его погладили. Варза открыл рот, чтобы ответить. Но она не дала. — Я не дам тебе меня сжечь, — сказала она. — И не дам тебе уйти. Ты — мой кошмар. Ты — моя головная боль. Ты — тот, кого я не могу забыть, даже когда очень стараюсь. Она сделала ещё один шаг. Теперь они стояли почти вплотную. Варза чувствовал её запах — почему-то сладкий, похожий на цветы, хотя в Ситигионе цветы не росли. — Ты — пёс, — повторила она шёпотом. — А я — кошка. И мы оба сидим на поводке у одного хозяина. Мы не можем друг от друга избавиться. Мы не можем друг друга полюбить. Нам остаётся только ненавидеть. Варза смотрел в её жёлтые глаза. Его собственные — чёрные, как дно причала — горели отражённым пламенем. Его руки дрожали. Он хотел — так сильно хотел! — либо задушить её, либо обнять. И не знал, что сильнее. — Мы сойдём с ума, — сказал он хрипло. — Мы уже сошли, — ответила Мимикер. — Вопрос только — в какой момент это произошло. Они стояли на причале, глядя друг на друга. Вода внизу шевелилась — там, в темноте, плескалось что-то большое и живое, но ни один из них не обратил внимания. Костёр за спиной Варзы догорал, выбрасывая в воздух искры, которые гасли, не долетая до сводов. — Знаешь, — сказала Мимикер, и в её голосе вдруг появилась та интонация — не поддельная, а настоящая. Уставшая. Почти сломленная. — Иногда я думаю: если бы мы встретились не здесь, не так... если бы я не была Мимикер, а ты — пироманом... может, мы бы понравились друг другу? Варза посмотрел на неё. На её голубые волосы, которые мягко светились в темноте. На её жёлтые глаза, в которых плескалось отражение догорающего костра. На её улыбку, которая стала не милой, а печальной. — Ты бы не выжила без своего дара, — сказал он. — И я — без огня. Мы — те, кто мы есть. Всё остальное — чушь. — Да, — согласилась она. — Чушь... Она развернулась и пошла прочь по причалу. Её шаги были тихими, почти бесшумными, как у кошки. Варза смотрел ей вслед. — Мимикер, — окликнул он. Она остановилась, не оборачиваясь. — Ты сама сказала — «Мяу кисс ми». Неужели не поняла, что значит «кисс ми»? Она обернулась через плечо. Улыбнулась. Той самой — озорной, насмешливой, с которой она сводила его с ума. — Поцелуй меня? — переспросила она. — Ты хочешь поцеловать меня, Варза? После всего? Варза шагнул к ней. Костёр позади окончательно погас, оставив только тени и свет далёких фонарей. Он подошёл вплотную. Взял её за подбородок — осторожно, почти невесомо, так, как не брал никого и никогда. — Я ненавижу тебя, — сказал он. — Ты — самая раздражающая, самая лживая, самая бесячая... — ...красивая, — закончила она за него, не дрогнув. — ...красивая, — повторил он, как эхо. И он поцеловал её. Это не было нежным. Это было горьким, жгучим, как пламя, которое он носил внутри. Это было отчаянием, смешанным с голодом. Это было тем, что они оба носили в себе годами — и боялись произнести вслух. Мимикер сначала напряглась — её руки упёрлись ему в грудь, как будто она собиралась оттолкнуть. А потом — сдалась. Пальцы вцепились в его чёрную майку, притянули ближе. Она ответила на поцелуй. С такой же яростью, с такой же болью. Когда они отстранились, у обоих сбилось дыхание. — «Берут за горло её его лапы, — прошептала Мимикер его голосом. — И она не знает, куда бежать». — Не беги, — ответил Варза, и его голос дрогнул. — Я не буду тебя жечь. Я не буду... сегодня. Она усмехнулась. Снова её улыбка — колючая, непредсказуемая. — "Сегодня" — ключевое слово. Она развернулась и ушла. На этот раз — окончательно. Её шаги стихли в темноте причала, и только вода внизу всё так же плескалась у свай. Варза стоял один. Он достал из кармана зажигалку — дешёвую, пластиковую — и щёлкнул. Огонёк вспыхнул, осветив его лицо, обожжённые пальцы, чёрные глаза, в которых отражалось пламя. — Мяу кисс ми ненавистная любовь, — сказал он в пустоту. — Я зализывать твои не будет раны. Он задул огонёк. Темнота стала полной. — Но я буду гореть, — добавил он шёпотом. — я буду гореть и плавить своё сердце. Пока оно не станет пеплом. Или пока она не вернётся. Где-то вдали, за трубами и мостами, раздался тихий смех. Женский. Дразнящий. И Варза улыбнулся — злой, безумной улыбкой человека, который знает, что проиграл, но продолжает играть. Потому что другого выбора у него не было. Ни у него. Ни у неё. Они оба были пешками в игре Серингиона. Но в этой игре была одна маленькая особенность. Она ещё не закончилась.