Песня мания

Было уже далеко за полночь. В комнате Фламбо горела только настольная лампа с жёлтым абажуром, отбрасывая тёплый круг света на старый письменный стол. За окном шумел ветер, раскачивая ветки тополя, и иногда по стеклу барабанили редкие капли дождя — летний дождь, тёплый и быстрый, как слёзы. Фламбо сидел за столом, сжимая в руке шариковую ручку. Перед ним лежал чистый лист бумаги, такой белый, что почти светился в темноте. Он смотрел на него уже битый час, но на бумаге не появилось ни одной буквы. Его синие вьющиеся волосы были растрёпаны, кое-где торчали в разные стороны — он бесконечно проводил по ним рукой, сжимая пряди, когда мысли заходили в тупик. Жёлтые тени на веках к этому часу почти стёрлись, оставляя лишь бледный след. Чёрные глаза были красными от бессонницы. Фламбо хотел написать. Очень хотел. Он хотел вылить на бумагу всё, что накопилось в груди. Все те слова, которые он не мог сказать вслух. Все те признания, которые застревали в горле каждый раз, когда он видел Набнаба. «Набнаб, я люблю тебя», — он мысленно выводил эти буквы, и рука сама тянулась к листу. Но он знал, что не надо. Нельзя. Потому что итог будет не мажорного лада. Не будет счастливого конца с салютом и объятиями под луной. Будет тишина. Будет неловкость. Будет потеря того единственного, что у него есть, — их дружбы, которая для Фламбо была всем, а для Набнаба, возможно, просто уютным времяпрепровождением. Он отложил ручку и закрыл лицо ладонями. Тёплые пальцы дрожали. — Как же так… — прошептал он в темноту. — Почему так больно? Но ответа не было. Только тиканье старых настенных часов и его собственное дыхание. Фламбо откинулся на спинку стула и закрыл глаза. Перед его внутренним взором сразу же возник образ Набнаба — его синие волосы, его чёрные глаза, которые иногда становились тёплыми, когда он смотрел на Фламбо. Эти моменты были редкими, как драгоценные камни, но именно ради них Фламбо жил. Он вспомнил сегодняшнюю встречу. Они сидели на скамейке в парке, пили лимонад из пластиковых стаканчиков, и Набнаб рассказывал о каком-то новом фильме с Банбаном. Фламбо смотрел на его губы, на то, как они двигались, как сжимали трубочку, как улыбались, когда речь заходила о том, что действительно волновало Набнаба. И сердце Фламбо билось так сильно, что казалось — вот-вот выпрыгнет из груди. Каждый раз после встречи оно продолжало колотиться ещё несколько часов, пульсируя в висках, в горле, в кончиках пальцев. Сто ударов в минуту, не меньше. И каждый из них — с именем Набнаба. А когда Набнаб улыбнулся ему — той редкой, настоящей улыбкой, от которой у Фламбо подкашивались колени, — он вообще потерял дар речи. Язык прилип к нёбу, слова рассыпались прахом, и он мог только сидеть и улыбаться в ответ, чувствуя, как внутри всё плавится от этого тепла. «От одной улыбки теряю дар речи», — думал он сейчас, открывая глаза и глядя в потолок. — «А ты даже не знаешь об этом». Фламбо пересел на кровать и поджал под себя ноги. В руках он крутил старую кружку с остывшим чаем, оставшуюся с вечера. Он не пил — просто держал, чувствуя прохладу керамики. Набнаб может делать что хочет. Это была истина, которую Фламбо принял уже давно. Может звонить в три часа ночи, чтобы рассказать о фильме. Может отменять встречи в последний момент, потому что устал. Может говорить о Банбане часами, не замечая, как при этом тускнеет взгляд Фламбо. Может смотреть сквозь него, когда рядом есть другие люди. Может… Но Фламбо всё потерпит. Он будет сидеть на скамейке, слушать про Банбана, улыбаться, когда Набнаб счастлив, и ждать. Ждать того дня, когда тот, возможно, заметит его по-настоящему. Ночью Фламбо вовсе не спит. Он лежит в кровати, глядя в потолок, и в голове крутятся обрывки их разговоров, улыбок, касаний — случайных, мимолётных, но таких важных. И в этих мыслях он солит свои раны. Словно соль, они жгут, но он не может остановиться. Каждое воспоминание — как удар током: одновременно болезненный и необходимый, потому что даже эта боль лучше, чем пустота. «Мыслями раны солю, — прошептал он, проводя пальцем по ободку кружки. — Сам себя мучаю. И ничего не могу с этим сделать». Он отставил кружку и лёг на спину, уставившись в потолок. На потолке была трещина, которую он знал наизусть — она тянулась от лампы к углу, как дорога, ведущая в никуда. Как его любовь. Пусть Набнаб называет его как угодно. Другом, приятелем, тем, с кем можно выпить чаю. Фламбо не важно. Потому что в те моменты, когда они пьют чай вместе — сидят на кухне Фламбо, за старым столом с клеёнкой, под светом тусклой лампочки, — весь мир перестаёт существовать. Тогда Набнаб не говорит о Банбане. Тогда он просто есть. Он рядом, его синие волосы падают на глаза, и он смеётся над глупой шуткой Фламбо. Он касается его руки, когда тянется за сахарницей. Он смотрит на Фламбо, и в этом взгляде нет ни тени снисходительности. В такие моменты Фламбо всё равно. На всё наплевать. На то, что завтра Набнаб снова будет говорить о другом. На то, что он никогда не скажет «я люблю тебя». На то, что их дружба — это всё, что у них есть, и больше ничего не будет. Этого достаточно. Почти. Фламбо смотрел на пустую кружку и представлял, как завтра он снова пригласит Набнаба на чай. Приготовит его любимый сорт — с бергамотом, с мёдом, с кусочком лимона. И они будут сидеть вдвоём, и Фламбо будет смотреть на него, ловить каждое движение, каждый взгляд, каждое слово. Хочет приобнять. Это желание было постоянным, как дыхание. Когда Набнаб наклонялся, чтобы завязать шнурки, когда зевал, когда просто стоял рядом — Фламбо хотелось протянуть руку, обнять его за плечи, прижать к себе, почувствовать тепло его тела. Но он не мог. Потому что знал: все его мысли — о Банбане. О том, у кого красные волосы и чёрные глаза. О том, кто существует только на экране и в мечтах, но занимает всё пространство в сердце Набнаба. — Все мои пути к тебе перегрызли, — сказал Фламбо, обращаясь к пустой комнате. — Ты даже не видишь их. Ты видишь только его. Как бы Фламбо ни пытался, как бы он ни считал знаки — каждый случайный взгляд Набнаба, каждое мимолётное прикосновение, каждое слово, брошенное в его сторону, — всё это было лишь фарсом для Набнаба. Он не знал, что Фламбо анализирует их утренние приветствия как код, расшифровывает интонации, ищет скрытые смыслы там, где их нет. Набнабу казалось, что они просто друзья. Что это нормально — разговаривать о Банбане, мечтать о встрече с ним, фантазировать о том, как бы всё сложилось. Он не замечал, как Фламбо сжимает кружку. Не замечал, как взгляд Фламбо становится тусклым, когда речь заходит об актёре. Не замечал, что Фламбо в этот момент витает в облаках — но не от счастья, а от боли. Потому что единственное, чего он хотел, — быть тем, о ком говорит Набнаб. Быть его номером один. Быть его звездой. Но он был только другом. Только тем, с кем пьют чай. Только тем, кто слушает и улыбается, даже когда внутри всё разрывается на части. — Я в облаках витал, — прошептал Фламбо, закрывая глаза. — Или падал. Я уже не знаю. Он вспомнил одну их встречу: они сидели на крыше старого заброшенного гаража, смотрели на закат, и Набнаб вдруг сказал: «Знаешь, Фламбо, ты мой самый близкий человек. Я тебе всё доверяю». Сердце Фламбо тогда чуть не остановилось. Он хотел закричать, хотел схватить его за руку, сказать: «Тогда почему ты не любишь меня? Почему ты не видишь, что я рядом?» Но вместо этого он улыбнулся и сказал: «Я всегда здесь. Ты знаешь». И Набнаб улыбнулся в ответ, не подозревая, что Фламбо в тот момент разбился вдребезги. Снаружи начало светать. Сквозь шторы пробивался бледный синий свет, предвещая новый день. Где-то за окном проснулись птицы, запели свои утренние трели, проснулись и дрели. Фламбо всё ещё сидел на кровати, обхватив колени руками. Он знал, что сегодня снова увидит Набнаба. Что они сядут за стол, и Набнаб будет пить чай с бергамотом, рассказывать о чём-то, и Фламбо будет смотреть на него, чувствуя, как в груди разрывается ураган. Фламбо всё потерпит. Как терпел вчера. Как будет терпеть завтра. Потому что любовь — это не только радость. Это ещё и тишина. Это ещё и способность молчать, когда хочется кричать. Это ещё и умение быть рядом, даже когда сердце разбито на тысячу осколков. Он взял ручку и снова посмотрел на чистый лист. Пальцы дрогнули, но он начал писать. Не признание, не слова любви. Он написал только одно предложение, мелким, почти неразборчивым почерком: «Я просто хочу, чтобы ты был счастлив. Даже если это счастье — не со мной». Он отложил ручку, сложил лист и убрал его в ящик стола. Туда, где лежали десятки таких же — исписанных, мятых, непрочитанных. Его дневник. Его архив. За окном взошло солнце. Фламбо встал, подошёл к окну и посмотрел на улицу. Где-то внизу, на скамейке, уже сидел какой-то парень с разноцветными волосами и смеялся над чем-то. И в этот момент Фламбо решил: сегодня он снова будет улыбаться. Снова будет пить чай с Набнабом. Снова будет слушать его. Снова будет прятать свою боль за жёлтыми тенями на веках. Потому что ему на всё наплевать, пока они вместе. Пока они вместе пьют чай. А остальное… остальное можно пережить. Можно спрятать. Можно перетерпеть. Даже если это будет длиться вечность.