palimpsest

      Какими бы странными ни были сны, Гарри уже привык быстро про них забывать. Впрочем, можно признать, что картинки со знакомым, но каким-то чужим, немного мрачным и нелюдимым Хогвартсом и с не менее странными мальчишками посидели в голове чуть дольше остальных абстрактных эпизодов. Но и оно немногим позже улетучилось, заменившись учебой, тренировками с Вудом трижды в неделю, трехголовым псом, охраняющим люк, в конце концов, — цербер преисподней, не иначе, черный, огромный, на которого трем гриффиндорцам так посчастливилось наткнуться, — и неизвестным предметом, который, в теории, должен был находиться за той самой охраняемой дверцей.         И не сказать, что Гарри сильно удивился, когда это повторилось.          Деталь, которую он сразу подметил и записал где-то в сознании: он снова оказался в знакомом месте, снова на территории школы, но в этот раз не в замке. Гарри быстро сообразил: сны ему сняться либо единожды, либо повторяются — всегда: одно и то же место, одно начало, одна дорога. Сейчас же он стоял на улице, морщась от слабой, бархатной, но все равно неприятной мороси. Его волосы и одежда оставались сухими, но фантомные ощущения холодных капель на коже не покидали, холодный ветер пробирался под рубашку, а сырость заставляла зябко ежиться.          Прямо перед ним стояла группа учеников с метлами наперевес, а напротив них выхаживала неизвестная Гарри преподавательница, мимолетно напомнившая мадам Трюк. Неужели урок полетов? Но ни профессора, ни студентов Гарри не узнавал.         Пробежавшись взглядом по толпе, мальчик почти сразу зацепился за белесую голову и моментально признал Малфоя — не того из реальности, не Драко. Кажется, Абраксас. Рядом с ним — двое парнишек, которых Гарри тоже уже доводилось однажды видеть — все еще любопытно, что только во сне. Немного подумав, Гарри пригляделся к остальным, оббежал глазами каждого слизеринца, пока не заметил еще одну знакомую фигуру. Реддл вытянулся по струнке, словно проглотил древко от метлы, и Гарри, возможно, поверил бы в это предположение, если бы тот не сжимал это самое древко в руке — крепко, до побелевших костяшек. Чуть хмурился — на ровном лице выделялась, если присмотреться, складка между бровей. Гарри гадал: мальчик всегда был столь бледен или нервничал сейчас так невероятно сильно, что все краски схлынули с кожи окончательно? В сумраке коридора как-то не довелось полноценно рассмотреть.          Гарри приблизился. Уже влажная трава скользила по ботинкам, ее шелест перекрывался громким шепотом ветра. Не самая лучшая погода для полетов, но морось даже не была достаточно сильной — видимо, решили, что причин отменять занятие нет. Даже если ученики — первокурсники, догадывался Гарри: большинство очень уж походило на его ровесников, студенты все еще жались ближе друг к другу, стояли в шеренгу и не смели делать ничего лишнего без команды от преподавательницы; и вообще, кажется, после первого курса полетов не было, зато начинался квидичч, но Гарри все еще порой приходилось напоминать себе об этом, так как у самого все сместилось, смешалось, — и без того были взволнованы, а некоторые — включая Реддла, к слову, — выглядели так, будто поскользнуться на скользкой земле до того, как поднимутся впервые в воздух.         — А теперь сядьте на метлы, — сказала профессор, и дети суетливо принялись перекидывать ноги через древко своей.         Кто-то садился на метлу с такими же горящими глазами, какие были у Гарри и его друзей на первом уроке, кто-то, такие как Малфой с его компанией, воссел на метлу с такой легкостью и уверенностью, что сразу становилось очевидно, что подобным они занимаются давно — обеспеченные семьи, где родители учили детей сидеть на метле чуть ли не с младенчества, наверняка страховали, следили и учили достойно летать — Гарри с небывалой тоской размышлял, было бы такое в его жизни, останься его родители в живых. А были и такие, как темноволосый мальчик по фамилии Реддл — особенно Реддл: он старался двигаться уверенно, но, даже стоя на земле и лишь перекидывая ногу через древко своей метлы, весь его вид излучал полнейшее недоверие что к школьному инвентарю — потертое дерево, торчащие во все стороны прутья метловища, — что к самому полету. Реддл явно не хотел отрываться от своей опоры в виде земли и подниматься хоть на фут. Гарри мог это понять, и ему отчего-то хотелось верить, что в дальнейшем мальчику понравится это чувство, из-за которого у Гарри перехватывало дыхание, стоило оказаться в воздухе.         Профессор повторила инструкцию и дунула в серебряный свисток. Кто увереннее, кто поменьше, но большинство поднялось вверх сразу, лишь единицы взлетели с опаской. Метла Реддла покачнулась, словно не очень хотела слушаться временного хозяина, и это печально выбивалось из общей картины. С самого первого курса — если не с самого рождения — слизеринцы строили из себя важных и достойных отпрысков, и Гарри мог только воображать, какими последствиями позже может обернуться какой-либо провал, если это заметит кто-то из змеюшника. Малфой смотрел и разве что не смеялся, но улыбался вполне унижающе. Пара его друзей вторила насмешливым светлым глазам, хотя кто-то выглядел более чем незаинтересованным. У Гарри появлялись на последних надежды, было даже грустно не знать хотя бы их имен. По крайней мере было бы интересно, придумает ли его воображение такие же заковыристые по подобию Абраксаса.          Было ли это самое первое занятие? Гарри не был уверен. Профессор убедилась, что все держаться на метлах и падать не собираются, только потом что-то сказала, а дети двинулись вперед. Гарри же отошел в сторону. Ничего сложного: несколько кругов над полем и спуск. Во время своего первого полета Гарри выкручивал невероятное для того, кто впервые сел на метлу, а на тренировках Вуд и не так гонял.         — Мистер Малфой, вы хорошо справляетесь, некуда так торопиться, — прокричала профессор. — Мистер Мальсибер, очень хорошо.         Гарри нашел взглядом темноволосого парнишку, на которого, предполагаемо, смотрела профессор, запоминая.          Студенты долетали положенные круги и возвращались на землю, даже если хотелось полетать еще. Реддл был одним из последних. По его лицу читалось, что мальчик больше всего желает оказаться на земле и поскорее закончить со всем, но еще больше он не хочет падать в глазах других. Гарри еще с прошлого раза понял, что Реддл не относится к отпрыскам влиятельных семей, а Малфой наверняка осознает безнаказанность всех своих насмешек неспроста. Очень печально, если на Слизерине любому без известной фамилии действительно приходится добиваться расположения сверстников. Гарри особо во всем этом не разбирался, но отношение к Реддлу говорило само за себя: тот не отличался дорогими одеждами и таким же напыщенным видом, как у Малфоя. А еще Гарри вспоминал слово, брошенное темноволосому мальчику в прошлый раз— «грязнокровка». Хоть он и не знал полное значение и насколько сильно это должно было оскорбить — но, очевидно, должно было, — слово говорило само за себя — грязная кровь. Будто ты с момента появления на свет являешься чем-то низким, постыдным, недостойным — Малфой выплюнул это так, будто ему было противно даже разговаривать с Реддлом, даже смотреть, пускай все это и было театральщиной.         Гарри не мог перестать сравнивать все с Гриффиндором, где все ведут себя громко и добродушно к каждому, где всегда можно попросить помощи у любого, где не бывает жгучей ненависти и презрения без веской причины — и пока Гарри такого никогда не замечал. А следом всегда вспоминал, что это лишь сон — плод воображения, основанный на личных помыслах и доводах.         После всех размышлений Гарри вечно одергивал себя от тяжелых дум и несвойственному ему анализу — никогда не ловил себя за пристрастием к подобному, всегда удобнее действовать, а не думать: все домыслы могут оказаться ложными, все планы могут пойти наперекосяк, так зачем оно надо? Но Реддла даже хотелось подбодрить — у него была самая кислая мина из всех, когда он, наконец, коснулся ногами земли и чуть не упал, споткнувшись. Профессор несильно хлопнула его по плечу, и мальчик улыбнулся так натянуто, что даже на подобие улыбки это не походило. Гарри вздохнул. Будь это все реальным, возможно, он бы захотел как-нибудь помочь слизеринцу, возможно, попытался бы подружиться — друзей у того явно не водилось. Не было жалости, но было сочувствие. Даже если это все неправда, некоторые студенты смотрели так кровожадно, будто уже планировали и заранее смаковали, как загрызут выбранную жертву — Гарри мог развлекать себя лишь наблюдением. Когда он проснется, наверное, стоит понаблюдать за другим факультетом, чтобы мнение не испортилось больше положенного, а то, глядишь, и напридумает себе, что Слизерин — кровожадная группа помешанных на власти детей, рожденных с золотой ложкой во рту. Вряд ли это было так — иначе это было бы слишком. После Драко с его вечными телохранителями Гарри уже не знал предела своей ненависти. Могло ли быть хуже? С другой стороны, Гарри вечно говорили, что самые страшные волшебники учились на Слизерине — что еще должен подумать об этом факультете впечатлительный мальчик? Но Гарри одернул себя, мысленно напоминая, что сейчас злиться на слизеринцев из-за другого слизеринца.         Урок был закончен, а студенты скрывались за дверью раздевалки, чтобы снять немногочисленную защиту — не такую, какую цепляли на Гарри на настоящих тренировках, — и оставить школьные метлы. Как бы Гарри ни было скучно, соваться туда он был не намерен. Пришлось ходить кругами, ежась от неприятных фантомных ощущений промозглого ветра и пиная клочки медленно увядающей травы. И тут он задумался: люди его не видят, он сам не может их касаться, но ведь и сквозь землю он не проваливается, вон, траву молотит носком ботинка, а та поддается — как бы это выглядело со стороны, для остальных персонажей сна, не заметили бы? — а холод слишком реалистично пробирается под одежду. Может, все-таки есть возможность как-то развлечь себя, а не просто стоять и молча смотреть?         Раздался скрип: студенты выползали из раздевалки, кутаясь в мантии и стремясь поскорее добраться до заветного тепла. Гарри просто смотрел, как слизеринцынебольшими группками уходят прочь, вереницей растягиваясь по дороге до замка. Стоял, и еще, пряча руки в карманы. Не успел придумать достойный способ проверить свою теорию, хотя прошло совсем не мало времени, как вышел и Реддл. Последним и в полном одиночестве. Его лицо искажало ядовитое презрение, совсем не такое, как у половины зазнавшихся одногруппников. Искреннее недовольство — даже непонятно: ситуацией или собой. Гарри приблизился и увидел чистый гнев в потемневших глазах — серых, вблизи и при относительно нормальном освещении стало возможным нормально разглядеть, — в них скапливались грозовые тучи, прямо как над головой. Темные брови сведены к переносице, подбородок немного опущен, взгляд пролетел по округе и, не зацепившись за прочих учеников, опустился вниз. Ресницы прикрыли глаза, но плечи напряглись. Гарри догадывался, что чужие руки в карманах наверняка сжались в кулаки.          Какое-то время мальчики шли рядом. Реддл не особо торопился, а еще был в полной уверенности, что находится вне поля чужого зрения, что он здесь один, пока Гарри не переставал разглядывать его. Небо наливалось темными сгустками, на округу все больше падала мрачная тень, а морось потихоньку перерастала в настоящий дождь. Только тогда Реддл поднял голову, выпрямился и ускорился. Гарри попытался заглянуть ему в лицо, и на мгновение ему показалось, что в темно-серых глазах промелькнуло что-то недоброе, но потом мальчик проснулся.  

***

 

      На очередной тренировке квиддичной команды Гарри долго висел в воздухе, рассматривая, как собственные пальцы сжимают потертое дерево. Поначалу он даже не особо пытался искать взглядом снитч — маленький мячик все равно не любил заявляться сразу. Но Оливер крикнул ему раз, второй, и пришлось встряхнуть головой, вливаясь в тренировку. Так или иначе, тренировочный снитч достаточно скоро показал себя, и Гарри рванул в погоню.          Небо заволокло светло-серыми облаками, дождя в ближайшее время не должно было быть, но наваждение сходило неохотно. Гарри словно пытался убежать от него, рассекая воздух и гоняясь за тренировочным мячиком — гоняя мячик. К концу тренировки мальчику казалось, что он налетался на ближайшие полгода уж точно: вечно ускорялся в полете, быстро ловил снитч, а потом начинал выкручивать незамысловатые петли и наворачивать скоростные круги, прежде чем отпустить мячик и начать все заново. По крайней мере, Вуд был доволен, хотя Гарри в Большом зале очень хотелось опустить голову на столешницу и не двигаться ближайшие несколько часов.         — Поешь, — сказал Рон, прервав свой рассказ, в который Гарри даже не вслушивался, и придвинул другу тарелку с беконом. — Вуд так вас загонял?         У Гарри хватило сил только на то, чтобы подтянуть руку и положить ее на стол. Рон вздохнул и отправил в рот с вполне довольным, а не сочувствующим лицом кусочек картофеля.         — Ну, это все равно круто, — не дожевав, проговорил. — Тренироваться наверняка классно не меньше, чем играть. Нет, участвовать в самом матче это, конечно, совсем другое! Я бы на твоем месте просто взорвался от чувств! Но ты обязательно справишься с волнением, дружище, я верю в тебя! — и хлопнул Гарри по плечу, медленно, но верно пускаясь в длинный излюбленный монолог, пока его друг, все-таки растекшийся по столешнице, тихо вздыхал. — Но тренировки! По-настоящему чувствовать себя частью команды, выполнять упражнения, придумывать стратегии… И, конечно же, много летать!         — Ты, кажется, что-то упомянул про взрывы? — подтянулся к ним Симус, и Гарри вздохнул еще глубже.          Ночью он будет спать как убитый.  

***

 

      На трансфигурации Гарри старался и, проще говоря, справлялся, но не выделялся. На Истории магии он уже устал судорожно записывать информацию из монологов профессора Биннса, единственного призрака среди всех преподавателей, который вел лекции монотонным, занудным голосом, из-за которого так и клонило в сон. На Заклинаниях было поинтереснее, если не получалось с первого и со второго раза, то, зачастую, все-таки удавалось исполнить то, что надо, с третьего. Все внимание на наклон запястья, взмах палочкой и произношение заклинания, и больше никаких лишних мыслей.          Полеты продолжались, но Гарри не пытался выделиться своими умениями — да и, вообще-то, нельзя, — старался сделать вид, что он не состоит в сборной команде по квиддичу, хотя гордость, несомненно, периодически брала свое где-то внутри. Да и большинство все равно смотрело на него с неким благоговением, и от этих взглядов Гарри порой хотелось съежиться. Зато на астрономии гриффиндорцы собирались в кучку, вместе все записывая, зарисовывая, тихо обсуждая. Жались друг к другу и по той причине, что погода ухудшалась, стремительно холодало, а ветра в Башне завывали сильнее и неистовее привычного. Наверное, скоро уроки будут проводиться в другом, более закрытом пространстве. Правда ведь? Гарри держал телескоп немеющими пальцами, вглядываясь в, на удивление, все еще различимые созвездия: вот Орион, а вот Змей, даже его можно разглядеть, как минимум, его часть, вот Кассиопея…         На Зельях все было стабильно: пальцы были испачканы в трухе или неприятной вязкой субстанции; запах вместе с паром от котлов распространялся далеко не самый приятный; над зельем Гарри и Рон пытаются работать кропотливо, но по итогу каждый раз получается что-то не то, впрочем, котлы не растворяются, как у Невилла, и не взрываются, как у Симуса; а Снейп, всегда мрачно-бледный, даже с зеленцой кожи, с сальными волосами, в запахнутой черной мантии, даже когда в кабинете становилось душно, и худыми длинными пальцами, с упоением вычиркивающими большинству низкие оценки, как обычно снимает с Гриффиндора баллы за любой чих — особенно придираясь к Гарри.          Стабильностью было и то, что из кабинета зельеварения Гарри всегда выходил злой и мрачный, ведь профессор никогда не мог обойтись без нелестного комментария в его сторону, всегда с оценкой не выше «удовлетворительно». Рон подбадривал друга, как мог,Невилл, Симус и Дин тоже пытались, да даже Гермиона, но Гарри не представлял, что ему делать с этим — знал, что любой протест и выпад сделают только хуже, и держался из последних сил. Наверное, даже если однажды он сварит самое идеальное зелье на свете, к которому не придраться, профессор Снейп найдет повод, чтобы унизить Гарри, снизить оценку его работе и вдобавок снять с Гриффиндора рекордное количество очков.         Ложась в кровать, Гарри чувствовал себя измотанным. В последнее время ему не снится ничего, либо обрывочные сны, содержащие яркие смешения эпизодов прожитого дня — такие забывались сразу под утром. Это было совсем не плохо, и Гарри надеялся, что сегодня тоже провалится в темноту, не нагружая ничем мозг еще больше.         Когда больше всего хотелось, этого, разумеется, не случилось.         Гарри очутился в подземельях. Проклятых, мрачных и холодных подземельях, о которых не собирался даже вспоминать до ближайшей пары по зельям. Особенно сегодня — тем более сейчас. Если спросить Гарри о самом ненавистном месте в замке, он не потратит на размышления ни секунды. И вот он здесь.         Тут темно, почти как ночью, а факелы на стенах совсем не дают должного тепла и не спасают теплым светом от угнетающей атмосферы. Гарри бы не удивился, если бы из-за угла на него прямо сейчас выпрыгнуло какое-нибудь мерзкое чудище.         Хотя он удивился, когда в темном коридоре показалось первое движение. К счастью, это было не противное существо, а выползающая из кабинета группа слизеринцев. Гарри прошел им навстречу, стараясь обходить людей — он мог бы пройти насквозь, но ощущения были не из приятных, как при столкновении с призраком, что мальчик, к своему сожалению, уже успел испытать. Студенты выползали из кабинета зельеварения. Гарри меньше всего хотел лишний раз оказаться там, но все же заглянул внутрь.          Класс оказался практически пуст. Внутри стояли остывающие и уже пустые котлы, на преподавательском столе подставка с колбами с пробой готовых зелий, а у первой парты всего два человека — ученик, которого Гарри уже хорошо запомнил, и пухлый мужчина, очевидно, преподаватель. Невероятно радовало, что Снейпа тут не оказалось. Гарри даже начинало нравиться, что в этих снах его мозг выдумывал совершенно незнакомых ему людей, в большинстве своем с незнакомыми именами и фамилиями, своими личными взаимоотношениями — так интереснее. С другой стороны, мальчик не совсем мог поверить, что выдумал все это сам, да и в очередной раз сон казался слишком реалистичным, слишком хорошо сочетался с предыдущими и продолжал их, слишком много нового среди уже привычного. Проще было просто не думать об этом.         Гриффиндорец прошел вперед между рядами парт, приближаясь к первым и двум людям, стоящих у одной из них, той, что ближе к проходу. На столешнице все еще стояла чернильница, рядом лежали перо и развернутый пергамент с черными строчками, буквы которых, как по линейке, были написаны под одним углом наклона. Гарри вздернул брови — он поражался такой педантичности и кропотливости даже над конспектами. Сам если и пытался писать красиво, то слова выводились намного медленнее, да и уставал быстро, вскоре плевал на это дело и продолжал писать привычным размашистым почерком.         — Ты большой молодец, Том, — почти с любовью проговорил профессор. — Быстро делаешь успехи.          Его зовут Том. Такое простое и короткое имя на фоне Абраксаса, что было удивительно… удивительно. Гарри ожидал нового зубодробительного имени, но, видимо, на Малфое лимит его фантазии был исчерпан.         — Спасибо, сэр, — вежливо ответили, легко растягивая губы в любезной улыбке. Говорил он немного тихо, но четко. В последний раз Гарри слышал его голос, когда слизеринец шипел Малфою в лицо.         — У тебя есть талант, так что я с нетерпением буду ждать твоих будущих достижений, — добродушно улыбался профессор.         — Разумеется, сэр. Я буду стараться.          Гарри подошел еще ближе, вставая так, будто был третьим собеседником. Профессор — Гарри уже начинал уставать называть его профессором, но, к сожалению, ни имени, ни фамилии мужчины он не знал — выглядел более чем довольным, его губы растягивались в снисходительной улыбке, а тон был мягким, одобрительным и столь заинтересованно-довольным, будто Реддл был для него подарком с небес или и вовсе родственником. Однако Гарри рассматривал обычную, но явно хорошую мантию на плечах профессора, а потом переводил взгляд на одежды Тома и понимал: нет, семья мальчика либо бедна и вообще слишком далека от всего сколько-нибудь волшебного, либо ее и вовсе не было. Но Том держался более чем достойно: хорошая осанка, вежливое и сдержанное выражение лица парня,благодарно принимающего похвалу и при этом не наглеющего, чудесным образом выглаженная чистая одежда, что придавало ей вид лучший, нежели явно было изначально, да взять ровные, аккуратные конспекты и порядок на столе. Гарри считал все это слишком муторным, но восхититься можно было.         — Очень хорошо, — закивал профессор. — Ты все понял по заданию?         — Да, сэр. Разве что я хотел бы уточнить по поводу ингредиентов…         — О, не переживай об этом, — профессор принялся жестикулировать и выговаривать названия, которые Гарри даже не мог вспомнить. Поэтому гриффиндорец отошел, боясь, что уши завянут выслушивать хоть что-то, касаемо зелий, противных ингредиентов и прочего.         Принялся расхаживать по классу, будто никогда не видел его. Впрочем, каким бы похожим тот ни был, были и небольшие отличия: другая расстановка колб и нужных принадлежностей, ингредиенты стоят совсем иначе, банки с мерзким плавающим в зеленой жиже содержимым вообще на другой полке, да и заспиртованные животные за стеклом отличались — Гарри часто рассматривал стены и углы кабинета, подперев голову рукой, на занятиях, откровенно скучая, но стараясь показать бурную заинтересованность, когда Снейп поворачивал голову в их сторону.          Реддл продолжал разговаривать с мужчиной о каком-то там «простом» проекте, обсуждать детали, а Гарри тем временем успел обойти класс, обшарив все углы: ничего интересного так и не нашел, либо что-то для учебы, либо нечто мерзкое.          Тут у него появилась мысль: он так привык, что ничего из подобного нельзя трогать и пальцем, что сейчас тоже не появилось желания потрогать, пользуясь случаем — не то чтобы очень хотелось потаскать стекляшки с формалином, но дело ведь совсем не в этом!         Гарри выбрал, по своему мнению, самую менее опасную, редкую или важную склянку, внутри которой был какой-то крупный порошок, напоминающий толченую в труху сухую траву грязно-медного цвета с примесью серо-зеленого, и легким движением попытался схватить. Пальцы прошли насквозь, и мальчик расстроился бы в таком моментальном и фатальном провале, если бы не уловил странное сопротивление, когда пальцы проходили сквозь стекло и содержимое. Ухватившись за надежду и вложив в свое действие все упорство и силу воли, словно не пытается банально взять в руки небольшую граненую баночку, попробовал снова. И, надо же, предмет действительно противился проходу пальцев насквозь, и тогда Гарри напряг кисть, стремясь ухватить гладкие бока баночки пальцами. Полное безумие — почти до боли напрягать пальцы, чтобы взять что-то в руки, но это стоило того — прохладная стекляшка оказалась в ладони, Гарри крепко сжал ее, широко улыбаясь своей маленькой победе.         — Ох! Тебе ведь уже пора, — донеслось из-за спины. Гарри успел позабыть о других людях, находящихся в комнате, и громкий возглас заставил его подскочить. На секунду промелькнуло ощущение, будто он сделал что-то запрещенное — что ж, это могло бы быть правдой в реальном мире, но никак не здесь. Вспомнил мальчик об этом лишь спустя пару секунд, а до того успел с силой налететь на открытый шкаф с теми самыми полками, забыв, что и так практически вжимался в них все это время, сосредоточившись на одном​ единственном предмете. Шкаф тихо покачнулся, стекло всех баночек на полках звякнуло.         Гарри успел увидеть, как Реддл кивает профессору, а потом мелко вздрагивает плечами от неожиданного звука. Сейчас уже две пары глаз смотрели на шкаф, у которого все еще стоял гриффиндорец, крепко и неприятно вжимаясь лопатками в ребра отсеков и полочек. У двоих людей в этом классе был непонимающий и удивленный взгляд, у одного — испуганный. Гарри не дышал, пока не убедился, что его все еще не видят — лишь внимательно разглядывают полки, с которых ничего, к счастью, не попадало.         — Да, — запоздало кивнул Реддл, все еще не поворачиваясь к профессору.         А потом серые глаза прищурились и замерли, устремив взгляд в одну точку. Гарри сглотнул. Том смотрел на его руку, все еще сжимающую баночку. Это просто сон, повторял себе Гарри, просто сон, но страх быть пойманным овладел, как в действительности, и не желал отступать. Если его все еще не видят, значит, и прятать баночку за спину смысла нет, поэтому Гарри поступил намного умнее: разжал руку. Разумеется, стекляшка упала. И, черт возьми, треснула. Все снова вздрогнули — все трое. Гарри с двумя другими людьми смотрел себе под ноги и испытывал искренний ужас. Ну, ничего хотя бы не взорвалось.         — Мерлин, что же это такое! — раздосадовано протянул профессор, кидаясь в сторону тут же отпрыгнувшего прочь Гарри и склоняясь над рассыпавшимся порошком. Запричитал. — Ужас, какой ужас!         — Сэр? — Реддл шагнул по диагонали, желая издалека рассмотреть разбившуюся баночку. И почему подготовленные для чего-то ингредиенты хранятся в банках с таким тонким стеклом? Почему те разбиваются? Они в школе магии или как? Гарри чертыхнулся под нос.         — Эх, ничего. Ты уже опаздываешь на занятие, Том, — профессор был не груб и не зол, лишь очень расстроен. Возможно, Гарри выбрал не самую бесполезную склянку. — Я позже объясню профессору Дамблдору твое опоздание.Но, все равно, не стоит задерживаться еще сильнее — профессор со всей строгостью относится к подобному.         — Да, сэр, я знаю, — Том, оживившись, принялся собирать вещи со стола и закидывать их в сумку — все равно предельно аккуратно. — До свидания, сэр.         — До свидания, Том. Если будут вопросы по проекту, заглядывай.         Гарри, оказавшийся на полпути к двери, отшатнулся, пропуская слизеринца.         — Не будет, — тихо пробормотал себе под нос Том с непонятной интонацией. Напоследок он бросил подозрительный взгляд в сторону шкафов и, наконец, вышел из класса. Гарри услышал очередной раздосадованный вздох за спиной и быстро юркнул за дверь следом за слизеринцем.         Уже идя по темному коридору к лестницам, гриффиндорец задумчиво пялился в ровную спину перед собой и прогонял в голове произошедшее. Что ж, ничего критичного, кроме разбитой банки и рассыпанной травы, не случилось. И это сон, что бы тут ни происходило, каким бы странным он ни был, — это все еще просто сон. Гарри приходится напоминать себе об этом чаще положенного.          Разум вдруг ухватился за одну пропущенную детальку, и Гарри чуть не встал посреди коридора. Вторая знакомая фамилия за все сны — но тот ли это Дамблдор, которого знал Гарри?         Черная мантия впереди слабо трепыхалась при ходьбе, Том стремительно отдалялся, и гриффиндорцу пришлось поспешить. Сквозь мрак подземелий, наконец, стал пробиваться свет, когда двое парней поднимались по лестнице. Гарри немного прищурился от пробивающегося сквозь большие окна солнца, не сбавляя хода — Том шел быстро.          Стало светло, но создавалось впечатление, что сгустки слабого мрака все еще прятались по углам. Весь замок в этих снах казался более темным, стекла окон казались мутными, даже если через них без проблем можно было разглядеть все происходящее на улице — странное ощущение. Словно пелена, бельмо на глазу.         Весь путь до нужного кабинета Гарри оглядывался по сторонам. Здешний Хогвартс, хоть и был таким же, как в действительности, все еще казался чужим — настоящим, не изменившимся, но отчего-то не таким. То ли дело в освещении, то ли в странном искажении снов, но Гарри все не мог отделаться от какого-то навязчивого ощущения, которое, при этом, не удавалось поймать, чтобы обозвать и понять.         В коридоре снова стало мрачнее. Том остановился перед дверьми и постучал. Не дожидаясь ответа, дернул за ручку и прошел внутрь, а Гарри поспешил юркнуть прямо за ним — еще неизвестно, что случится при столкновении с дверью: проход через предмет всем телом в форме призрака не прельщал Гарри, а вдруг заходившие, как от сквозняка, тяжелые двери наверняка вызовут подозрительные взгляды у сидевших за партами учеников. И преподавателя, разумеется. Который сначала даже не обернулся на звук, а когда Том преодолел половину пути до свободного места, заложил руки за спину, встал спиной к доске, на которой уже вывел что-то мелом, и не сводил с темноволосого слизеринца пристального взгляда.          — Причина опоздания? — ровно спросил он.           — Прошу простить. Задержался у профессора Слизнорта, — ответил Том, останавливаясь у парты ближе к середине ряда и начиная вытаскивать пергаменты с чернилами с беззастенчивым лицом. — Он чуть позже подойдет к вам.          Профессор молча наблюдал, как юноша усаживается на стуле, расправляет плечи, стряхивает невидимые пылинки с мантии и затем смотрит прямо в глаза. А Гарри смотрел на Дамблдора и все не мог понять, что перевешивает: похож или не похож? Вроде бы схожесть есть, просто, будучи более молодым, директор воспринимается несколько иначе— точнее, сейчас он, вроде как, не директор. Сколько ему тут вообще лет? А в реальности?          Медного цвета волосы и борода, привычные очки-половинки, над которыми директор любил подмигивать, за ними — все те же пронзительные светлые глаза, словно знающие все и обо всех. Даже сейчас у Гарри появлялось ощущение, что этот человек вот-вот повернется в его сторону и посмотрит прямо в глаза. Но вместо этого Дамблдор — все-таки да — еще раз просканировал взглядом Тома, будто искал в его словах или действиях ложь, скупо кивнул и просто развернулся, продолжив лекцию.          Гарри разглядывал его спину, бледно-синюю мантию, совсем не такую вычурную, как те, что носил, будучи на посту директора. Раздумывал, сам пока не уверенный над чем — будто пытался сложиться какой-то паззл, но детальки только-только появились, выдавались гриффиндорцу редко и по одной, и, зачастую, сложить их сразу друг с другом не представлялось возможным. Поэтому оставалось лишь смотреть, как медленно-медленно вырисовывается какая-то картина, в которой пока не были различимы ни цвета, ни объекты.          А, ну и, разумеется, запомнить фамилию здешнего профессора по зельям. Слизнорт же?         Осмотрел класс — здесь сидели только слизеринцы. Вздохнув, Гарри бросил последний взгляд на Тома, выписывающего на пергаменте дотошно-ровным почерком формулы и названия с доски, и шагнул в сторону, медленно переступая со сцепленными за спиной руками и оглядываясь. Кабинет, вроде как, ничем не выделялся: был темноватым и в действительности, прочих вещей и барахла было немного и, казалось, даже все это практически не отличалось от реальности — не то чтобы Гарри смел внимательно и открыто разглядывать принадлежности на столе профессора МакГонагалл, да и не надо ему было это.          Мягкий свет из окна разливался по кабинету, но тот все равно расчерчивали косые тени, а хоросы на потолке бросали только большие яркие пятна на определенные участки. Доносились скрип мела, шорох листов пергамента и поскребывания перьев. В своей манере преподавания Дамблдор напоминал Гарри профессора МакГонагалл.          Позже студенты взялись за палочки и принялись практиковаться: то ли превращали сталь в дерево, то ли какой-то другой предмет в камень, который если у учеников и получался, то странным. Пока Дамблдор внимательно наблюдал за действиями слизеринцев, а те, в свою очередь, взмахивали палочками и бормотали заклинания, Гарри вальяжно прошелся по кабинету до доски.          Формулы были записаны понятными и аккуратным почерком — Гарри снова вспоминал МакГонагалл, — мальчик немного поразглядывал их, вспоминая, было ли что-то похожее на их уроках — кажется, как раз на последнем, и Гарри, к слову, еще не брался за домашнее задание! — и, недолго думая, прижал палец к меловой строчке. Тот немного провалился сквозь темную доску, но все-таки уперся во что-то плотное. Гарри показалось, что он даже почувствовал прохладу материала, а потом он повел рукой вниз, оставляя за пальцем светлый след.          Брови гриффиндорца чуть подскочили. Наверное, после разбитой банки стоило догадаться, что он может влиять и на другие предметы. С другой стороны, ему потребовалось определенное усердие, чтобы вообще соприкоснуться со стекляшкой, а сейчас легким движением руки он умудрился размазать кусочек формулы по доске.          Гарри оглянулся: профессор Дамблдор стоял над незнакомым — как, вообще-то, почти все здесь — парнем и терпеливо объяснял что-то, остальные же увлеченно практиковались и не обращали внимания на доску, к счастью Гарри, подсматривая уже в свои конспекты. Гриффиндорец постарался как можно быстрее размазать белые меловые разводы. Формула все равно уже подпорчена, но вдруг не заметят?         Немного постояв и оценив свою проделку, Гарри махнул рукой и отошел от профессорского стола, плюхнулся на пол прямо на проходе, скрестил ноги и откинулся на руках назад, скучающе оглядывая старающихся слизеринцев: Малфой со вздернутым носом размахивал палочкой, что-то у него даже получалось; у незнакомого темноволосого парня палочка опасно плевалась искрами; девочка в очках за первой партой хмурилась и всматривалась в свой пергамент, что-то бормоча под нос — кажется, у нее не получалось, и она не понимала почему; два парня ближе к концу ряда — светленький и темненький— посмеивались и тихо перешептывались в перерывах между попытками выполнить задание; у кого-то уже получилось и оставалось только дождаться, когда профессор проверит результат; кто-то отчаялся и подсматривал в конспекты соседа; кто-то все еще был в активном процессе. Это было даже забавно: на первый взгляд мрачные и такие важные слизеринцы все еще оставались обычными первокурсниками — просто ребята с другого факультета. Вели бы еще себя нормально с остальными.         — Очень хорошо, мистер Нотт, — похвалил какого-то брюнета профессор. — Продолжайте в том же духе, практикуйтесь дальше.         Дамблдор порхал над учениками, мастерски успевая оценить работу и помочь в случае необходимости каждому.         — Неплохо справляетесь, мистер Малфой, но вы, кажется, кое о чем забываете, — и ткнул в чужой пергамент.         — Мистер Розье, мистер Лестрейндж, будьте добры, отложите веселье до конца урока, — Дамблдор оглянулся через плечо. — Мистер Эйвери, вас тоже касается.         — Мистер Реддл, испытываете какие-то трудности?         Профессор внезапно оказался около Тома, про которого Гарри почти успел позабыть.         — Нет, профессор, — тот махнул головой и элегантно указал пальцем на свои записи. Его серьезный вид Гарри мог бы сравнить с заучкой-Гермионой или даже вон той слизеринкой с первой парты. Хотя говор его лился медом и сочился любезностью. — Мне всего лишь интересно, как мы получили итоговую формулу с учетом вот этого кусочка из первоначальных данных. Они словно противопоставлены друг другу, но в конечном итоге оказываются очень тесно связаны. Уверен, другие компоненты сочетались бы намного хуже и давали бы нужный результат менее… эффективно, даже если на первый взгляд кажутся более подходящими. Это любопытно.         — Отличная наблюдательность, мистер Реддл, — Дамблдор удовлетворенно кивнул. — Рад, что вы интересуетесь так глубоко. Все не так сложно, как может показаться, но это действительно любопытно, как вы выразились. Этот компонент, — профессор указал на первые записи. — …действительно можно было бы заменить множеством других, но в таком случае мы получили бы совершенно иной исход, лишь подобие того, что нам действительно необходимо. Самая противоречивая часть в итоге оказалась самой верной. Присмотритесь и задумайтесь: казалось бы, фрагмент якобы должен исполнять ровно противоположное тому, что мы хотим получить, однако он невероятно схож с фрагментом из второй части, с которым должен взаимодействовать. Действительно интересно: в столь противоречивом оказалось большее количество чего-то общего. Поэтому при составлении новой формулы приходится тщательно вдумываться и разбираться в используемых компонентах, оттого же создание нового заклинания не является простым делом.         — Поразительно, — кивнул в ответ Том. Дамблдор слегка прищурился.         — Советую выбрать руны на третьем курсе, мистер Реддл. Углубляться, считывать, искать подвох и совмещать, казалось бы, несовместимое — вам обязательно понравится. Возможно, однажды вам удастся открыть что-то занимательное, — загадочно проговорил Дамблдор, выпрямился и сцепил руки за спиной.          С другой стороны кто-то тихо фыркнул, но Гарри даже не стал оборачиваться.         — Разумеется, профессор, — Том поднял взгляд на мужчину и только сейчас Гарри разглядел в его — серых! — глазах что-то доброжелательное, горящее любопытством. Возможно, парню и правда нравилась подобного рода деятельность — не стоило забывать, что Гарри впервые увидел его в темном углу со странной книгой в руках.  — Иногда необходимо добавить всего один элемент — связующую частицу, и вы увидите, что две части, совершенно разные и, с первого взгляда, не способные взаимодействовать друг с другом, сплетутся в самую прочную и правильную формулу, — профессор кивнул на пергамент. — А теперь продемонстрируйте мне выполнение задания.         — Конечно, — Том кивнул и взмахнул палочкой.         Гарри монотонно растирал белый меловой след на пальцах, задумчиво разглядывая профессора и студента. На столе Реддла что-то действительно начало меняться, но со своего ракурса Гарри тяжело было рассмотреть итог, а вставать он поленился.         Когда урок, наконец, закончился, Гарри поднялся с пола с облегченным вздохом. Студенты оживленно покидали кабинет, уже у дверей начиная свои обсуждения. Гриффиндорец плелся где-то в конце этой толпы, пока та дружно плыла по замку к кабинету следующего урока. История магии — Гарри, разумеется, сразу узнал. Перерыв был небольшим, поэтому никто не расходился — весь факультет поджидал у дверей. Гарри осмотрелся: некоторые стояли общей кучей, кто-то рассосался по своим маленьким компаниям. На удивление, почти все, кого он подметил для себя на уроке, стояли около Малфоя и выслушивали его треп, что-то отвечали, жестикулируя — особенно любил темненький.          Том нашелся не сразу. Он стоял в отдалении ото всех — у окна, облокотившись на подоконник. Такой одинокий, но будто совсем не взволнованный этим. День был пасмурным, солнце заволокли светло-серые облака, но свет лился яркий, ореолом обрамляя темную худую фигуру. Том как ни в чем не бывало скрестил ноги и перечитывал свои записи. Гарри поражало, что этого мальчика ничуть не волновало отсутствие друзей или какой-либо еще компании, его словно не интересовало вообще ничего вокруг — только собственные пергаменты. Он был спокоен, но Гарри не сказал бы, что расслаблен — Том так чертовски выделялся белой вороной среди остальных слизеринцев, что было невозможным просто не обращать на это внимания. Гарри встал рядом, тоже облокотился на подоконник и вгляделся в чужой профиль. Бледное лицо было в тени, веки полуопущены, а взгляд бегает по написанным строчкам. Одиноко, мрачно, тоскливо.         — Найди себе хотя бы одного приятеля, — сказал вдруг гриффиндорец, зная, что говорит в пустоту. — Иначе будет… грустно.         Гарри сильно сомневался, что Реддлу будет грустно — тот ни разу не выглядел опечаленным, сидя в одиночестве и занимаясь своими делами, кажется, огорчался он только когда его от этих дел отвлекали. И все же, сложно представить, как отучиться семь лет, ни с кем так и не заговорив. Гарри было его почти жалко, но весьма любопытное первое впечатление и нечто внутри подсказывали, что не стоит заниматься подобным — раньше времени, по крайней мере. Будет ли однажды мера крайней — тоже неизвестно.         Том чуть поджал губы, словно мог услышать чужие слова или даже мысли, но почти сразу убрал пергаменты в сумку, посмотрел куда-то вперед с такой отрешенной серьезностью, что Гарри даже не понял, как это интерпретировать. Следом открылись двери кабинета, студенты стали заползать внутрь. Гарри тоже заглянул —все тот же призрак Биннс, что неудивительно.         Наутро Гарри столкнулся с головной болью.  

***

 

      Легкое давление на висках преследовало его еще следующую пару суток, но мелькало где-то на периферии, так, что у Гарри получалось практически не обращать на некомфортное ощущение внимания. В этот раз и о снах гриффиндорец думал куда дольше: место — замок — и персонажи не менялись, наоборот, Гарри узнавал их с новой стороны, а непонятная история продолжалась — что она несла в себе, Гарри все не мог понять. Почему ему сняться незнакомые люди? Почему присутствуют похожие на реальных, но все-таки отличающиеся? Откуда все эти имена и фамилии? А что насчет того, что раньше он проходил сквозь людей и предметы, а теперь мог с ними хоть как-то взаимодействовать? К слову, с людьми Гарри еще не экспериментировал — попробует в следующий раз. И отчего-то сомнения в том, что следующий раз вообще наступит, уже не было — гриффиндорец шестым чувством ощущал это знание. Еще у Гарри была мысль попробовать помахать там палочкой — кстати, он никогда ее не доставал во снах; была ли она там с ним вовсе? Но после разбитой банки натворить что похлеще не хотелось. Пускай это был сон, Гарри ощущал все слишком четко, реально, будто в самом деле бродил по замку призраком, медленно-медленно, но все же верно возвращающимся в жизнь. Странное ощущение, но от того не становящееся менее реалистичным.  

 

      Впрочем, учеба внезапно свалилась на голову мальчика с новой силой, а вместе с ней полетело и время: первокурсники влились в учебный процесс, и им теперь начинали выдавать усложненные задания, требовать больше и углубляться сильнее. Гарри писал невиданное ранее количество футов эссе, считал, вычислял, чертил карту по астрономии и колдовал. Вуд тоже начинал гонять еще сильнее: матч Гриффиндора со Слизерином неминуемо приближался.         Так Гарри не заметил, как пролетели целых два месяца с тех пор, как он приехал в Хогвартс. За все время замок успел стать ему настоящим домом, в отличие от дома номер четыре по Тисовой улице — за десять лет. В Хогвартсе он чувствовал уют, здесь у него появились первые и настоящие друзья, а еще тут было невероятно интересно — особенно, когда первокурсники освоили азы на уроках.         Прошло немало дней с последнего сна, а больше Гарри ничего не снилось — вообще, даже что-нибудь сумбурное и незапоминающееся, но остающееся на подкорке фактом наличия: он просто закрывал глаза вечером и открывал утром. Гарри не жаловался.          Так наступил канун Хэллоуина. Только проснувшись утром, ребята почувствовали восхитительный запах запеченной тыквы — непременного атрибута праздника. На завтраке все было, в целом, как обычно, но каждый студент знал, что вечером в Большом зале их будет ждать праздничный банкет, и все с нетерпением ждали ужина.         На уроке по заклятиям профессор Флитвик также решил устроить им подарок — точнее, никакого подарка толком-то и не было, но Гарри вместе с остальными давно мечтал научиться заставлять предметы летать. Гриффиндорцы не могли усидеть на месте, когда на парте перед каждым учеником появилось перо, а профессор весьма эффектно помахивал своим в воздухе, демонстрируя заклинание.          «Легко, резко, со свистом» — проговаривал себе в уме Гарри, поворачивая кисть и стараясь правильно произнести заклинание. Но с первого раза, к сожалению, не получилось. И со второго. А потом Симус, с которым они по очереди пытались поднять в воздух перо, и вовсе умудрился поджечь то.         Гарри невольно вспомнил Реддла, который с такой серьезностью относился к любому колдовству, что с невероятной скрупулезностью углублялся в формулы и мельчайшие движения перед тем, как попробовать что-то на практике. Это был первый раз, когда Гарри вспоминал этого парня посреди дня и какого-то дела. Тот наверняка сделал бы все идеально и, наверное, у него получилось бы даже с первого раза.         Где-то в стороне, за соседним столиком, за которым стоял Рон, послышались препирательства. Рыжему парню тоже не очень везло — рядом с ним стояла Гермиона и нудно поясняла, что же тот делает неправильно. А когда Рон возмутился, Гермиона взмахнула палочкой, и ее перо поднялось с первого раза. Все воодушевленно охнули, а Флитвик зааплодировал. Да, Реддл, пожалуй, напоминал Гермиону, только не влезал в чужие разговоры и не нудел — лишь наоборот. Он мог бы показаться заучкой на первый взгляд, но совсем не походил на этот тип людей — умный, старательный, но все же какой-то другой. Гарри не мог уверенно сказать, что же его смущало в мальчике, не знал, но где-то на периферии вертелось что-то — и Гарри никак не мог ухватиться.         Он взмахнул палочкой и попробовал поднять перо снова — новое, предоставленное профессором. Получилось раза с четвертого или пятого — но получилось! Мальчик улыбался до ушей, размахивая плавающим вверху пером из стороны в сторону.         Зато Рон к концу урока был в очень плохом расположении духа и возмущался, пробираясь через толпу:         — Неудивительно, что ее никто не выносит. Если честно, она — сущий кошмар!         К сожалению — Гарри вполне серьезен, — Гермиона слышала чужое бурчание. Она врезалась в них откуда-то сбоку, а потом так же быстро исчезла в толпе. Гарри хмуро оглядывал людей, но кудрявую макушку так и не нашел — да и что бы он ей сказал? Девочку было в какой-то степени жаль, но ведь она сама доводила всех своими нравоучениями и хвастовством.          Гермиона не появилась на следующем уроке — она, стремящаяся к идеалу, ответственная отличница. Гарри был, мягко говоря, поражен, но девочку никто не видел и до самого ужина. Кто-то говорил, что она плакала в женском туалете и никак не могла успокоиться.         Но стоило зайти в Большой зал, как улетучились все мысли и о Гермионе, и о пере, и о снах, и о чем бы то ни было еще: на стенах и потолке сидели, помахивая крыльями, тысячи летучих мышей, а еще несколько тысяч летали над столами, подобно низко опустившимся черным тучам — огоньки воткнутых в тыквы свечей трепетали. На столах стояли пустые золотые тарелки, на которых в какой-то момент неожиданно появились самые разнообразные яства. Зал украсили невероятно — дух захватывало.         От разнообразия вкусно пахнущих блюд во рту собиралась слюна, и Гарри с горящими глазами накладывал себе всего понемногу. Когда дело дошло до запеченной в мундире картофелины, в Зал ворвался профессор Квиррелл со сбитым набок тюрбаном и бледным лицом, искаженным страхом, стал кричать про какого-то тролля и подземелья. Все собравшиеся замерли, а Квиррелл упал без сознания у профессорского стола.          В Зале поднялась суматоха, директор приказывал старостам немедленно уводить свои факультеты в спальни, а Гарри осознавал, что это была не шутка. А еще вспоминал, что на ужине Гермиона так и не появилась.         Сбегать в толпе оказалось нетрудно. Гарри и Рон побежали в другую сторону и чуть не наткнулись на профессора Снейпа, изначально подумав, что сейчас встретят на пути Перси — хотя, столкнуться в неположенном месте лучше было бы с ним. Впрочем, профессор пересек коридор и скрылся из виду, зато ребята обнаружили нечто неприятное: омерзительного тролля, зашедшего в женский туалет.          Все произошло так сумбурно: осознание, что вместе с троллем они заперли и бедную девочку, попытка исправить положение, очень странная борьба с троллем и не самая героическая, но победа — просто везение, и Гарри прекрасно осознавал это. Так или иначе, им удалось. Правда, потом появились профессора, сняли баллы, затем докинули — в общем, в гостиную Гарри возвращался под впечатлением.         Внутри было людно и шумно. Все дружно компенсировали упущенное на банкете, поглощая принесенную наверх еду — и когда только успели? Только Гермиона стояла в стороне, очевидно поджидая двух ребят. Гарри и Рон подошли к ней и замерли, а затем каждый из них вдруг произнес: «Спасибо».         Гермиона Грейнджер была умной девочкой, но из-за своего характера не нравилась никому — следственно, друзей так себе и не нашла. Но, будучи дотошно правильной и вредной, она — она! — солгала профессорам, прикрывая ребят. Конечно, множество факторов привело к тому, что девочку пришлось спасать, но лично Гарри спокойно готов был дать ей шанс — в конце концов, такое событие, как победа над четырехметровым горным троллем, весьма сближало соучастников, особенно если учитывать, что все вы — первокурсники. Люди способны хотя бы немного меняться, не так ли?  

***

        В кровать Гарри лег, чувствуя усталость. День был насыщенным и несколько странным, даже в какой-то степени невероятным — счастье и ужас, истинный Хэллоуин. Вот только закрыл глаза гриффиндорец за своим пологом, а открыл совсем в другом месте.         В замке царил легкий полумрак, лишь теплый свет факелов где-то в стороне разбавлял его. «Опять темные коридоры» — подумал Гарри. Мальчик огляделся, подмечая, что находится не так уж далеко от Большого зала. У самой стены, прислонившись лопатками к камню и убрав руки за спину, стояла фигура — Гарри ничуть не удивился, быстро узнав в той Реддла. Том застегнул черную мантию, почти сливаясь с мраком тени, в которую погрузилось пространство, выбранное мальчиком для ожидания, и спокойно смотрел перед собой. И чего он мог тут ждать? Гарри мог бы его даже не заметить, если бы просто проходил мимо.         — Отличный день, чтобы указать грязнокровке на его положенное место, — раздался из-за угла знакомый голос с насмешкой, совсем рядом. Том не шелохнулся, словно либо и вовсе не слышал чужого голоса, пропадая в своих мыслях, либо уже давно подслушивал разговор. — Ты ведь запомнил, что должен сделать?         Гарри не было толку прятаться, поэтому он свободно вышел из-за угла, пряча руки в карманах и подходя к двум фигурам поближе. Светлые волосы Малфоя словно светились в темноте вместе с белой выглаженной и наверняка очень дорогой рубашкой — мантия аккуратно висела, сложенная, на предплечье. Рядом с ним, прислонившись к стене, стоял совсем не знакомый Гарри парень — даже не из числа тех, на кого гриффиндорец когда-то обращал внимание, кто ошивался рядом с Малфоем или кого подмечали на уроках преподаватели.         — Помню, — кивнул парень. Ему приходилось немного вздергивать подбородок, чтобы смотреть оппоненту в глаза — был ниже. Блондин же испытывал от этого явное удовольствие, надменность отчетливо читалась в его светлых глазах, какую бы снисходительную улыбку он ни пытался выдавить из себя — он чувствовал, что выше, во всех планах, и ему это невероятно нравилось.         — Хорошо. Идем, — Малфой кивнул в сторону выхода из закутка и первым пошел прочь — Гарри за ним.         И чуть не прошел мимо Реддла, не заметив того. Лишь чуть позже спохватился и обернулся — Том все еще стоял тенью у стены, провожая двух других ребят таким взглядом, что у Гарри внутри поднялось какое-то нехорошее предчувствие. Гриффиндорец хотел рассмотреть поближе, но Том прикрыл глаза раньше, чем мальчик успел подойти. Повисла угнетающая тишина, но угнетала, по всей видимости, она только Гарри, пока слизеринец что-то обдумывал с бесстрастным, не выдающим ни единую мысль, лицом — а потом тихо хмыкнул, и этот звук совсем не понравился Гарри. Шестое чувство пока не кричало об опасности, но неприятно ковыряло нечто в груди, поэтому Гарри с подозрением поплелся за Реддлом, когда тот, наконец, двинулся в сторону. Что еще больше смутило гриффиндорца, так это однозначное отсутствие подземелий и, вместе с ними, гостиной Слизерина в том направлении, куда уверенно шел Том, и сгущающиеся сумерки за окнами.         Гарри быстро догадался — в той стороне находился выход из замка, через который обычно проходили к теплицам на травологию. Мальчик прищурился — что Реддл собрался делать ночью на улице? В Хэллоуин. После подслушанного разговора. Первое не то чтобы имело, по мнению Гарри, особое значение, но вот второе — определенно, слизеринец что-то задумал.         Гарри воображал, что бы сделала в таком случае Гермиона: что ж, тут и думать долго не было необходимости — она бы, наверняка, сразу же нажаловалась профессорам. Реддл жаловаться никому определенно не намеревался, да и на Гермиону походил лишь ответственным подходом к учебе и педантичностью — однако же, кричать о запрете выхода на улице поздно вечером не собирался, сам шел, не видя в этом ничего такого, словно совсем не волновался из-за вероятности быть пойманным.         Снаружи было уже действительно темно. Первые звезды рассыпались по черному небу, луна только начала расти, но все равно ярко освещала уходящие от замка дорожки. Том уходить далеко не стал, остановился и огляделся. А потом вдруг заговорил очень странным тоном, растягивая буквы и как будто даже немного шипя, обращаясь невесть к кому:         — Здесь кто-то есть?         Гарри вздрогнул. Не мог же Том заметить его, правда? На секунду тело стало ватным.          Долгие минуты, тянущиеся, казалось, вечность, ничего не происходило — было тихо и спокойно. Том осматривался, но в этот раз уже не по сторонам — словно искал что-то на земле. И вдруг, трава зашевелилась, движение приближалось к их ногам, и Гарри практически подпрыгнул, когда к ним подползла небольшая бурая змея с темными пятнами на спине и яркими желтыми — на задней части головы. Она приподняла голову, а Гарри напрягся. В змеях он не разбирался, оттого с еще большей опаской поглядывал на эту. Если она вдруг накинется прямо на него, то пролетит насквозь? Гарри очень надеялся, но, учитывая последние события, уже не был так уверен. Том же ничуть не испугался, даже присел перед ней на корточки.         — Мне нужна твоя помощь, — сказал он ей все тем же странным тоном. Гарри, конечно, имел опыт общения со змеей, точнее, та понимала, что он говорит, и мотала в ответ головой, но чтобы просить у змеи помощи? — Сможешь принести мне немного своей добычи? Завтра, в обмен на помощь, получишь много… более интересной еды.         Гарри осоловело смотрел на мальчика, не веря тому, что видит и слышит. Перевел взгляд на змею: та явно сомневалась, разглядывала человека перед собой глазами-бусинками, но в конечном итоге доверчиво кивнула. Гарри пораженно выдохнул.         — Спасибо, — прошелестел Том. — Поторапливайся, я буду ждать тебя здесь.         Змея снова кивнула и юркнула обратно в траву. Том поднялся, но только чтобы отойти к каменной ступеньке низкой лестницы и усесться на нее. Уперся локтями в колени и в самом деле принялся ждать. Гарри присел рядом и вгляделся в чужое лицо, прищурился. Профиль Реддла все еще не отвечал ни на какой из вопросов гриффиндорца. Возможно, чужие спокойствие и расслабленность напрягали только сильнее. Том знал, что делал — но что именно?         — Что ты задумал? — спросил в повисшей тишине Гарри, будучи не уверенным, хочет услышать ответ или нет.         Что ж, за этим ожидаемо ничего не последовало. Немного подумав, Гарри потянулся к слизеринцу и попытался коснуться его плеча — рука вновь прошла насквозь, невзирая на какие бы то ни было разбитые баночки и размазанные по доске формулы, по руке побежали неприятные мурашки, и Гарри поспешил отпрянуть.         Том поежился. Поджал губы и посмотрел наверх. Гарри не придал этому значения, потому что тоже почувствовал, как пробрало холодным ветром. И тоже взглянул на небо — звезд стало еще больше, можно было разглядеть знакомые созвездия: Большая Медведица, Орион, это, быть может, Змей, хотя видно уже плохо, да и не очень похож, зато вот это — наверняка Кассиопея.          При разглядывании созвездий Гарри стабильно выискивал несколько определенных, отчего-то запомнившихся и понравившихся — это превращалось в его личную маленькую традицию. Но последнее из списка почему-то никак не удавалось обнаружить — а ведь скоро их невооруженным взглядом будет еще труднее разглядеть. Мальчик задумался, примерно прикинул, где должен находиться Змей, которого до этого неоднократно удавалось найти. Выискать бы хоть Голову, она где-то рядом со Змееносцем, по соседству еще Северная Корона, Волопас, Дева там. Последние три увидеть удалось. Гарри прищурился, вгляделся повнимательнее. С другой стороны были Орел, Стрелец, Щит. Змей, в теории, должен находиться где-то между, но его там не было. И все же, пустоты там тоже не было. В промежутке что-то находилось, но отнюдь не привычное Гарри созвездие. Что-то закольцованное, кажется. Это было странно.         Гарри отвлекся на шуршание в траве. Во второй раз он отнесся к приближению змеи спокойнее, хотя все равно косился на раздвигающиеся травинки с подозрением. Показалась голова змеи с зажатым в пасти шерстяным комком. Две небольшие тушки мышей безвольно упали на землю перед ногами Тома и выглядели даже относительно целыми, лишь излишне потрепанными, да две маленькие ранки под головой каждой и тоненькой струйкой сочащаяся из них кровь говорили о нападении. «Быстро она» — почти с благоговейным ужасом думает Гарри.         — Еще, — приказал Том. Гарри с сомнением посмотрел на змею, ожидая, что той такой тон по душе не придется, но, на удивление, она быстро скрылась в темной зелени вновь.         Много внимания мертвым грызунам Том уделять не стал: бросил оценивающий взгляд, а потом снова устремил тот к небу. Гарри вспомнил о своих недавних размышлениях и вернулся к звездам. Нужного созвездия словно не существовало — или оно поменяло положения звезд, изменяя свою форму. Из-за этого найти его удалось не так быстро. Змея в самом деле не было. Гарри не понимал. А потом напомнил себе — это же сон, и это могло объяснить что угодно, разнящееся с реальностью. Оставалось только хмыкнуть да пожать плечами — весьма странное чувство, когда можешь полноценно думать, чувствовать, осознавать себя, свои действия и свое положение, ощущать все настолько реальным, как ни в каком из снов — даже если все еще являлся призраком во сне, — а еще страннее после всего этого вновь и вновь напоминать себе, что спишь.         Спутанные мысли уходили в, на самом-то деле, бессмысленные для размышлений направления, поэтому Гарри махнул головой, заставляя себе отвлечься — зачем искать логику там, где ее может не быть, — огляделся — все еще ни единой живой души, кроме них двоих, хотя замок все еще горел за спиной, — и повернулся к Тому.         Тот смотрел то ли в том же направлении, куда недавно вглядывался сам Гарри, то ли вовсе в пустоту. В его чернющих зрачках яркими, но мелкими бликами отражались звезды, которые, на самом деле, удивительным образом еще не заволокло тучами к концу октября, тонкая полоска радужки могла бы слиться с луной — а взгляд все такой же нечитаемый. Не то чтобы Гарри отличался особым умением с первого взгляда понимать и суть, и мотивы других людей, но в этом случае толком не удавалось и предположить, даже если очень хотелось. Гриффиндорец моргнул, скидывая медленно натекающее наваждение.         Стало еще более стыло, холод пробирал, невзирая на а-ля призрачную натуру. Гарри был рад, что очнулся во сне не в пижаме, но даже мантия сейчас не сильно спасала. Он выдохнул на руки, и вроде бы стало чуточку теплее, а вроде все равно совсем не помогало. Что заставляло Тома продолжать сидеть на холодном камне и верно ждать — оставалось загадкой. Гарри уже понял, что мальчик наверняка отличался упорством, но все же — он получше запахнул мантию, но с места не сдвинулся.          — Вот чего ты добиваешься? — начал Гарри, чтобы отвлечься. — Заболеть? Да тут и я такими темпами проснусь больным. Хотя, конечно, ты же просто плод моего воображения, тебе-то что, — гриффиндорец даже показательно закатил глаза, хотя смысла в этом действии не было — никто не увидит. Жаль, скука разъедала, хотелось уже поговорить хотя бы со своей фантазией. И почему так сложно взаимодействовать с тем, что происходит в твоей же голове? Ну, вообразить там хотя бы самый глупый на свете диалог, спроецировать его на картинку. Что-то не работало. Тупые осознанные сны — контролируешь себя, но ничего вокруг, даже если все это — в твоей голове.         Сколько они так просидели? Вечность? По ощущениям, Гарри мог бы сказать, что даже больше. Он успел встать, размяться, поразглядывать каждую крупинку на камне лестницы, каждую травинку под ногами. В моменте он задумался, глядя на растительность, покосился на Тома, который краем глаза продолжал отслеживать любое движение в траве. И шагнул вперед: трава под ногами чуть примялась. Замер — Том посмотрел прямо ему под ноги, но, когда дальнейшего движения не последовало, а на земле не показалось никакой змеиной морды, отвернулся. Гарри выдохнул: один раз сердце стукнуло громче положенного, до этого на секунду замерев. А потом хитро улыбнулся и сделал еще один широкий шаг, почти намеренно чуть проскользив по траве: земля еще хранила остатки тепла, но мороз безжалостно укрывал — шли холода, но растительность еще не покрывалась инеем, однако становилась противно-прохладной и скользкой. Подул, зашелестел ветер. Гарри попробовал еще раз.         Трава под ногами мялась, но не так, как если бы он вышагивал здесь в действительности, — словно ходил по травинкам, а остывающей земли носки ботинок практически не касались. По собственным ощущениям это иначе не ощущалось. Зато внимание слизеринца все-таки привлекало. Тот пялился под ноги расхаживающего почти перед ним Гарри, ждал чего-то — а ничего не происходило, никто не появлялся. Том смешно нахмурился — еле-еле, но лицо его забавно посерьезнело. Гарри в самом деле настолько уже было нечем заняться, что он был готов дразнить выдуманного мальчика.          Гриффиндорец уже чуть ли не выплясывал — и теплее становилось, и Том взгляда не отрывал, брови сводил все сильнее. Трава шуршала, приминалась, и все это — настолько очевидно не из-за ветра, что Том оправданно и так явно пытался понять, что же происходит, да до того смешное лицо корчил, что Гарри разок даже фыркнул. Пришлось остановиться, когда Том встал. Гарри замер, встал по струнке, как нашкодивший ребенок, но улыбался довольно и широко — как нашкодивший ребенок, который знал, что не получит. Слизеринец шагнул вперед, навстречу, а Гарри — назад. Том замер, смотря ровно под отставленную ногу Гарри. Чуть наклонил голову, как птичка, и спустя несколько секунд шагнул вновь — все повторилось. Раскосые темные брови взметнулись вверх, а Гарри застыл, смотря на это и чуть ли не хихикая.         Все замерло, время застыло, а тихое шуршание вокруг и вовсе отдалилось на задний план — все внимание сузилось до мальчика напротив и этой глупой игры. Слизеринец словно чего-то выжидал, а Гарри просто ждал его следующего шага. Секунды все тянулись, а потом Том дернулся так резко, что Гарри даже не сразу успел осознать, что случилось — его попытались поймать. К сожалению Тома, рука прошла сквозь чужое тело, и все же Гарри успел на миг испугаться, не успев увернуться. Тело волной окатило странным холодом, по спине пробежались мурашки. Том словно тоже что-то почувствовал — уставился на свою руку широкими глазами, застыл, потом сжал в кулак, разжал. В серых глазах плескалось искреннее удивление. Он встряхнул кистью и выпрямился, посмотрел перед собой.          Гарри на миг пробрало. Светлые глаза устремились к нему, так точно, так осознанно, что мальчику захотелось проверить, был ли он все еще призраком — да вот не мог. Оставалось надеяться на что-то: оказаться пойманным было как-то… неловко, как минимум. Том смотрел так пристально, что волоски на руках вставали дыбом, но потом его взгляд чуть забегал — словно искал нечто в пустоте. Гарри медленно выдохнул. Мог ли он попасться? Стоило не забывать, что во сне могло произойти, пожалуй, что угодно. Оставалось гадать, заметил что-то Том или просто угадал, подсказало шестое чувство.         — Мальчик, — раздалось тихое, шуршащее.         Слизеринец резко обернулся. Гарри проследил за его взглядом и только сейчас увидел вернувшуюся змею — ну надо же, за всеми воспроизведенными лично шорохами и движениями он и не заметил нечто постороннее. Том, по всей видимости, тоже, и, кажется, этот факт несколько разозлил его: темные брови сошлись, лицо стало жестче. Он направился обратно, но перед этим протянул руку, якобы в развороте, и вновь коснулся Гарри — если это можно назвать касанием. Гарри в очередной раз вздрогнул от неприятных ощущений и нахмурился, но Реддл уже остановился и присел на корточки у подножия лесенки.          В этот раз разговаривать со змеей он не стал — стоп, змея заговорила. Гарри опешил: никогда не слышал, чтобы змеи, да и любые другие зверюшки, отвечали — ну, то есть, в самом деле заговорили, и Гарри понял, как и Реддл. Ладно, в сказках и чайники разговаривали, чем сны хуже? Но слышать это собственными ушами было, разумеется, поразительно. С другой стороны, если и в действительности змеи понимали самого Гарри, может, они и разговаривать с ним могли? Может, вообще все волшебники умели разговаривать с животными. Или только со змеями? В любом случае, проверять Гарри как-то не очень горел желанием.         Он подошел поближе и увидел под ногами мальчика распластанную лягушку — представил Невилла, который от подобной картины наверняка пришел бы в ужас. Том протянул руку и аккуратно погладил пальцем змеиную макушку, молча встал и двинулся в замок, напоследок мельком оглянувшись, но не зацепившись взглядом за что-то конкретное — хотя в траву все-таки посмотрел с особым вниманием. Гарри спохватился не сразу и поспешил за ним, по дороге замечая, что на земле ни единой тушки больше не валялось.         В замке стало еще темнее, лишь в главных коридорах тускло полыхали редкие факелы. Сколько же они проторчали на улице? Том прислушивался — висела тишина, разбиваемая лишь его дыханием и тихими шагами. Гарри, к счастью, не издавал ни звука — ботинки не стучали, мантия не шуршала. Слизеринец снова обернулся из-за плеча — прямо сейчас он напомнил Гарри невинного мальчика. У которого всего лишь где-то в карманах лежали маленькие трупики животных, ну или куда он их запихнул.         Гарри был в полной уверенности, что теперь-то уж они направляются в гостиную — хотя, почему они? Гарри не слишком уж горел желанием оказаться в спящем серпентарии, но, с другой стороны, будто у него был выбор: кто знает, может, если он отойдет от Тома на слишком большое расстояние, то проснется или, наоборот, вообще окажется до утра в какой-нибудь пустоте, и черт знает, сколько там будет тянуться время. Одним словом, Гарри давно понял, что сны эти крутятся вокруг Реддла, и вряд ли все было так просто.         У лестниц Том свернул и стал тихо подниматься по ступеням. Гарри очень хотелось закатить глаза, но тратить силы и время на это действие он не стал — побежал следом, пока юркий мальчишка не исчез где-нибудь за углом. Отбой был уже, наверняка, давно, а этому все неймется.         Оказалось, Реддл направлялся в библиотеку. Тяга к знаниям — это, конечно, похвально, но, серьезно, в черт знает сколько ночи? Гарри мог позволить себе громко фыркнуть, но в его душе уже поселился какой-то страх перед библиотекаршей, атмосфера строгости и надзора захватывала студентов, стоило только переступить порог — поэтому мальчик воздержался. Реддл тоже опасался, прислушиваясь на каждом шагу и оглядываясь, аккуратно ступал и не выходил из тени — умело тонул в ней.          Никакой мадам Пинс здесь, разумеется, не оказалось — библиотека была пуста, что неудивительно в такое-то время. А сколько сейчас вообще? Гарри подозревал, что далеко за полночь. Том змеей скользил меж стеллажей, направлялся уверенно, будто уже знал, где искать. Наконец, остановился, чуть ли не носом просканировал полки и, разглядев — а может и вынюхав, кто знает — искомое, подцепил пальцами какой-то корешок.         Гарри наблюдал, как Том еще раз осмотрел книгу, чуть ли не кивнул сам себе и опустился на пол, аккуратно прислоняясь спиной к стеллажу, и, недолго думая, сел рядом. Не стал испытывать плотность своего тела, целиком откидываясь назад, и склонился к слизеринцу, разглядывая книгу, уложенную у того на коленях. «Защита от Темных Искусств, 3 курс» — выцепил Гарри до того, как бледная рука откинула обложку. Хмыкнул — просто поразительно, ведь Реддл абсолютно точно был на первом курсе, учитывая уроки по полетам. Гарри не понимал, зачем изучать что-то на два года вперед — и следом всплывал вопрос: неужели слизеринец уже изучил самостоятельно весь второй курс,насколько это было возможно, раз уже перешел к третьему? Но учеба только началась — в целом, вторая половина года еще даже не наступила, — и поэтому это еще больше походило на какой-то абсурд. Реддл просто не мог за столь короткое время изучить двухлетнюю теорию. Или мог? Или он просто искал что-то конкретное и знал, что найдет в этом учебнике? А откуда ему было знать?         Гарри глупо моргнул. Что ж, этого парня он толком не знал, поэтому, вероятно, не стоило раньше времени причислять того к ряду сумасшедших. Но чем дальше Том пролистывал учебник, тем сильнее Гарри сомневался.         Лунный свет пробивался через окна, его размашистые пятна растягивались по полу, стенам и полкам, погружая помещение в почти загадочную атмосферу мягкой дымкой. Тьма в углах сгущалась, а тени были острыми и вытянутыми. Полки стеллажей были чистыми, а книги выставлены в ровные ряды, и все же пылинки заметно летали на свету. Было невероятно тихо, что даже казалось неестественным, и лишь размеренное дыхание да тихий шелест страниц не позволяли разуму перейти какую-то черту.         Том неторопливо пробегался глазами по строчкам, будто не искал в тексте что-то конкретное, но лениво изучал, не останавливаясь на чем-то определенном. Шорох — перевернутая страница, немногим позже — еще, и еще. Гарри нечем было себя занять, кроме наблюдения — да и вообще, что за черт? Он ложился спать, чтобы отдохнуть, а не снова просиживать за чтением учебников. Реддл же казался весьма заинтересованным, даже невзирая на бесстрастное выражение лица.         — Даже не знаю, кто из вас хуже: ты или Гермиона, — фыркнул Гарри, устав разглядывать и без того знакомое окружение.         Том, разумеется, не отреагировал, лишь зарылся пальцами в волосы, проводя рукой и зачесывая те назад, лохматя темные кудри. Пара маленьких прядок свалилась на лоб, но слизеринец словно и не заметил — потянулся к карману мантии и выудил оттуда свою палочку. Бледная, почти светящаяся во мраке теней и на фоне темных одежд кожа совсем напомнила что-то безжизненное и потустороннее, когда Том наколдовал приглушенный Люмос. Острые тени упали на его лицо, делая то еще острее, худее и жестче. Он продолжал монотонно листать книгу, пока, наконец, не остановился. Гарри потянулся к нему, приглядываясь: тема оборотней. Под заголовком находился небольшой и немного неестественный набросок лохматого существа с весьма длинными конечностями. Том застыл, вчитываясь в параграф.         — Ты странный, — уверенно сообщил Гарри. Пока его не слышат, он может наиспокойнейшим образом говорить любые вещи, даже не что-то нейтральное по типу «странный» или «зубрила». Гарри представил Драко Малфоя: тот наверняка уже был бы в бешенстве, посчитав немыслимым оскорблением даже такое незамысловатое и вполне расплывчатое слово. Гарри не смог сдержать ехидного смешка.         Гарри рассматривал вычурный во всех этих тенях и своеобразном освещении профиль, наблюдал, как длинные пальцы аккуратно придерживают страницу и элегантно обхватывают древко волшебной палочки, — дай Реддлу одежду подороже, сшитую прямиком под него, какой-нибудь фамильный перстень, и он бы тоже до безумия напоминал аристократа. Может, это отличительная черта факультета — показушничество. И все же, пальцы Реддла не обхватывали увесистые кольца, горла касался не ворот стоящей целое состояние накрахмаленной рубашки, не было богатого ненавязчивого парфюма, сумка была самой обычной, листы пергамента не из дорогой плотной, но тонкой бумаги и прочее, прочее, прочее. Не то чтобы Гарри особо разбирался в этом, но он был весьма наблюдателен, а Малфой слишком любил демонстрировать свое превосходство даже в мелочах.          Гарри думал, как бы повел себя Реддл, если бы мог видеть и слышать его сейчас. Какого вообще кому-то простого происхождения вечно находиться среди павлинов с завышенной самооценкой? Что ж, ответ на вопрос у него уже был — сам видел и слышал. С другой стороны, Том весьма похвально поддерживал отличный и опрятный внешний вид, учитывая свои возможности. Напрашивался следующий факт — все еще слизеринец, как и прочие, больше или меньше. Гарри поморщился — нет, ничего хорошего не вышло бы, с такими тяжело нормально дружить. Реддл бы наверняка начал хмуриться или тоже возмущаться.         Том перевернул страницу. Гарри моргнул, рывком вылетая из странного комка своих мыслей. Снова поморщился — ему переставали нравиться эти сны, слишком много гнетущих, невероятно бессмысленных размышлений. Гарри не хотел даже мысленно погрязать во всем этом, боже, отвратительно, скучно, нудно. Даже если такой детальный анализ был новым и наверняка достаточно полезным умением, гриффиндорцу все это было не по душе. Для баланса захотелось попробовать поронять книги с полок — что ему будет? Это его сон, почему он должен заниматься каким-то бредом? Нет, эти сны доведут его, они ужасно не имели никакого значения и не несли ни реальной смысловой нагрузки, ни каких-то ярких впечатлений, заставляя тем самым отчаянно впадать в самые странные раздумья, — Гарри фыркнул с искренним презрением.         Том вдруг потянулся к своей сумке и выудил небольшой кусок пергамента, перо и чернильницу. Бровь гриффиндорца взметнулась вверх. Гарри снова склонился над книгой — там было что-то про полнолуние, с краю даже имелась маленькая схема. Том разложил все на полу, уложил палочку так, чтобы не перекрывался свет, и принялся что-то чиркать на бумаге. Гарри какое-то время наблюдал с внезапно опустевшей головой, а потом пересел, чтобы разглядеть пергамент. Кажется, Том перерисовывал ту самую схему или что-то в этом роде.         — Ты чертовски странный, — уточнил Гарри, чтоб наверняка.         Том даже толком не писал ничего про оборотней, но усердно зарисовывал себе фазу луны, выводя ровные линии и круги, даже штриховал что-то, мелко подписывал в некоторых местах, но Гарри не удалось вверх ногами расшифровать мелкий косой почерк — как по трафарету. Жуть. Гриффиндорец уже не понимал, нужны были Реддлузнания по Защите за третий курс, оборотни или астрономия. Но какая, в целом, разница.         Том достаточно долго продолжал выводить записи на пергаменте, иногда замирая, задумчиво пялясь в листок и прихватывая кончик пера губами. Гарри пересел, устраиваясь поудобнее, еще раз внимательно поразглядывалполки с книгами, пытаясь вчитаться в корешки, понаблюдал за танцем пыли на свету из окон, даже рассмотрел саму оконную раму, вгляделся в пространство за стеклом — на улице было темно, огни Хогвартса больше не освещали окружение, но лунный свет мягко падал на кроны деревьев, хотя Запретный лес все еще казался смоляным сгустком.         В какой-то момент Гарри понял, что засыпает. Он сразу встрепенулся. Спать во сне было жутковато, поэтому, немного подумав, он принялся вполголоса бормотать все подряд: высказывал Реддлу все, что думает по поводу этих снов, его самого, говорил про замок, принялся говорить про произошедшие за последние дни события, рассказал про Хэллоуин, про тролля, про Рона и Гермиону, про Снейпа, про Зельеварение, про гриффиндорцев, про квидичч и тренировки Вуда, про магию и уроки. Это было странно — вести монолог с пустотой, но в присутствии кого-то. Но это успокаивало и удивительным образом бодрило, пока Гарри ожесточенно размахивал руками, возмущаясь про профессора Зелий. Все это время Том не обращал, разумеется, на него никакого внимания, продолжая писать на обрывке пергамента, иногда опуская перо в чернильницу и аккуратно постукивая по краям, убирая лишнее.          Гарри было уже даже неинтересно, чем там занимается Реддл, о чем думает, какие цели преследует, все бормотал и бормотал до тех пор, пока Том не вскинул голову и не вгляделся в пустоту с озадаченным видом. Гарри и сам замер, замолчал, огляделся по сторонам, но, не найдя вокруг ничего, цепляющее внимание, выжидающе уставился на слизеринца непонимающим взглядом. Том медленно обвел глазами пространство.         — Хватит выглядеть таким жутким, здесь ничего нет, — буркнул Гарри. Но дыхание перехватило, когда взгляд Реддла дошел до места, где он сидел, и остановился. Том смотрел не осознанно, без знания, и все же Гарри напрягся.         Не последовало ровным счетом ничего, лишь немногим позже Реддл принялся собирать вещи, а Гарри выдохнул и выругался.         Когда они поднялись почти одновременно, Гарри, наконец, заметил, что что-то изменилось. Стоило осмотреться, как понял: там, за стеклом, на горизонте тягуче расплывались светлые краски. Медленно рассветало. Захотелось чертыхнуться: у Гарри не было чувства, что он спит, он не чувствовал отдыха, он, черт возьми, засыпал во сне, и он весьма сомневался, что проснется достаточно отдохнувшим, потому что создавалось полное впечатление, будто он в самом деле всю ночь напрасно просидел в библиотеке. Но, увы, осознанность снов не позволяла контролировать и само появление сна. Гарри вообще смутно, но осознавал, что не сможет сейчас проснуться и избавить себя от этого наваждения, даже если очень захочет.         Том все еще казался каким-то напряженным, но перестал оглядываться, тихо направляясь к дверям. В коридорах было до жути тихо, портреты спали, а замок в такое время уже никто не патрулировал — и как Реддл за все время своих, очевидно, привычных похождений до сих пор не попался? Даже Гарри не хватало наглости просто разгуливать туда-сюда всю ночь напролет. Лестничные пролеты уже окутывались рассветной дымкой, медленно становилось все светлее.         Они спускались по лестницам, казалось, вечность. Том все время казался отстраненным, прибывая в своих мыслях — Гарри сначала разглядывал его, а потом принялся откладывать в голове образ умиротворенного, больше не охваченного мраком замка, новый день просыпался, но все живое до сих пор сладко дремало. Не спалось только одному чудаковатому слизеринцу. Сам себя Гарри счел неопределенным случаем.         Только когда они добрались до подземелий, Гарри понял, что Том, наконец, отправился в свою гостиную, и замялся. С одной стороны, пойти следом для него ничего не значило, с другой, это было как-то неправильно. Гарри никогда не горел желанием даже из любопытства оказаться в логове слизеринцев, но просыпаться он явно все еще не собирался, а перспектива стоять и пялиться в каменную стену до посинения или разгуливать по пустому замку не особо прельщала. Гарри уже не раз мог бы уйти от Реддла и отправиться изучать все потаенные углы, но до сих пор ведь почему-то этого не делал — возможно, не видел смысла искать секреты Хогвартса, которые наверняка сам же и выдумал, это совсем не то же самое, как по-настоящему изучить замок. Гостиная Слизерина, наверное, тоже будет расходиться с реальностью, поэтому Гарри как-то даже облегченно выдохнул, в очередной раз убеждая себя в сюрреализме всего окружения и лишая себя сомнений, когда Том прошел по темным подземельям и остановился в тупике, где на стене висел вычурный гобелен.         — Парселтанг, — практически прошептал Реддл, из-за чего Гарри еле разобрал пароль, хотя значения все равно не понял.          Что-то за полотном с глухим звуком пришло в движение, а потом Том отодвинул гобелен и прошел в образовавшуюся дыру. Это напомнило Гарри поход в Косой переулок с Хагридом. Он сразу же юркнул внутрь следом за слизеринцем, а сразу после этого кирпичики стены принялись складываться обратно, закрывая проход.         Гостиная Слизерина на фоне гриффиндорской показалась невероятно мрачной и холодной — под стать ее обитателям. Огонь в камине до сих пор продолжал слабо потрескивать, и Гарри удивился изумрудным всполохам пламени. Привычные яркие и мягкие диваны и кресла здесь были обтянуты черной кожей. Длинные столы из темного дерева с резными краями, зеленые факелы — вообще много зеленого, на темных стенах висели такого же цвета гобелены, а прямо над камином и вовсе смотрела на парней большая змея. Слишком много темного и выделяющегося зеленого. А еще холод — даже Гарри чувствовал, что здесь было невероятно стыло в сравнении с духотой в гриффиндорской гостиной. Возможно, поэтому пламя камина не потухало на ночь, возможно, практически с самого первого дня обучения, когда везде, кроме подземелий, было тепло.          Но больше всего Гарри поразили окна — точнее, то, что их заменяло, потому что в подземельях, находящихся, очевидно, под землей, не менее очевидно не могло быть никаких окон. Это были круглые иллюминаторы, за которыми сгущалось что-то темное. Гарри даже не сразу распознал в этом воду, пока не шагнул ближе и не разглядел где-то там темный песок и медленно раскачивающиеся водоросли, а стоило еще немного понаблюдать, как стало вполне заметно и движение воды. Рыб или чего-то такого, к сожалению, Гарри так и не увидел, практически прилипнув к стеклу. В последний момент спохватился и побежал за тихо, но стремительно удаляющимся Реддлом.          Они поднялись по лестнице и прошли по коридору, пока Том не остановился перед дверью своей спальни. Черт, сны снами, а Гарри все равно почувствовал себя как-то неловко, будто переходил все грани и вторгался во что-то более личное с совсем уж превеликой наглостью. Озеро за стеклом было, конечно, интересным, но Гарри все еще считал, что далеко не в первую очередь пожелал бы оказаться тут — тем более в чьей-то спальне. Том сейчас, наверное, будет готовиться ко сну и ляжет в кровать — а что делать Гарри? Смотреть, как тот переодевается, а потом сидеть у его кровати и ждать, когда проснется сам? Извольте. Но он все же проследовал внутрь.         И сразу же передумал. Во-первых, здесь было очень темно — ничегошеньки толком не видно, — во-вторых, перспектива нахождения в одной комнате с небольшой оравой спящих змеюшек все больше и больше претила с каждой секундой. Гарри чувствовал себя не просто лишним здесь — чужеродным, неправильным, отторгающимся объектом, что хотелось немедленно уйти. На кончике палочки Тома засиял тусклый огонек, и Гарри, задержав на парне взгляд всего на несколько секунд, действительно развернулся к двери.         К сожалению, он успел позабыть, что здесь порывисто хвататься за все подряд не всегда выходит — рука пролетела сквозь ручку, до самого локтя пробежались неприятные мурашки. Чертыхнувшись, Гарри попробовал снова, краем глаза косясь на Реддла — кровать того оказалась ближе остальных к выходу, и Гарри заметил, что ко сну готовиться Том как-то не торопился. Тот тихо шелестел мантией, возился, что-то делал, но явно не переодевался и не ложился в кровать. Отъехала выдвижная полка тумбы — по глухому звуку понял Гарри. Что-то приглушенно звякнуло. За балками кровати из темного дерева и висящим темно-зеленым балдахином не было ничего видно, поэтому Гарри отодвинулся от двери, обходя кровать и заглядывая в проем.         Сумка Тома валялась на покрывале, а сам он склонился на полу. Палочка с неярким холодным огоньком света на конце лежала неподалеку, в руках парня блеснула серебром вилка. И Гарри ужаснулся до глубины души, до вставших волосков на руках и мурашек, тут же побежавших по спине, до затаенного дыхания и комка в горле, потому что Том вывалил на пол те самые тушки маленьких зверьков, приобретенные недавно и выглядящие все так же — возможно, все это время находились под каким-то поддерживающим заклинанием, хотя Гарри понятия не имел, каким, хоть и не должен был, наверное, удивляться этому, — потому что прямо сейчас Том уверенными движениями вспарывал несчастной лягушке брюхо гребаной вилкой, словно в этом не было ничего такого, словно не выходило за все рамки, словно не было столь омерзительно, что у Гарри в горле уже стояла желчь и подкатывала самая настоящая тошнота.         Захотелось исчезнуть сию секунду, раствориться и больше не вспоминать, проснуться и больше не видеть этих снов. Гарри не хотел смотреть на эту отвратительную картину, хотел выбежать из комнаты, гостиной, подземелий, но ноги словно примерзли к полу. У него был не настолько извращенный разум, чтобы придумывать подобное, даже при всей неприязни к слизеринцам и плохих фантазиях об их предпочтениях. Гарри смог только так сморщить лицо, что сам уже не представлял, как выглядит со стороны — да и какая, к черту, разница?          Даже если Том Реддл являлся всего лишь персонажем его лично выдуманной сказки, это было слишком. Потому что Том, разобравшись со всеми тремя тельцами, отбросил вилку, встал, обтирая руки об одежду — тушки придерживал пальцем, если надо было, хотя Гарри воспользовался бы палочкой, лишь бы не трогать это (однако даже представлять подобное было отвратительно), но для Тома словно страшнее было замарать волшебную палочку, нежели свои руки, — взял, наконец, палочку и взмахнул ею — три немного разворошенных тельца взлетели и поплыли куда-то.         Как оказалось — к чужим кроватям, господи. Гарри пугал не столько вид крови, внутренностей или чего-то подобного, сколько само действо, твердость действующих рук, выполняющих работу почти машинально, без тени сомнения. Если для Тома Реддла это было нормой, если он любил заниматься подобным, это было ужасно, и Гарри больше не хотел смотреть, что еще он придумает, не хотел лишний раз сочувствовать ему, потому что, все же, Гарри действительно не знал его — мало ли, как он себя ведет с другими, что еще вытворял и может вытворить. Вдруг он нелюдим неспроста, вдруг его сторонятся не без весомой причины, вдруг более смелые не просто так невзлюбили — хотя Гарри не был столь уж уверен в благих намерениях Малфоя.          Но, если посмотреть с другой стороны и еще хорошенько подумать, Гарри все еще не знал его. Но впечатление за собой Том уже оставил, и то не было хорошим.         Он приблизился к чужой кровати, аккуратно отодвигая балдахин, чтобы не разбудить спящего светом, и, черт бы его побрал, уложил одного зверька на подушку, по которой разметались светлые волосы Малфоя, которого Гарри узнал почти сразу. Задвинул полог обратно, вернулся к своему месту, чтобы подобрать злосчастную вилку с пола и подхватить остальные тельца магией, и просто направился к двери.         Они вышли в коридор, но, как оказалось, только для того, чтобы подойти к другим дверям. Том без зазрения совести и капли сомнения аккуратно провернул ручку, чтобы не издавать лишний звуков, и тенью прошмыгнул в чужую комнату — Гарри пришлось поторопиться. В этот раз свет на кончике реддловской палочки приглушили настолько, что он казался практически видением, выдуманным уставшим мозгом. Глазам потребовалось время, чтобы привыкнуть к темноте.         Вскоре Том все же шагнул вперед и осмотрелся, не сразу направился к одной из кроватей. Аккуратно оттянул тонким пальцем полог — еле-еле, — пару секунд рассматривал спящего парня с черными волосами, а потом отодвинулся, направляясь к противоположному спальному месту. В этот раз, видимо, нашел, что искал, потому что, стоило проверить спящего, Том чуть больше отодвинул полог и коротко, плавно махнул палочкой — два оставшихся тельца залетели внутрь.          Гарри не стал рассматривать, как слизеринец укладывает другому на подушку всю эту мерзость, только подошел поближе, когда Реддл, отпрянув, вернулся к предыдущей кровати. Мельком взглянув на плохо задвинутую ткань, Гарри узнал, хоть и не был до конца уверен, в несчастном, который проснется и обнаружит на своей кровати Хэллоуинскую пакость, того парня, с которым накануне вечером разговаривал Малфой. Что ж, Реддл был злопамятным. Гарри, конечно, не до конца понимал приоритеты Тома и почему он большей угрозой выбрал именно этого парня, а не Абраксаса, который, как казалось Гарри, куда активнее противостоял Тому, но, впрочем, какое это вообще имело значение.          Зато тому, с чьей кроватью по началу ошибся Том, под эту самую кровать уложили ту самую вилку, да так, будто невзначай отбросили и просто забыли — где-то на периферии, не бросается в глаза, но рано или поздно заметят. Да уж, подло. Только после этого Том выпрямился и пошел к двери.         Они вышли из комнаты, пересекли и покинули гостиную — Том так просто расхаживал туда-сюда, что Гарри не мог не щуриться в подозрении, потому что, по его представлению, должен был стоять хоть какой-то контроль, иначе все студенты безнаказанно гуляли бы, когда им вздумается. Может, Тому и впрямь потом попадет, черт его знает.         Гарри уже и предположить не мог, куда теперь вознамерился пойти слизеринец и что еще задумал, все его прошлые действия казались Гарри весьма неожиданными, почти спонтанными, поэтому гриффиндорец не стал даже гадать, просто шел рядом, убрав руки в карманы и наблюдая за Реддлом. Тот с невозмутимым лицом и прямой спиной шел вперед, одну руку спрятав в карман, другой же придерживая палочку.         Гарри отстраненно задумался, перестав следить за дорогой. Том не со всем справлялся хорошо, даже если пытался — ну просто не выходило, — Том был вежлив, усердно работал, просиживал ночи в библиотеке, изучая — вполне удачно — программу наперед, засматривался на звезды, разговаривал со змеями и просил тех принести ему маленьких зверушек, которых потом сам же потрошил. Том не общался с однокурсниками, не находил их расположения, но словно и не видел в этом какой-то проблемы, но хотя бы преподаватели были к нему благосклонны. Том был чем-то между тихим, но умным мальчиком, который находил книги интереснее шумных игр одногруппников, и человеком с подозрительными наклонностями, которые обычно никого ни к чему хорошему не приводили — ведь в тихом омуте черти... Гарри был в смятении — Том располагал к себе чем-то необъяснимым, незаметно витающим вокруг, но не поддающимся опознанию, и одновременно отталкивал.         Сейчас Том выглядел мрачно. Нет, не потому, что был раздражен или раздосадован. На лицо он натянул маску отстраненности, напоминая выграненную из холодного камня фигуру — свет от Люмоса ничуть не спасал ситуацию. Он выглядел еще бледнее, чем до этого, напоминал что-то потустороннее, холодное, а до спасительного тепла и яркого света факелов еще идти и идти. Но, несмотря на могильную отрешенность, в глазах его плещутся искры. Во мраке они будто светились, были живее, чем все остальное тело, и было в них что-то такое… пугающее. Гарри не замечает, как хмурится. Тьма расступается перед магией света, но плотно сплетается за спиной, и создается впечатление, что за ними следуют страшные тени, только и ждущие, когда смогут схватить за ноги и утянуть куда-нибудь за угол. Гарри, конечно, не боится, но все же неосознанно ежится. Вокруг Реддла скапливалось что-то темное, нехорошее, Гарри ощущал это шестым чувством как никогда.          А потом в лице парня что-то неуловимо меняется, надламывается, он щурит глаза, темные брови чуть двигаются, а после губы неожиданно расползаются по лицу в довольной улыбке. Выглядит она недоброй, зловещей, жуткой и издевающейся. Подлый, ужасающий Чеширский Кот, которому удалось хорошенько напакостить. Его образ отлично вписывался в Хэллоуинскую ночь. Может, Реддла захватили злые духи или вроде того?         К вящему сожалению, Гарри понимал, что нет. Том был доволен проделкой, был, кажется, горд собой и упивался наперед грядущим утренним переполохом. Гарри больше не хотел бы видеть это выражение на чужом лице.          Чем больше они приближались в лестнице, уводящей из подземелий, тем больше по стенам расползался свет — далекая рассветная дымка и тепло факелов в открытом пространстве; его языки еле-еле касались носков ботинок, но ребята все еще находились в тени. От приближения света лицо Реддла не менялось — тот все еще оставался довольным и жестоко удовлетворенным. Когда всполохи пламени фантомно падали на его лицо, наваждение, словно сон, быть может, кошмар, не сползало, а лишь становилось реальнее, укоренялось в сознании предчувствием темной действительности.         Гарри был не согласен с Реддлом. Настолько, что в этот раз ему не понадобилось лишний раз даже задумываться, чтобы рука не прошла сквозь предмет. На ладони появилось еле заметное неприятное склизкое ощущение, но Гарри не обратил на это никакого внимания. Он даже не отрывал глаз от лица Тома, когда швырнул куда-то в его сторону факел, схваченный со стены. Почти неосознанное действо, доставившее удовольствие, когда чужое лицо вытянулось в удивлении, а это почти кровожадное выражение стерлось, не оставив и следа.         Том смешно отпрыгнул, словно ощетинившийся кот, а Гарри удовлетворенно отряхнул руки друг о друга и скрестил их на груди, вздергивая подбородок — ха! Том ошарашенно завертел головой по сторонам — ну, да, факелы просто так по коридорам не летают и в учеников не кидаются.          Ножка факела чуть прокатилось по полу и замерла, огонь задрожал, отбрасывая на стены быстро движущиеся и странные тени, и все никак не успокаивался. Языки плясали, и казалось, что вот-вот вырвутся яркие искры, а может скоро и вовсе что-нибудь взорвется. Гарри знал, что подействовал немного необдуманно. Вдруг мантия Тома загорелась бы? Впрочем, тот наверняка справился бы, да и он заслужил быть немного подпаленным. Наверное.         Пока огонь крайне тревожно продолжал извиваться, Том все осматривался, вселенское подозрение и презрение читались на его лице. А потом его взгляд застыл в одном направлении, заставив Гарри вздрогнуть. Снова мурашки и волосы дыбом. Потому что Том не отводил своих светлых глаз, потому что те расширились, его рот неосознанно приоткрылся, а брови взлетели, потому что он смотрел точно на Гарри так осознанно, что сомнений не могло возникнуть — понял, заметил, увидел. Гарри пробрало, потому что он ни на что подобное не рассчитывал. Оба замерли каменными изваяниями, приросли к полу и, казалось, задержали дыхание. Гарри не мог точно понять, что за коктейль эмоций плескался в глазах Реддла, а тот все смотрел, и смотрел, и смотрел.          Наверное, это длилось несколько секунд, но для Гарри растянулось в вечность. Том, наконец, дернулся — сделал крохотный шаг навстречу. Он ничего не говорил, лишь приближался, медленно, осторожно, словно подбирался к дикому зверю — с опаской, но интересом. Гарри не сразу вышел из транса, а потом все-такие чуть отступил назад. Том замер, стал выглядеть еще более удивленным, смотрел почти неверяще, но что-то еще росло в его взгляде, пробираясь с таким напором, что сметало прочь все осторожность и подозрение.          Том мог бы списать его на шаловливого призрака, с которым ранее просто не доводилось встречаться, мог списать все на иллюзию, галлюцинацию или еще что, но он выбрал задуматься и поверить во что-то большее — и причин тому Гарри не знал. Возможно, он сам был виноват со своими неосторожными действиями и поддразниваниями. Во всяком случае, Реддл жадно разглядывал его, а когда все-таки открыл рот, возможно, намереваясь что-то сказать, Гарри почувствовал, как живот резко скрутило, почувствовал давление на плечах, а следом — рывок.          И открыл глаза на кровати, занавешенной красным балдахином, тяжело дышал и смаргивал остатки сна. Через некоторое время все же отодвинул полог — холод тут же заполз в надышанное пространство, пустил по руке неприятные мурашки. Было еще достаточно рано, поэтому Гарри решил остаться в кровати, получше кутаясь в одеяло и прикрывая глаза, хотя уснуть больше не получится — да и, честно говоря, не хотелось.         Он подумал, что эти игры разума с непонятным страхом быть пойманным и дразнящей внимательностью Реддла его утомляют, как утомляло и наблюдение за раскрытием личности Тома. В этом всем не было никакого смысла, но словно был подвох. Гарри был склонен считать, что не загрустил бы, перестань ему все это сниться. Но отчего-то знал, что это уже неизбежно — странные абстрактные образы преследуют его уже почти год, все набирая обороты. Что будет дальше — страшно представить.         В этот раз Том увидел его, столь ясно осознал чужое присутствие, увидел физический облик — а смог бы коснуться? Гарри не уверен, что хочет проверять, потому что совершенно не знает, что последует за всем этим. И отчего-то Гарри понимал, что внимательный Том обязательно свяжет его с разбитой без причины банкой, возможно, он даже заметил размазанный мел на Трансфигурации, разумеется, свяжет и со скачущей против ветра травой под открытым ночным небом. Гарри как-то не хотел и дальше видеть эти сны, ведь, сны снами, а чувствовать он себя там определенно теперь будет несколько неуютно, определенно будет думать, что Том вот-вот поймает его, а Том наверняка вовремя поймет, что тут что-то не так. А вдруг он больше не будет там невидим? Все эти эпизоды и сюжеты и без того слишком реально утомляли гриффиндорца. И что будет потом? Неизвестность. Гарри осознавал, что все это было не очень в норме вещей.         Этот сон был самым длинным из всех, и наутро Гарри действительно не чувствовал себя отдохнувшим. А сидя в Большом зале на завтраке, он, хоть и предпочитал чай или тыквенный сок, сейчас как никогда пожалел, что кофе стоял с другой стороны гриффиндорского стола — самые первые чайнички находились около третьекурсников, и сегодня Гарри заметил, что кофе делиться не любили, особенно пятые и, тем более, седьмые курсы. Рон не раз спрашивал, в норме ли его друг, но Гарри только отмахивался, сваливая на плохой сон — в целом, переиначенная правда, сон был странным, долгим и утомительным. Оставалось надеяться, что до следующего раза будет достаточно времени на передышку — а в самом «следующем разе» Гарри не сомневался.