Поцелуй меня, Ким Сынмин

Глава 3. Минхо вышел из подъезда ровно в 16:25. Он специально рассчитал время — пять минут запаса, чтобы не заставлять ждать, но и не стоять на ветру, переминаясь с ноги на ногу. Дождь к полудню прекратился, но небо оставалось серым, тяжёлым, и воздух пах мокрым асфальтом и увядающими листьями. Осень въедалась в город медленно, но уверенно. Он остановился на ступеньках, поправил воротник пальто — тёмно-серого, длинного, того самого, в котором он чувствовал себя защищённым. Под пальто — костюм, который он надевал только на самые важные встречи. Галстук — строгий, завязанный идеальным узлом. Туфли начищены до зеркального блеска. Он выглядел как бета. Идеальный, безупречный, профессиональный бета. Тот, на кого можно положиться, но который не вызывает лишних вопросов. Минхо осмотрелся. Машина стояла прямо напротив подъезда, у самого тротуара, перекрывая выезд со двора, но водителю, видимо, было всё равно. Чёрная. Дорогая. Mercedes S-класса — Минхо не разбирался в машинах, но даже он знал эту модель. Длинный капот, тонированные стекла, диски, которые стоили больше, чем его месячная зарплата. Машина выглядела так, будто сошла с рекламного постера, и её присутствие в старом спальном районе казалось почти неуместным. Возле капота стоял водитель — мужчина лет сорока, в строгом чёрном костюме, с идеально зачесанными волосами и лицом, которое ничего не выражало. Профессиональная выдержка людей, которые работают на богатых и знают, что лишний взгляд или лишнее слово могут стоить им места. Минхо спустился по ступенькам, чувствуя, как подошвы туфель касаются мокрого асфальта. Водитель открыл заднюю дверь, коротко кивнул. Салон машины пах кожей и дорогим парфюмом — тяжёлым, древесным, с нотками табака и амбры. Минхо сразу узнал этот запах. Не тот, природный, альфийский, который он запомнил навсегда, а искусственный, созданный парфюмерами, чтобы подчеркнуть статус. Но под ним, едва уловимо, чувствовалось что-то другое — замёрзшая кора и сухой снег. Минхо сел на заднее сиденье, и дверь за ним закрылась с глухим, увесистым звуком, отрезая внешний мир. Тишина в салоне была плотной, почти осязаемой. Минхо повернул голову и замер. Ким Сынмин сидел на соседнем сиденье, слева от него. Он сидел, откинувшись на спинку, положив левую руку на подлокотник, а правой держал телефон — тонкий, без чехла, с большим экраном. Большой палец медленно скользил по стеклу, листая какие-то документы или сообщения. На Сынмине был тот же чёрный костюм, что и в прошлую встречу, но без пиджака — только брюки и рубашка, расстёгнутая на верхнюю пуговицу, открывая бледную шею с тонким шрамом, который Минхо заметил ещё в кабинете. Галстука не было. Волосы, обычно зачёсанные назад, сегодня падали на лоб несколькими тёмными прядями, и без привычной укладки он выглядел моложе. И более... человеческим, что ли. Но только до тех пор, пока не поднимал глаза. Минхо сглотнул, чувствуя, как пересохло в горле. Он вдруг понял, что сидит слишком близко. Расстояние между ними было не больше полуметра — нормальное для пассажиров одной машины, но катастрофическое для омеги, который три года прятался от этого альфы. Он чувствовал тепло, исходящее от тела Сынмина, слышал его дыхание — ровное, глубокое, спокойное. — Здравствуйте, — сказал Минхо, и его голос прозвучал в тишине салона громче, чем он ожидал. Сынмин поднял на него взгляд. Телефон замер в его руке. Он смотрел на Минхо так, как смотрят на что-то, что требует изучения. Не просто взглядом — сканированием. Медленно, не торопясь, альфа прошёлся глазами по лицу Минхо — по лбу, по скулам, по губам, по подбородку. Опустился ниже — на шею, закрытую высоким воротником рубашки. Задержался там на секунду дольше, чем того требовали приличия, как будто пытался разглядеть что-то, скрытое тканью. Потом скользнул по плечам, по рукам, сложенным на коленях, по пальцам, которые Минхо сцепил в замок, чтобы скрыть дрожь. Минхо чувствовал этот взгляд как прикосновение. Как холодные пальцы, которые гладят, ощупывают, ищут слабые места. Каждая секунда этого молчаливого осмотра была пыткой. Сынмин ничего не ответил на приветствие. Он просто смотрел. Минхо заставил себя не отводить глаза, не опускать голову, не делать ничего, что выдало бы его состояние. Он смотрел в ответ, изучая альфу так же, как тот изучал его. И только сейчас заметил. Сынмин был худым. Не таким, каким Минхо запомнил его три года назад. Тогда, в номере отеля, под ним было тело — широкое, мощное, с плотными мышцами, которые чувствовались под кожей, когда Минхо вцеплялся в его спину ногтями. Альфа весил, наверное, под восемьдесят килограммов, и это был вес не жира, а силы. Сейчас Сынмин выглядел иначе. Костюм сидел на нём безупречно, но Минхо, с его танцевальным прошлым, с его привычкой замечать каждую линию тела, видел то, что скрывала ткань. Плечи стали острее. Ключицы, видневшиеся в вырезе рубашки, выступали сильнее, чем положено. Лицо заострилось — скулы, и без того высокие, теперь казались почти хищными. Под глазами залегли тени, которые не скрывал даже идеальный тон кожи. Он похудел, — подумал Минхо. — Сильно похудел. За три года. Или мне кажется? Может быть, память подводила его. Может быть, он идеализировал альфу, как это часто бывает с воспоминаниями, которые бередишь слишком долго. Но внутренний голос, тот самый, омежий, который он годами душил подавляющими, настаивал: Он другой. С ним что-то случилось. Сынмин наконец закончил осмотр. Его глаза снова встретились с глазами Минхо, и в них не было ни узнавания, ни интереса, который он проявлял в кабинете директора. — Прошу не подведи меня, Ли Минхо, — сказал он. Голос был ровным, но в нём чувствовалась сталь. Не угроза — скорее предупреждение. Альфа привык, что люди вокруг него либо работают безупречно, либо исчезают из его поля зрения. Минхо выпрямил спину, расправил плечи. Жест, который он репетировал перед зеркалом сотни раз, — показать уверенность, даже когда внутри всё дрожит. — Я вам уже говорил, что не подведу, — ответил он, и голос его прозвучал твёрже, чем он чувствовал. — Вы сомневаетесь во мне? Сынмин чуть склонил голову набок. В этом движении было что-то кошачье — хищник, который прислушивается, оценивает добычу, ещё не решив, стоит ли тратить на неё силы. Он хмыкнул. Короткий, сухой звук, который Минхо не смог расшифровать — то ли насмешка, то ли удивление, то ли просто констатация факта. Альфа отвернулся, снова уткнулся в телефон, и его большой палец заскользил по экрану, возвращаясь к прерванному занятию. Разговор был окончен. --- Машина плавно тронулась с места. Минхо даже не заметил, когда водитель сел за руль и завёл двигатель — звукоизоляция в салоне была такой, что снаружи не доносилось ни звука. Только мягкое, едва уловимое покачивание, когда колёса переезжали через лежачие полицейские. Минхо сидел, выпрямившись, и смотрел в окно. За стеклом проплывали знакомые улицы — его район, магазин, где он покупал Мине молоко, аптека, у которой он хотел ждать машину, детская площадка, куда они ходили по выходным. Всё это было его миром, маленьким, тесным, но безопасным. А сейчас этот мир оставался снаружи, а он сидел внутри чужой машины, рядом с альфой, который даже не знал, что у него есть дочь. Минхо чувствовал его присутствие каждой клеткой. Запах — тот самый, природный, который не могли заглушить никакие духи. Он просачивался сквозь блокаторы, сквозь воротник рубашки, сквозь кожу, оседая где-то глубоко в лёгких, в крови, в самом нутре. Минхо чувствовал, как его омежье тело реагирует на этот запах — медленно, против воли, как цветок, который раскрывается на рассвете, даже если его посадили в темноту. Живот сжался, дыхание стало чуть глубже, и он с ненавистью к себе понял, что его зрачки чуть расширились. Он заставил себя думать о другом. О Мине. О её забинтованном пальце. О её просьбе «чтобы папа был рядом». Это помогло. Не полностью, но помогло. В салоне было тихо. Сынмин не включал музыку, не разговаривал по телефону, не делал ничего, кроме того, что листал что-то на экране. Но его присутствие заполняло всё пространство, как холодный воздух перед грозой. Минхо украдкой взглянул на него. Сынмин сидел, откинувшись на спинку, и его поза казалась расслабленной, но Минхо знал, что это не так. Плечи были чуть напряжены, челюсть сжата, и даже палец, скользящий по экрану, двигался с какой-то хищной, контролируемой медлительностью. Он не отдыхал. Он ждал. Чего? Минхо не знал. Он заметил, что Сынмин смотрит не в телефон — вернее, не только в телефон. Его взгляд то и дело поднимался к зеркалу заднего вида, и Минхо, проследив за этим движением, понял, что альфа смотрит не на дорогу. Он смотрит на отражение Минхо в зеркале. Их взгляды встретились в тёмном стекле. На секунду. Сынмин не отвернулся. Он смотрел спокойно, без стеснения, как человек, который привык смотреть на то, что хочет видеть, и которому никогда в жизни не говорили «не смотри». Его глаза в зеркале казались ещё темнее, ещё глубже, и в них было что-то такое, от чего у Минхо по спине пробежал холод. Он первым отвёл взгляд. Медленно выдохнул, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. Он сцепил пальцы на коленях сильнее, чувствуя, как ногти впиваются в кожу. Боль помогала оставаться здесь, в настоящем, не проваливаться в воспоминания о другой машине, другой поездке, другой ночи. Машина выехала на широкий проспект, и скорость увеличилась. Минхо смотрел на здания, которые сменяли друг друга за окном. Сынмин не поднимал на него взгляда. Или поднимал, но Минхо делал вид, что не замечает. --- Машина остановилась плавно, как будто водитель годами тренировался делать это так, чтобы пассажиры не почувствовали ни толчка, ни рывка. Минхо взглянул в окно и увидел здание — высокое, стеклянное, устремлённое в серое осеннее небо. Фасад из тонированного стекла отражал облака, делая их похожими на размытые акварельные пятна. Вход был оформлен массивными колоннами из светлого камня, а над дверями висела лаконичная вывеска с названием компании, которую Минхо не успел прочитать. Здание выглядело дорого. Не кричаще-богато, а той тихой, уверенной роскошью, которая не нуждается в доказательствах. Здесь не было золотых букв и хрустальных люстр, но каждая линия, каждый материал, каждая деталь кричали о деньгах, которые не считают. Водитель вышел из машины первым. Минхо видел в окно, как он обходит капот, направляясь к его двери, но Сынмин не стал ждать. Альфа открыл свою дверь сам — резким, уверенным движением, вышел на тротуар и поправил манжеты рубашки. Он не оглядывался, не проверял, идёт ли Минхо за ним. Он просто знал, что тот идёт. Водитель тем временем открыл дверь со стороны Минхо. Мужчина держал её, слегка склонив голову, с тем же бесстрастным выражением лица, что и у подъезда. — Спасибо, — сказал Минхо, выходя на тротуар. Водитель кивнул, не произнося ни слова, и закрыл дверь. Минхо поправил пальто, одёрнул пиджак под ним и поднял взгляд на Сынмина. Альфа стоял в трёх шагах впереди, засунув руки в карманы пальто, и смотрел на вход в здание. Его поза была расслабленной, но Минхо уже научился читать это тело — плечи чуть напряжены, голова слегка наклонена, взгляд прищурен. Он не просто смотрел. Он оценивал. Просчитывал. — Идём, — сказал Сынмин, не оборачиваясь, и направился ко входу. Минхо пошёл за ним, держась на шаг позади. Достаточно близко, чтобы быть замеченным, но достаточно далеко, чтобы не путаться под ногами. Он знал это расстояние — оно было профессиональным. Расстояние между тем, кто принимает решения, и тем, кто помогает их принять. Они вошли в здание через стеклянные двери, которые открылись автоматически, беззвучно, как будто их и не было. В холле было просторно и тихо. Пол из полированного гранита отражал свет, создавая иллюзию двойного пространства. На стенах — несколько картин в строгих рамах, абстракция, которая стоила больше, чем Минхо зарабатывал за год. За стойкой ресепшн сидела девушка в идеально выглаженной блузке, и её улыбка, когда она увидела Сынмина, была одновременно приветливой и подобострастной. — Добрый вечер, Ким Сынмин-сси, — сказала она, чуть склоняя голову. — Гости уже прибыли. Я провожу вас. — Не нужно, — бросил Сынмин коротко, даже не взглянув на неё. — Я знаю, где. Он направился к лифтам, и Минхо пошёл за ним, чувствуя на себе взгляд девушки. Она смотрела на него с лёгким любопытством — видимо, редко видела, чтобы Сынмин приводил с собой кого-то, кто не был в строгом костюме и с папкой документов. Лифт был отдельный — видимо, для руководства. Сынмин приложил к считывателю пластиковую карту, и двери открылись с тихим мелодичным звуком. Внутри было зеркально чисто, пахло кожей и чем-то цитрусовым. Сынмин вошёл первым, Минхо за ним. Альфа нажал кнопку двенадцатого этажа, и двери закрылись, отрезая их от остального мира. Лифт поехал вверх бесшумно, только цифры на табло менялись, отсчитывая этажи. Минхо стоял у стены, чувствуя, как в замкнутом пространстве запах Сынмина становится сильнее. Замёрзшая кора и сухой снег. Под ними — что-то ещё, что-то глубокое, животное, от чего у Минхо начинали дрожать колени, если он позволял себе думать об этом слишком долго. Он не позволял. Три. Пять. Восемь. Десять. Лифт замедлился, и табло показало двенадцать. Двери открылись в длинный коридор с мягким ковровым покрытием, приглушённым светом и стенами цвета слоновой кости. В конце коридора Минхо увидел открытую дверь, из которой доносились голоса — французская речь, быстрая, живая, с характерным носовым оттенком, который он знал с детства. Сынмин вышел из лифта, и Минхо сделал глубокий вдох, собираясь. --- Они вошли в комнату. Это был не кабинет в привычном смысле — скорее переговорная, большая, светлая, с панорамным окном, открывающим вид на город. Посередине стоял длинный стол из тёмного дерева, на котором были расставлены бутылки с водой, блокноты и ручки. В углу — кофейная станция с дорогой кофемашиной, которая, судя по виду, умела делать всё, кроме разве что массажа спины. У окна стояли двое мужчин. Оба были во французских костюмах — узких, сидящих идеально, с платками в нагрудных карманах. Первый, постарше, лет пятидесяти, с сединой на висках и острым, цепким взглядом, держал в руке кожаный портфель. Второй, моложе, лет тридцати пяти, с ухоженной бородкой и быстрыми, жестикулирующими руками, что-то рассказывал коллеге, и тот слушал с лёгкой снисходительной улыбкой. Когда Сынмин вошёл, оба француза повернулись к нему, и их лица мгновенно преобразились. Деловая собранность сменилась приветливостью, но в глазах Минхо прочитал ту же настороженность, что и у всех, кто имел дело с Ким Сынмином. Альфа внушал уважение. И страх. Даже тем, кто не был омегой. Минхо шагнул вперёд, готовясь переводить, открыл рот, чтобы произнести стандартное приветствие на французском, но Сынмин его опередил. — Bonsoir, messieurs, — сказал альфа. Произношение было не идеальным. Акцент — тяжёлый, корейский, слишком твёрдые согласные, слишком плоские гласные. Но слова были понятными, и этого оказалось достаточно. Французы переглянулись, удивлённо приподняв брови, и ответили вежливыми улыбками и своими приветствиями. Минхо замер с открытым ртом, чувствуя себя глупо. Он опустил руки, сжал их в замок за спиной и сделал шаг назад, давая Сынмину пространство. Альфа, не оборачиваясь, сказал, чуть понизив голос, так, чтобы слышал только Минхо: — Я знаю базовые слова. Привет, пока. В его голосе не было насмешки. Просто констатация факта, брошенная между делом. Но Минхо почему-то почувствовал себя ребёнком, которого отчитали за то, что он слишком торопится. — Понял, — тихо ответил он. Французы тем временем подошли ближе, и старший, с сединой на висках, протянул Сынмину руку. Они обменялись рукопожатиями — крепкими, деловыми, оценивающими. Младший тоже пожал руку альфе, и в его взгляде Минхо заметил что-то похожее на любопытство. — Проходите, — сказал Сынмин, жестом приглашая французов внутрь. Он говорил по-корейски, и Минхо автоматически перевёл: — Veuillez entrer, messieurs. Французы кивнули и прошли к столу. --- Они расположились в зоне для переговоров — не за длинным столом, который выглядел слишком официально, а на мягких диванах у окна. Минхо заметил, что такая рассадка была продумана: диваны стояли напротив друг друга, создавая атмосферу диалога, а не противостояния. Кофейный столик между ними был заставлен папками и планшетами. Сынмин сел на диван, жестом указав Минхо место рядом с собой. Альфа снял пальто, бросил его на подлокотник, и Минхо, сам не зная зачем, аккуратно переложил его на спинку дивана, чтобы не помялось. Сынмин мельком взглянул на это движение, но ничего не сказал. Минхо сел рядом. Достаточно близко, чтобы слышать каждое слово альфы, но не настолько, чтобы их плечи соприкасались. Расстояние было выверенным — таким же, как и всё в его жизни. Напротив расположились французы. Старший — его звали Пьер Дюваль, как Минхо узнал из документов, которые успел изучить накануне, — сел прямо, положив портфель на колени. Младший, Люк Морено, устроился более расслабленно, закинув ногу на ногу, но его глаза бегали по комнате, фиксируя каждую деталь. Пьер открыл портфель, достал папку с документами, аккуратно положил её на стол. Его движения были медленными, обдуманными, как у человека, который привык, что время работает на него. — Nous vous remercions de nous recevoir, Monsieur Kim, — начал он, и его голос был низким, с хрипотцой, которая появляется у курящих людей. — Nous avons beaucoup entendu parler de votre entreprise. Минхо перевёл, держа голос ровным, нейтральным, как учили на курсах синхронного перевода: — Благодарит за встречу. Говорит, что много слышал о вашей компании. Сынмин кивнул, откинувшись на спинку дивана. Его поза была расслабленной, но Минхо чувствовал напряжение, скрытое за этой расслабленностью. Альфа слушал не только слова, которые Минхо переводил, но и интонации, паузы, то, что оставалось между фразами. — Передайте, что я ценю их интерес, — сказал Сынмин. — И спросите, как прошёл перелёт. Вежливость не помешает. Минхо перевёл, добавив в голос ту долю тепла, которая делала фразу искренней, а не дежурной. Французы улыбнулись, и Люк ответил что-то про комфорт первого класса и отличное шампанское, которое помогло скоротать время. Минхо перевёл, и Сынмин чуть улыбнулся уголком рта — едва заметно, но Минхо увидел. --- Пьер открыл папку и достал первый документ — плотный лист с логотипом французской компании, испещрённый пунктами и параграфами. — Alors, passons aux choses sérieuses, — сказал он, и его голос стал более деловым, более жёстким. — Notre proposition est la suivante... Минхо переводил. Слова лились из него ровно, гладко, как вода из крана, который открыли до конца. Он переводил предложения, условия, цифры, юридические формулировки, не задумываясь, не спотыкаясь. Французский был для него вторым родным — он думал на нём, когда уставал думать на корейском, мечтал на нём, когда хотел отгородиться от мира. Сейчас этот язык работал на него, делая его нужным, важным, незаменимым. Сынмин слушал. Он не перебивал, не задавал вопросов, просто сидел, положив руку на подлокотник, и смотрел то на французов, то на Минхо. Его взгляд был тяжёлым, изучающим, и Минхо чувствовал его даже когда смотрел на Пьера или на документы. Альфа не сводил с него глаз. Когда Пьер закончил излагать первое предложение, Сынмин наклонился вперёд, взял со стола бутылку воды, открутил крышку и сделал глоток. Медленно. Обдуманно. — Спросите, — сказал он, ставя бутылку обратно, — почему они предлагают фиксированную ставку, а не процент от оборота. В их предыдущем письме был процент. Что изменилось? Минхо перевёл. Пьер и Люк переглянулись. На долю секунды в их взглядах промелькнуло что-то, похожее на удивление — они не ожидали, что Сынмин заметит разницу в цифрах. Пьер начал объяснять, и его голос стал чуть более быстрым, чуть менее уверенным. Минхо переводил, ловя каждое слово, каждое колебание в голосе француза. — Они говорят, что фиксированная ставка более стабильна для обеих сторон. Процент от оборота зависит от... — он запнулся, подбирая точное слово, — от рыночных колебаний, которые никто не может предсказать. Они считают, что фиксированная сумма снижает риски. Сынмин хмыкнул. Тот же звук, что и в машине — короткий, сухой, не выражающий ничего конкретного. — Передайте, — сказал он, и в его голосе появилась сталь, — что если они боятся рисков, возможно, они не тот партнёр, который нам нужен. Минхо перевёл. Слова вышли жёстче, чем он планировал, потому что он не смягчил их, как иногда делал, чтобы сгладить углы. Он перевёл точно, потому что чувствовал — Сынмин не простит ему смягчения. Французы замолчали. Пьер сжал губы, Люк опустил глаза. Тишина затянулась на несколько секунд, и Минхо почувствовал, как воздух в комнате становится плотнее. Потом Пьер медленно кивнул. — Nous comprenons, — сказал он. — Peut-être devrions-nous revoir notre proposition. — Они поняли, — перевёл Минхо. — Предлагают пересмотреть предложение. Сынмин кивнул, откинулся на спинку дивана и перевёл взгляд на окно. За стеклом медленно темнело, огни города зажигались один за другим, превращая серую панораму в мерцающую карту. — Хорошо, — сказал он. — У них есть время до завтра. Скажите, что я жду новый вариант к утру. Минхо перевёл. Французы переглянулись ещё раз, и в их взглядах он прочитал облегчение. Им дали второй шанс. --- Пьер и Люк начали собирать документы, обсуждая что-то между собой на быстром, почти неразборчивом французском. Минхо не вслушивался — это не касалось переговоров, просто рабочие моменты. Сынмин сидел неподвижно, глядя в окно. Его профиль на фоне темнеющего неба был резким, почти графичным — высокий лоб, прямой нос, чёткая линия подбородка. Тени от уличных фонарей ложились на его лицо полосами, делая его похожим на гравюру. Минхо смотрел на него украдкой, чувствуя, как внутри поднимается что-то знакомое и запретное. Он заметил, как Сынмин провёл рукой по лицу — быстрым, почти нервным движением. По тёр виски, прикрыл глаза на секунду, и в этот момент его маска контроля дала трещину. Минхо увидел усталость. Не ту, что проходит после хорошего сна, а глубинную, накопившуюся за месяцы, может быть, годы. Ту, которую скрывают за работой, за деньгами, за властью. Он болен? — мелькнула мысль. — Или просто не спит? Сынмин снова открыл глаза, и маска вернулась на место. Но Минхо уже видел то, что было под ней. Французы поднялись, попрощались с Сынмином, поблагодарили за встречу. Минхо перевёл их слова, потом перевёл короткий ответ альфы. Рукопожатия. Улыбки. Дежурные фразы. Когда французы вышли, в переговорной стало тихо. Сынмин сидел, не двигаясь, и смотрел в окно. Минхо сидел рядом, не зная, можно ли встать, можно ли спросить, нужно ли что-то делать. — Хорошо переводили, — сказал Сынмин внезапно. Минхо повернул голову. Альфа не смотрел на него — всё так же смотрел в окно, и его лицо было спокойным, расслабленным. — Спасибо, — ответил Минхо. — У вас есть акцент, — добавил Сынмин, и в его голосе промелькнуло что-то, похожее на усмешку. — Но он приятный. Не парижский. Другой. Минхо замер. — Я учился с преподавателем из Марселя. Сынмин кивнул, и на секунду Минхо показалось, что альфа хочет спросить что-то ещё. Но тот просто поднялся с дивана, взял пальто со спинки, надел его одним плавным движением. — Машина ждёт, — сказал он. — Вас отвезут домой. — А вы? — спросил Минхо, поднимаясь следом. Сынмин посмотрел на него. В его глазах мелькнуло что-то, чего Минхо не смог прочитать — удивление, что о нём спрашивают? Или раздражение? — У меня дела, — ответил он коротко. Они вышли из переговорной, прошли по коридору к лифту. В лифте снова было тихо. Сынмин нажал кнопку первого этажа, и Минхо почувствовал, как внутри него что-то сжимается от мысли, что сейчас они разойдутся, и он не будет знать, когда увидит альфу снова. Будет ли вообще. Лифт открылся на первом этаже. Они вышли в холл, и Минхо увидел в стеклянных дверях знакомый чёрный Mercedes. — Ли Минхо, — сказал Сынмин, когда они остановились у выхода. Минхо повернулся к нему. Альфа смотрел на него сверху вниз — Минхо был ниже, и эта разница в росте вдруг показалась ему огромной, как пропасть. — Завтра в девять, — сказал Сынмин. — Те же французы, новый вариант предложения. Я пришлю машину. — Я могу сам... — Машина приедет, — перебил Сынмин, и в его голосе не было места для споров. — В девять. Не опаздывайте. Он развернулся и пошёл к другому выходу, где Минхо заметил ещё одну машину — такую же чёрную, такую же дорогую, стоящую у служебного входа. Минхо смотрел ему вслед, пока альфа не скрылся за дверью. Потом перевёл взгляд на Mercedes, который ждал его. Водитель уже открыл дверь. Минхо сел в машину, откинулся на спинку и закрыл глаза. Салон всё так же пах кожей и дорогим парфюмом. Но теперь к этому запаху примешивалось что-то ещё — то, что осталось на сиденье после альфы. Замёрзшая кора. Сухой снег. Минхо открыл глаза и посмотрел в окно, на здание, которое медленно уплывало назад. --- Минхо вошёл в переговорную ровно в 9:25. Он приехал за пятнадцать минут до назначенного времени — машина ждала у подъезда с 8:45, и Минхо, не имея сил спорить с водителем, который вежливо, но твёрдо сказал: «Мистер Ким просил не опаздывать», вышел на полчаса раньше, чем планировал. Сегодня небо было чистым. Первый по-настоящему солнечный день за последнюю неделю, и лучи света падали в переговорную сквозь панорамные окна, расчерчивая пол золотистыми прямоугольниками. Пылинки танцевали в этих лучах, медленно, лениво, и Минхо поймал себя на том, что смотрит на них, пытаясь успокоить дыхание. Французы уже были на месте. Пьер Дюваль сидел на том же диване, что и вчера, с тем же кожаным портфелем на коленях. Его лицо было спокойным, но под глазами залегли тени — видимо, новый вариант предложения готовили ночью. Люк Морено стоял у кофейной станции, нажимая кнопки на дорогой машине с видом человека, который делает это в сотый раз и уже не ждёт чуда. — Bonjour, — сказал Минхо, входя. — Bonjour, — ответил Пьер, поднимая голову. Его взгляд скользнул по Минхо, оценивающе, но без враждебности. Минхо достал из портфеля свои записи — вчера вечером, после того как Мина уснула, он просидел над документами до часа ночи, выписывая ключевые термины, уточняя формулировки, готовясь к тому, что сегодня французы могут предложить новые условия. Он знал свою работу. Он делал её хорошо. Но сегодня утром, когда он смотрел на свои заметки, слова сливались, и ему приходилось перечитывать каждую строчку по два раза. Он не спал. Не потому, что Мина мешала — она проспала всю ночь, прижимаясь забинтованным пальцем к плюшевому зайцу. А потому, что в голове крутились картины вчерашнего дня: профиль Сынмина на фоне темнеющего неба, его рука, проводящая по лицу, секундная уязвимость, которую Минхо подсмотрел и не имел права видеть. И запах. Запах, который остался на сиденье машины, когда Минхо ехал домой. Замёрзшая кора и сухой снег. Он чувствовал его всю дорогу, и даже когда вышел из машины, даже когда поднялся в квартиру, даже когда обнял Мину, пришедшую на запах, этот холодный, чистый аромат всё ещё стоял в носу. Минхо потёр переносицу, прогоняя наваждение. Дверь открылась в 9:30. Сынмин вошёл в переговорную с тем же бесшумным, скользящим движением, что и вчера. Но сегодня он был другим. Вчера — чёрный костюм, белая рубашка, галстук. Всё строго, выверено, как на обложке делового журнала. Сегодня — чёрная рубашка с длинным рукавом, закатанным до локтя, открывающим предплечья, и чёрные брюки. Ни пиджака, ни галстука. Воротник расстёгнут на две пуговицы, открывая ключицы и ту самую бледную шею. Рукава, закатанные до локтя, делали его менее официальным, более...сексуальным? Минхо видел его руки — длинные пальцы, тонкие запястья, вены, выступающие под бледной кожей. Предплечья были жилистыми, мышцы проступали под кожей, но не той плотной, здоровой массой, которая была три года назад, а скорее той, что остаётся после болезни или длительного стресса, когда тело работает на износ, но не сдаётся. Сынмин кивнул французам, коротко, без лишних слов, и сел на своё место — рядом с Минхо, на тот же диван. Сегодня он сел ближе. Или Минхо показалось? Расстояние между ними сократилось, и Минхо чувствовал тепло, исходящее от альфы, даже сквозь ткань своего пиджака. — Bonjour, — сказал Сынмин, и на этот раз в его голосе не было той твёрдой уверенности, что вчера. Он звучал... устало. Но ровно. Французы ответили, и Минхо перевёл короткое приветствие, готовясь к началу переговоров. --- Пьер открыл свой портфель и достал новую папку. Документы были переделаны — Минхо видел это по свежим печатям, по белому цвету бумаги, которая ещё не успела пожелтеть на воздухе. Французы работали ночью. — Nous avons revu notre proposition, — начал Пьер, и его голос был спокойным, но в нём чувствовалась усталость человека, который не спал, пересчитывая цифры. — Comme vous l'avez suggéré, nous proposons désormais un pourcentage du chiffre d'affaires, avec un seuil minimum garanti. — Они пересмотрели предложение, — перевёл Минхо, листая документ, который ему передали. — Теперь они предлагают процент от оборота, с гарантированным минимальным порогом. Сынмин кивнул, беря в руки свой экземпляр. Его пальцы — длинные, тонкие — переворачивали страницы медленно, внимательно. Минхо смотрел на эти пальцы и вспоминал, как они сжимали его бёдра, как водили по спине, оставляя дорожки огня. Он отвёл взгляд. — Спросите, какой процент, — сказал Сынмин, не поднимая глаз от бумаг. — И какой минимальный порог. Цифры. Конкретно. Минхо перевёл вопрос. Пьер ответил, называя цифры, и Минхо перевёл их — четыре процента, с гарантией не менее восьмисот миллионов в год. Сынмин слушал, не перебивая, и его лицо было непроницаемым. — Скажите, что четыре — это мало, — сказал он, когда Минхо закончил. — Мы просили шесть. Но мы можем согласиться на пять, если они снижают минимальный порог до шестисот. Минхо перевёл. Пьер и Люк переглянулись, и Минхо увидел, как на их лицах мелькнуло облегчение — Сынмин шёл на уступки. Они начали обсуждать детали, и Минхо переводил, чувствуя, как его голос становится частью механизма переговоров, как слова льются сами собой, без усилий. Сынмин слушал внимательно. Он сидел, откинувшись на спинку дивана, и его взгляд был прикован к Минхо. Не к французам. К Минхо. Он смотрел на его губы, когда тот говорил по-французски, следил за артикуляцией, за тем, как двигаются мышцы лица. Минхо чувствовал этот взгляд как прикосновение, и от этого голос чуть дрожал, хотя он изо всех сил старался сохранять профессионализм. — Скажите им, что мы также обсуждаем сроки поставок, — сказал Сынмин, наклоняясь вперёд, чтобы взять со стола бутылку воды. — Первая партия должна быть отгружена не позднее... Он не договорил. Рука, тянувшаяся к бутылке, замерла на полпути. Сынмин прикрыл рот ладонью, и сначала Минхо подумал, что он хочет что-то добавить, поправить себя. Но потом альфа вздрогнул — всем телом, резко, как от удара — и из горла его вырвался глухой, надрывный кашель. Это был не тот кашель, которым прочищают горло перед важной фразой. Это был кашель, который идёт изнутри, из глубины лёгких, сухой, раздирающий, который невозможно сдержать. Сынмин отвернулся в сторону, прижав кулак ко рту, и его плечи затряслись. Минхо напрягся. Всё его тело отреагировало раньше, чем сознание успело включиться. Он подался вперёд, наклонился к альфе, и его рука сама потянулась к его спине, чтобы поддержать, чтобы успокоить, чтобы сделать хоть что-то. Но на полпути он остановился, сжал пальцы в кулак и убрал руку. Нельзя. Не его роль. Не его право. — Мистер Ким? — спросил он, и голос его был тихим, но в нём звучало что-то, что он не мог скрыть — тревога. — Всё в порядке? Сынмин продолжал кашлять ещё несколько секунд. Его спина согнулась, плечи под тонкой тканью чёрной рубашки напряглись, и Минхо видел, как двигаются лопатки, как натягивается ткань между ними. Потом кашель стих так же внезапно, как и начался, оставив после себя только тяжёлое, рваное дыхание. Сынмин убрал руку ото рта. Он посмотрел на ладонь. Минхо тоже посмотрел. Свет падал на раскрытую ладонь альфы, и на бледной коже, между линиями судьбы и жизни, Минхо увидел что-то тёмное. Красное. Алое на белом, яркое, пугающее. Кровь. Сердце Минхо пропустило удар, потом забилось где-то в горле, в висках, в кончиках пальцев. Кровь. Альфа кашлял кровью. Это было неправильно. Это было страшно. Это было то, что Минхо не имел права видеть, но видел, и от этого зрелища у него пересохло во рту. Сынмин сжал ладонь в кулак. Движение было быстрым, почти незаметным — он сжал пальцы, спрятал ладонь, убрал руку под стол. Его лицо, когда он снова поднял голову, было спокойным. Слишком спокойным. Как будто ничего не случилось. Как будто Минхо не видел того, что видел. — Всё нормально, — сказал Сынмин, и его голос был ровным, хотя дыхание ещё не восстановилось полностью. — Я отлучусь на пару минут. Он повернулся к французам, которые смотрели на него с вежливым беспокойством, и кивнул им, давая понять, что всё под контролем. Потом перевёл взгляд на Минхо. — Переведи им, — сказал он. — Обсудите цифры. Я вернусь. Минхо кивнул. Он не мог говорить. Горло сжалось так, что слова застревали где-то в груди. Сынмин поднялся с дивана. Движение было плавным, контролируемым, но Минхо заметил, как он опёрся рукой о спинку, чтобы встать. Как на секунду его пальцы сжали кожаную обивку так сильно, что побелели костяшки. Как он сделал вдох — глубже, чем нужно, чтобы собраться с силами. Альфа вышел из переговорной, и дверь за ним закрылась с тихим, увесистым звуком. --- Минхо сидел, глядя на закрытую дверь. В переговорной стало тихо. Французы переглядывались, явно не понимая, что произошло. Пьер поднял бровь, глядя на Минхо, и на его лице застыл вежливый вопрос. Люк отставил чашку с кофе и сложил руки на столе, ожидая. Он повернулся к французам, и его лицо, он знал, было спокойным. Он тренировал это выражение годами — лицо человека, который не показывает эмоций, который просто передаёт информацию. Лицо, которое не выдаёт, что внутри всё перевернулось, что в груди колотится сердце, а перед глазами всё ещё стоит алая капля на бледной ладони. — Monsieur Kim revient dans quelques instants, — сказал он, и голос его звучал ровно, как всегда. — Continuons la discussion sur les chiffres, en attendant. ( — Месье Ким вернётся через несколько минут, продолжим обсуждение цифр, пока ждём.) Пьер кивнул и открыл папку с документами, начиная объяснять детали нового предложения. Минхо слушал, переводил, задавал уточняющие вопросы, но часть его сознания была не здесь. Минхо не был врачом, но он знал, что это значит. Кашель с кровью — это не «всё нормально». Это лёгкие. Или желудок. Или что-то ещё, что заставляет альфу, который всегда был сильным, внезапно сгибаться пополам, прижимая кулак ко рту, а потом сжимать ладонь, чтобы никто не увидел. Он похудел. Он усталый. У него тени под глазами. И он кашляет кровью. Мысли крутились в голове, мешая сосредототься на цифрах, которые называл Пьер. Минхо переспросил одну цифру дважды, и француз посмотрел на него с лёгким недоумением — обычно переводчик был точнее. — Désolé, — сказал Минхо, встряхивая головой. — Je n'ai pas bien entendu. Pouvez-vous répéter? Пьер повторил. Минхо перевёл, записал цифры в блокнот, и его рука дрожала, когда он выводил цифры. Он сжал ручку сильнее, заставляя пальцы успокоиться. Он вернулись в переговорную, спустя минут пять или шесть. Сынмин сел на своё место, кивнул французам, и его лицо снова стало непроницаемым, как маска. — Продолжим, — сказал он. Минхо переводил дальше, но слова давались ему с трудом. Потому что каждый раз, когда Сынмин делал вдох, чтобы сказать что-то, Минхо слушал его дыхание. Каждый раз, когда альфа подносил руку ко рту, чтобы поправить воротник или потереть губы, Минхо следил за его пальцами, проверяя, нет ли на них крови. Он боялся. Не за себя. Не за Мину. За альфу, который сидел рядом, такой сильный и такой хрупкий одновременно. И впервые за три года Минхо понял, что его чувства к Ким Сынмину — это не только страх и влечение. Это было что-то более глубокое, более опасное. То, что он не имел права чувствовать.