Поцелуй меня, Ким Сынмин

Глава 2 Прошло три дня после той встречи в кабинете директора. Три дня, которые Минхо прожил на автомате. Вставал, завтракал, отводил Мину в сад, ехал в офис, переводил документы, улыбался коллегам, возвращался домой, готовил ужин, читал дочке сказки, ложился спать. Всё как обычно. На третий день, во вторник, он сидел на кухне и пил зелёный чай, когда зазвонил телефон. Номер был незнакомый. Минхо посмотрел на экран — цифры шли ровным рядом, без опознавательных знаков, без пометки «спам». Телефон завибрировал в ладони, и почему-то этот звук показался ему слишком громким в тишине маленькой квартиры. Он взял трубку. — Алло? — голос вышел хрипловатым — после работы он почти не разговаривал, только шептал Мине на ночь сказки. На том конце повисла пауза. Минхо услышал дыхание — ровное, спокойное, чужое. — Ли Минхо? — голос был низким, с бархатистой хрипотцой, которая резанула по нервам, как нож. Минхо замер. Он узнал этот голос сразу. С первой ноты. С первого слога. Тот самый голос, который три года назад сказал: «Выходим». Тот самый, который шептал ему на ухо во время гона, когда контроль альфы трещал по швам. — Это Ким Сынмин, — сказал голос, хотя Минхо уже знал. Его пальцы сжали телефон так сильно, что пластик жалобно скрипнул. Сердце пропустило удар, потом забилось где-то в горле, в висках, в кончиках пальцев. Откуда у него мой номер? Вопрос взорвался в голове, заглушая всё остальное. Он не давал Сынмину свою визитку. Директор не мог передать — они обсуждали, что переводчика утвердят позже, после всех формальностей. Номер был личным, домашним, тем, который знали только мать, садик и пара коллег. — А... — начал Минхо, но Сынмин перебил его. — Откуда у меня ваш номер? — повторил он вопрос, который Минхо даже не успел задать вслух. В голосе альфы послышалось нечто, похожее на усмешку — лёгкую, едва уловимую. — У меня свои связи. Минхо сжал челюсть. Свои связи. Конечно. Ким Сынмин — человек, который может достать что угодно и кого угодно. Директорские базы данных, кадровые службы, личные дела сотрудников — для него всё это просто бумажки, которые нужный человек протянет в нужный момент. Минхо почувствовал, как по спине пробежал холод. Если Сынмин смог достать его номер, он может достать и адрес. И имя ребёнка, записанное в графе «льготы». И медицинскую карту, где чёрным по белому указано: «Омега, восстановление после родов, ребёнок здоров». Он заставил себя выдохнуть. — Слушаю вас, — сказал он ровно, насколько мог. Сынмин помолчал секунду. Минхо слышал его дыхание — медленное, глубокое. И вдруг почувствовал, как его собственное тело реагирует на этот звук. Где-то внизу живота что-то сжалось, и он с ненавистью к себе понял, что его омежья сущность, придавленная годами подавляющих и блокаторов, всё ещё помнит этого альфу. — Завтра деловая встреча, — продолжил Сынмин. — Я знаю, что сказал «через неделю». Её перенесли. Минхо закрыл глаза. Завтра. Слишком рано. Я не готов. — Французская сторона изменила график, — добавил Сынмин, и в его голосе послышались нотки недовольства — не на Минхо, на обстоятельства. — Придётся подстраиваться. Минхо открыл глаза и посмотрел на Мину. Она сидела на полу в гостиной, которую из кухни было видно через открытую дверь. Её игрушки были разложены аккуратным кружком — она любила порядок, как и её папа. Сейчас Мина возилась с двумя куклами — одной в красном платье, другой в синем. Она заставляла их разговаривать друг с другом на своём выдуманном языке, в котором Минхо иногда слышал обрывки французских слов, которым он учил её между делом. Сердце сжалось от любви и страха одновременно. — Во сколько? — спросил Минхо, и его голос прозвучал глуше, чем он хотел. — В пять вечера, — ответил Сынмин. — Место проведения — центр Самсон, конференц-зал на двенадцатом этаже. — Пауза. — Моя машина заедет за вами. Где вы живёте? Минхо напрягся. Слова упали в тишину кухни, и каждое из них показалось ему тяжелее предыдущего. Моя машина. Заедет за вами. Где вы живёте. Он почувствовал, как холодный пот выступает на спине, пропитывая тонкую домашнюю футболку. Машина. К дому. Альфа будет знать, где он живёт. Где живёт Мина. Где спит его дочь, которая каждое утро бежит к окну смотреть на птиц, которые садятся на карниз соседнего дома. Если Сынмин узнает про Мину... Минхо не дал этой мысли закончиться. — Не стоит, я сам доберусь, — сказал он твёрже, чем чувствовал. Голос вышел жёстким, почти грубым — защитная реакция, которая включалась у него всякий раз, когда кто-то пытался вторгнуться в его пространство. — Я могу на метро или на такси, это не... — Нет. Сынмин перебил его. Одно слово. Короткое. Но в нём было столько веса, что Минхо невольно замолчал, хотя ненавидел себя за эту реакцию. Голос альфы оставался спокойным — он не повышал тона, не рычал, не давил феромонами. Но в этом спокойствии чувствовалась сталь. Сталь, которую не согнёшь и не сломаешь. Не просьба. Не предложение. Распоряжение, облечённое в форму вежливости. Так говорят люди, которые привыкли, чтобы их слушались. Которые с детства знают, что их слово — закон. Которые никогда не слышали отказа. — Не дай бог вы опоздаете, — добавил Сынмин, и в его голосе мелькнуло что-то, что Минхо не смог сразу определить. Забота? Или контроль? Граница между ними была тонкой, особенно когда речь шла об альфе, который привык управлять всем вокруг. — Встреча важная, — продолжил Сынмин. — Французская сторона очень пунктуальна. Каждая минута на счету. Если мы начнём не вовремя, они могут счесть это неуважением. Я не могу рисковать многомиллионным контрактом из-за того, что мой переводчик застрял в пробке или заблудился в незнакомом районе. В его словах была логика. Минхо понимал это. Но понимание не отменяло того, что внутри всё сжималось от одной мысли: он будет знать, где я живу. — Говорите адрес, — сказал Сынмин. Минхо нахмурился. Он сжал телефон так, что побелели костяшки, и сделал глубокий вдох, пытаясь унять дрожь в голосе. — Я выйду пораньше, — сказал он, стараясь, чтобы слова звучали спокойно и уверенно, — и буду стоять возле аптеки. Она там, на углу... — Я сказал. Сынмин снова перебил его, и на этот раз в голосе появилась едва уловимая нотка нетерпения. Не раздражения — скорее, привычки не повторять одно и то же дважды. Минхо представил его лицо — спокойное, непроницаемое, с этими глубокими чёрными глазами, которые смотрят сквозь тебя, как рентген. — Назовите адрес, — сказал Сынмин. Минхо вздохнул. Это был вздох поражения. Он чувствовал это — как внутри него что-то сдаётся, складывает оружие, признаёт, что бороться с этим человеком бесполезно. Сынмин был из тех, кто получает то, что хочет. Всегда. И Минхо слишком хорошо это помнил. Он назвал адрес. Слова выходили изо рта, как камешки — маленькие предательства, которые он выплёвывал один за другим. Название улицы. Номер дома. Подъезд. Каждое слово оседало на языке горечью, потому что вместе с ними он отдавал альфе частицу своей жизни, своего убежища, своего мира, который он так тщательно строил три года. — Хорошо, — сказал Сынмин, и Минхо показалось, что в его голосе промелькнуло удовлетворение. — Машина приедет в 16:30. Серый Mercedes. Водитель будет ждать у подъезда. Он говорил ещё что-то — про документы, про время работы, про то, что Минхо должны пропустить в здание без очереди, — но Минхо уже не слушал. Потому что из гостиной донёсся крик. --- Это был не просто крик — это был визг, пронзительный, полный боли и испуга, от которого у Минхо кровь застыла в жилах. Он знал этот крик. Он слышал его, когда Мина упала с дивана в год, когда её укусила чужая собака в парке, когда она впервые поняла, что папа может уйти на работу и оставить её с бабушкой. Мина. Минхо подорвался с места так резко, что стул с грохотом отлетел к стене, ударившись спинкой о плиту. Кружка с зелёным чаем опрокинулась, обжигающая жидкость разлилась по столу, потекла на пол, но Минхо ничего не видел. Его мир сузился до крика, который разрывал тишину квартиры. Он влетел в гостиную, едва не споткнувшись о ковёр, и увидел Мину. Она стояла на коленях возле открытого шкафа, её маленькое личико было красным, мокрым от слёз, рот открыт в беззвучном крике, который через секунду снова стал громким, отчаянным, режущим уши. Её правая рука была прижата к груди, пальцы дрожали, а на указательном пальце, на ногтевой пластине, виднелась тёмная полоска — туда, где дверца шкафа захлопнулась, прищемив нежные детские пальцы. — Мина! Малышка! — Минхо упал на колени рядом с ней, не чувствуя боли от удара. Он схватил её, прижал к себе, чувствуя, как маленькое тельце колотится в истерике, как руки-ноги дёргаются, как она пытается вырваться от боли, которая не отпускает. Её пальцы вцепились в его футболку, сжимая ткань с силой, которой он не ожидал от трёхлетнего ребёнка. Минхо взял её на руки, поднял, прижал к груди. — Мина, тихо-тихо, я здесь, папа здесь, — заговорил он, и голос его дрожал, хотя он изо всех сил пытался сохранить спокойствие. — Давай посмотрим, давай посмотрим пальчик, маленькая моя... Она громко плакала, уткнувшись лицом ему в шею. Её слёзы были горячими, они падали на его ключицу, текли за воротник, смешивались с потом, который выступил у него от страха. Мина вцепилась в его шею. Её маленькие пальцы, здоровые, сжались на загривке, притягивая его ближе, как будто она хотела залезть внутрь него, спрятаться там, где нет боли, где нет шкафов с опасными дверцами, где есть только тепло и безопасность. — Я здесь, — повторял Минхо, качая её, прижимая к себе, чувствуя, как её тело постепенно перестаёт содрогаться от рыданий и переходит на мелкую, дрожащую икоту. — Я здесь, Мина-я, моя девочка, мой цветочек... В ухе всё ещё звучал голос Сынмина. Телефон валялся на ковре там, где Минхо его выронил, когда бежал к дочери. Из динамика доносились обрывки фраз — голос альфы что-то говорил, но Минхо не мог разобрать слов. Гулкий, далёкий, чужой. Он прижал Мину крепче, закрыл глаза и почувствовал, как по его щеке скатилась слеза. Своя или дочери — он не понял. Мина постепенно успокаивалась. Её дыхание выравнивалось, всхлипы становились реже, пальцы на его шее разжались, и она откинула голову, глядя на него заплаканными глазами — огромными, тёмными, похожими на глаза человека, которого никогда не должна была увидеть. — Папа, — прошептала она, и в её голосе ещё слышалась дрожь. — Бо-бо... Минхо осторожно взял её руку, осмотрел прищемлённый палец. Ноготь потемнел, но крови не было, палец двигался — значит, не сломан. Он выдохнул с облегчением, которое почувствовал всем телом. — Сейчас приложим холод, и всё пройдёт. Ты храбрая девочка, да? Самая храбрая. Мина кивнула, шмыгнула носом и снова прижалась к его груди, как птенец к материнскому крылу. Минхо обнял её одной рукой, второй потянулся к телефону, валявшемуся на ковре. Он поднёс его к уху, не выпуская дочь из объятий. — Мистер Ким... — его голос был хриплым, срывающимся, и он знал, что альфа всё слышал — и крик, и плач, и то, как он называл девочку по имени. Сынмин молчал. Минхо чувствовал его дыхание в трубке — ровное, но почему-то более глубокое, чем раньше. Может, альфа тоже замер, слушая крик ребёнка на другом конце провода. Может, его что-то задело в этом звуке. А может, Минхо просто придумывал то, чего не было. — Извините, — сказал он, чувствуя, как Мина снова всхлипывает у его плеча. — Я не опоздаю. До свидания. Он нажал отбой, не дожидаясь ответа, и уронил телефон на пол. --- Мина больше не плакала. Она сидела у него на коленях, прижавшись всем маленьким тельцем к его груди. Он сидел на полу гостиной, прислонившись спиной к дивану, и смотрел на игрушки, разбросанные вокруг. Куклы в красном и синем платьях лежали там, где их бросила Мина, когда случилась боль. Рядом валялась мягкая игрушка — заяц с длинными ушами, которого Мина называла Тото и таскала с собой везде, даже в садик, хотя воспитатели запрещали. Минхо не двигался. Он чувствовал тяжесть Мины на своих руках — она была не такой лёгкой, как в первый год, когда он мог держать её одной ладонью, и не такой тяжёлой. Она уже выросла и стала похожа на маленького человека, а не на младенца. Он чувствовал её вес, её тепло, её запах, смешанный со слезами и страхом, который постепенно уходил, сменяясь усталостью. Через несколько минут Мина засопела ровнее, и Минхо понял, что она засыпает. После истерики всегда приходил сон — глубокий, без сновидений, восстанавливающий. Он осторожно поднялся, придерживая её одной рукой за спинку, другой за голову, и понёс в спальню. Комната Мины была маленькой, но светлой. На стенах — наклейки с животными, которые они клеили вместе в прошлый выходной. На тумбочке — ночник в виде луны, который светился мягким жёлтым светом. В углу — корзина с игрушками, которую Мина сама раскладывала каждое утро, потому что «порядок — это важно, папа». Минхо улыбнулся этой мысли — откуда в трёхлетнем ребёнке такая любовь к порядку? Потом вспомнил Сынмина, который сидел на диване в идеально выглаженном костюме, с идеально уложенными волосами, и его пальцы были сложены так аккуратно, будто он боялся нарушить симметрию. Он уложил Мину на кровать, поправил одеяло, подоткнул края, как она любила. Она даже не проснулась — только вздохнула во сне, поджала губы и повернулась на бок, подтянув колени к животу. Её прищемлённый палец она держала на весу, как будто даже во сне берегла его от лишних прикосновений. Минхо сел на край кровати и долго смотрел на неё. Волосы Мины были тёмными, её ресницы были длинными, пушистыми, они лежали на щеках двумя тёмными веерами. Губы — пухлые, розовые, чуть приоткрытые, и из них вырывалось тихое, ровное дыхание. Она была красивой. Самой красивой девочкой, которую он когда-либо видел. И она была похожа на него. Минхо провёл рукой по своим волосам, откидывая их назад, и почувствовал, что ладони всё ещё дрожат. Не от страха. От чего-то другого. От осознания, что его жизнь, которую он так тщательно строил три года, внезапно дала трещину. И трещина эта называлась Ким Сынмин. --- Минхо поднялся с кровати Мины и вышел в коридор. Он закрыл дверь в её комнату, оставив её чуть приоткрытой — так он всегда делал, чтобы слышать, если она проснётся. В ванной он посмотрел на себя в зеркало. Лицо было бледным, под глазами залегли тени, которых не было утром. Губы потрескались — он кусал их, пока говорил с Сынминым. На шее, там, где Мина вцепилась в него, остались красные полосы от её маленьких пальцев — пять коротких, тонких линий, которые уже начинали бледнеть. Он коснулся их, провёл пальцами по коже, чувствуя лёгкое жжение. И вдруг представил, что эти полосы оставил не ребёнок, а альфа. Представил, как Сынмин сжимает его шею, как во время гона, когда Минхо лежал под ним, и альфа входил в него так глубоко, что мир исчезал. Представил его пальцы — длинные, сильные, с аккуратными ногтями — на своей шее, на своих плечах, на своей груди. Минхо закрыл глаза и почувствовал, как низ живота наполняется тянущим, болезненным теплом. Он ненавидел себя за это. Ненавидел своё тело, которое предавало его, которое помнило альфу, которое реагировало на его голос, на его запах, на само упоминание его имени. Три года он убеждал себя, что та ночь ничего не значила. Что это был просто гон, просто инстинкты, просто ошибка, которую нужно забыть. Но его тело помнило. Оно помнило, как Сынмин двигался медленно, неглубоко, как он ждал, пока Минхо расслабится, как он не брал силой, а терпеливо, настойчиво заставлял омегу просить. Помнило, как его пальцы скользили по спине, по рёбрам, по бёдрам, оставляя дорожки огня. Минхо открыл глаза и посмотрел на своё отражение. — Ты не смеешь, — сказал он себе вслух. Голос был хриплым, чужим. — Ты не смеешь хотеть его. Ты не смеешь. У тебя есть Мина. Ты не смеешь. Он сжал край раковины так сильно, что побелели костяшки. Холодный фарфор обжигал ладони, возвращая его в реальность. Он глубоко вдохнул, задержал дыхание на секунду, выдохнул. Повторил три раза. Потом включил холодную воду и умылся. Ледяные струи ударили в лицо, заставив кожу гореть, а дыхание перехватывать. Он стоял так минуту, две, три, пока не почувствовал, что жар внутри начинает утихать, сменяясь привычной пустотой. Он выключил воду, вытер лицо полотенцем и посмотрел на себя ещё раз. Теперь он выглядел как Ли Минхо — бета, переводчик, отец-одиночка. Человек, который контролирует своё тело и свои желания. Человек, у которого нет слабостей. Он вышел из ванной, прошёл на кухню, вытер разлитый чай, поставил стул на место. Всё механически, без мыслей. Потом достал из шкафа костюм — тёмно-синий, тот, в котором он чувствовал себя уверенно. Достал рубашку — светлую, с высоким воротником. Достал запонки — единственную дорогую вещь, которую он купил после рождения Мины, чтобы носить на важные встречи. Он разложил всё на стуле и посмотрел на часы. 21:30. Завтра в 16:30 за ним приедет машина. Завтра он снова увидит Ким Сынмина. Завтра он будет сидеть рядом с ним на переговорах, переводить его слова, вдыхать его запах, чувствовать его присутствие. И делать вид, что они — чужие люди. Минхо подошёл к двери комнаты Мины, приоткрыл её чуть шире и заглянул внутрь. Она спала, перевернувшись на живот, раскинув руки и ноги звездой, как делала всегда, когда сон был глубоким. Её прищемлённый палец она засунула под подушку, будто прятала от мира. Минхо прислонился к косяку и долго смотрел на неё. — Я никому тебя не отдам, — прошептал он. — Никому. Он закрыл дверь, прошёл в свою спальню и лёг на кровать, не раздеваясь. Смотрел в потолок, слушал дыхание дочери за стеной и думал о завтрашнем дне. О телефоне, оставленном на ковре, он вспомнил только через час. Поднял, проверил — экран треснул по углу, но работал. В списке вызовов горело: Неизвестный номер — 12 минут 43 секунды. Минхо удалил запись и выключил телефон. Он не хотел помнить, что Сынмин слышал голос Мины. Не хотел думать о том, что альфа мог что-то заподозрить. Не хотел признаваться себе, что, когда он сжимал шею в ванной, представляя чужие пальцы, его тело отозвалось на этот образ с постыдной, унизительной готовностью. Он перевернулся на бок, закрыл глаза и заставил себя дышать ровно. Но сон не шёл. --- Кухня была маленькой — узкая столешница, газовая плита на две конфорки, холодильник, который гудел громче, чем следовало. Но здесь всё было на своих местах: кастрюльки расставлены по размеру, специи на магнитной полке, на окне — горшок с базиликом, который Минхо вырастил из семечка и теперь поливал каждое утро. Мина называла его «папина травка» и иногда отрывала листочки, чтобы понюхать. Он поставил на огонь молоко, насыпал в тарелку хлопья — Мина любила молочную кашу по утрам, ту самую, с медовыми шариками, которые размокали в тёплом молоке и становились мягкими и сладкими. Сам он пил только чёрный кофе, но сегодня даже не стал его заваривать — нервы и так были натянуты, кофеин только добавил бы дрожи в пальцах. Молоко закипело, и Минхо залил им хлопья, помешал, поставил тарелку на стол. Добавил ложку мёда — для вкуса, и щепотку корицы — для запаха, который Мина любила. — Мина, завтракать! — позвал он, вытирая руки о полотенце. Из комнаты донеслось топанье маленьких ног, и через несколько секунд в дверях кухни появилась Мина. Она была в своей любимой пижаме — светло-голубой, с рисунком спящих лун, которые светились в темноте. Волосы стояли дыбом после сна, один хвостик, который Минхо заплёл ей вчера вечером, распустился и торчал в сторону, как антенна. На правой руке, на указательном пальце, белела повязка — вчера вечером Минхо обработал ранку, наложил мазь и замотал пальчик бинтом, объяснив Мине, что это «волшебный бинт» и он сделает так, что боль уйдёт быстрее. Мина подошла к столу, вскарабкалась на стул — сама, без помощи, потому что она уже большая, ей целых три года — и уставилась на тарелку. — Пахнет вкусно, — сказала она серьёзно, как взрослый человек, оценивающий блюдо в ресторане. Минхо сел напротив, пододвинул к ней ложку. — Ешь, малыш. Что бы всё скушала. Мина взяла ложку — неуклюже, но старательно — и отправила в рот первую порцию каши. Щёки её раздулись, как у хомячка, глаза стали круглыми, и она смотрела на Минхо с выражением абсолютного счастья, которое бывает только у детей, когда еда вкусная, а утро начинается с папиной заботы. — Ням, — сказала она с набитым ртом, и каша чуть не вывалилась обратно. Минхо протянул руку и поправил её, чтобы она жевала с закрытым ртом. — Что я говорил про еду? — Ну пааап, — протянула Мина, прожёвывая. — Я же маленькая. — Ты уже большая, — возразил Минхо, но в голосе его не было строгости. — Большие девочки едят аккуратно. Мина задумалась на секунду, потом кивнула и продолжила есть, старательно прикрывая рот ладошкой, когда жевала. Минхо смотрел на неё и чувствовал, как что-то тёплое разливается в груди. Аппетит у неё был хороший. Всегда был. С первого года, когда она только начала пробовать прикорм, и до сих пор — она ела с удовольствием, с интересом, пробовала новые вкусы и редко капризничала за столом. Минхо это радовало больше, чем он мог выразить. В мире, где всё было сложно — работа, деньги, его скрытая сущность, страх, что кто-то узнает правду, — хотя бы это было просто. Его дочь ела. Его дочь росла. Его дочь была здорова. Он смотрел, как она управляется с ложкой, как её забинтованный палец неловко торчит в сторону, мешая захватывать кашу, как она сердито сопит, когда хлопья падают обратно в тарелку, и снова набирает полную ложку, решительная и упрямая. --- Мина доела кашу до конца, выскребла тарелку ложкой и гордо отодвинула её от себя. — Всё! — объявила она, поднимая руки вверх, как спортсмен после финиша. — Молодец, — Минхо забрал тарелку, сполоснул её под краном и поставил в сушилку. — А теперь пойдём одеваться. Мина сползла со стула и побежала в свою комнату, топая босыми ногами по коридору. Сегодня было прохладно. За окном моросил дождь, температура упала до десяти градусов, и ветер, который гулял между домами, обещал к вечеру стать ещё холоднее. Минхо перебрал в уме, что лежит в шкафу дочери, и остановился на светлых маленьких джинсах — утеплённых, на флисовой подкладке, которые бабушка купила на прошлой неделе, и на светло-розовом свитере с длинным рукавом. Свитер был мягким, пушистым, с аппликацией в виде маленького кролика на груди. Мина обожала этот свитер. Когда они впервые его увидели в магазине, она прижала его к себе и не отпускала всю дорогу домой, а потом два дня отказывалась снимать. — Сегодня розовый? — спросила Мина, увидев свитер в руках отца. — Сегодня розовый, — подтвердил Минхо. — И джинсы. И тёплые носки. Холодно на улице. Мина кивнула и начала стягивать пижаму, путаясь в рукавах. Минхо помог ей, ловко вывернул ткань, и через минуту она стояла перед ним в трусиках, растрёпанная, счастливая, с забинтованным пальцем, который она держала на отлёте, как флаг. — Руки вверх, — скомандовал Минхо, надевая на неё футболку. — Щекотно! — Терпи, — сказал Минхо, поправляя рукава. Потом пришла очередь свитера. Минхо надел его осторожно, стараясь не задеть забинтованный палец, и когда голова Мины показалась из ворота, она сразу же опустила глаза вниз, чтобы проверить, на месте ли кролик. — Тут, — сказала она, удовлетворённо проведя пальцем по аппликации. — Не убежал. — Не убежал, — подтвердил Минхо, разглаживая складки на спине. Джинсы надеть было проще. Мина сама просунула ноги в штанины, и Минхо застегнул пуговицу, подтянул пояс. Джинсы сидели идеально — не жали, не болтались, и Мина тут же начала прыгать на месте, проверяя, насколько свободно двигаться. — Хорошо сидят? — спросил Минхо. — Хорошо, — согласилась Мина. Она села на пол, вытянув ноги, и позволила Минхо надеть на неё тёплые носки — шерстяные, с рисунком радуги на пятках. Потом он посадил её на стул в прихожей и начал натягивать осенние ботинки — тёмно-синие, на липучках, которые она могла застегнуть сама, но сегодня позволила отцу сделать это, потому что палец болел, и она имела право на поблажку. Мина сидела на стуле, свесив ноги, в розовом свитере с кроликом, светлых джинсах и синих ботинках. Волосы всё ещё стояли дыбом, и Минхо понял, что забыл про них. — Стой, — сказал он, сходил в ванную за расчёской и вернулся. Мина терпеливо сидела, пока он расчёсывал её волосы — тёмные, густые, с лёгкой волной, которая появлялась, когда они отрастали слишком длинными. Он разделил их на пробор, собрал в два хвостика на затылке, закрепил резинками с маленькими бантиками — розовыми, под цвет свитера. — Готово, — сказал он, отступая на шаг, чтобы оценить результат. Мина спрыгнула со стула, подбежала к зеркалу в коридоре и покрутилась перед ним, рассматривая себя. — Красиво? — спросила она, поворачиваясь то одним боком, то другим. — Очень красиво, — сказал Минхо. — Самая красивая девочка в мире. Мина улыбнулась ему в зеркале, и эта улыбка была такой чистой, такой солнечной. Они вышли из дома в 8:15. Дождь немного стих, но небо было серым, тяжёлым, и ветер дул порывами, заставляя Минхо прижать Мину к себе плотнее. Он взял её на руки — она уже была большой для этого, но сегодня он хотел чувствовать её тепло, её вес, её доверие. Мина обхватила его за шею здоровой рукой, а забинтованный палец держала на весу, чтобы он ничего не задел. Её щека прижалась к его плечу, и она смотрела по сторонам с обычным детским любопытством — на лужи, на мокрые листья, на собак, которых выводили гулять хозяева. Садик был в пятнадцати минутах ходьбы — небольшое двухэтажное здание с жёлтым забором и качелями во дворе. Минхо нравился этот садик. Воспитатели были добрыми, группа — маленькой, и там не задавали лишних вопросов о том, почему у ребёнка нет второго родителя. Они подошли к воротам в 8:30. На крыльце стояла воспитательница — молодая девушка с улыбкой, которая всегда встречала детей. — Мина, доброе утро! — позвала она. Мина повернула голову, посмотрела на воспитательницу, потом снова уткнулась в плечо Минхо. — Доброе утро, — сказала она тихо, без обычного энтузиазма. Минхо опустил её на землю, поправил свитер, одёрнул джинсы. Мина стояла, держась за его руку, и смотрела на него снизу вверх своими огромными глазами — тёмными, глубокими, с длинными ресницами. — Веди себя хорошо, — сказал Минхо, погладив её по голове. — Слушайся воспитательницу. Не обижай других детей. — Я не обижаю, — серьёзно ответила Мина. — Я только с Тото разговариваю. — И с Тото разговаривай, но и с детьми тоже. И кушай хорошо. — А ты меня заберёшь, папа? Минхо замер. Она задавала этот вопрос каждое утро. Каждое. Как будто боялась, что однажды он не придёт. Минхо знал, что это нормально для детей — проверять границы, убеждаться, что мир стабилен. Но каждый раз, когда Мина задавала этот вопрос, у него что-то сжималось в груди. Он посмотрел на неё. На её розовый свитер, на хвостики с бантиками, на забинтованный палец, который она подняла к лицу, чтобы почесать нос. На её серьёзное выражение лица, которое делало её похожей на маленького взрослого. — Нет, малыш, — сказал он мягко. — Бабуля заберёт тебя сегодня. Я на работе задержусь. Мина нахмурилась. Её брови, тонкие, едва заметные, сошлись к переносице, и она опустила глаза вниз, разглядывая носки своих ботинок. — Но я куплю тебе вкусняшку, — добавил Минхо, опускаясь на корточки, чтобы быть с ней на одном уровне. — Что ты хочешь? Он ожидал, что Мина назовёт шоколадку или мармелад, которые она любила, или, может быть, попросит купить новую наклейку для альбома. Но она подняла на него глаза, и в них было что-то такое, что заставило его замереть. — Я хочу, чтобы папа был рядом, — сказала она. Тихо. Просто. Без каприза, без истерики. Просто сказала то, что чувствовала. Минхо почувствовал, как что-то сдавило горло. Он сглотнул, провёл рукой по лицу, прикрывая глаза на секунду. — Мина... — начал он, но не знал, что сказать. Она смотрела на него серьёзно, ожидая ответа. Её пальцы, здоровые, теребили край его куртки, притягивая его ближе. Забинтованный палец она прижала к груди, бережно, как что-то ценное. — Папа будет рядом, — сказал Минхо, и голос его чуть дрогнул. — Всегда. Даже когда он на работе, он думает о тебе. Каждую секунду. И вечером он вернётся, и ты ему расскажешь, как прошёл день, хорошо? Мина подумала секунду, потом кивнула. — Хорошо, — сказала она. — А бабуля заберёт меня? — Бабуля заберёт. И ты будешь с ней пить чай с печеньками, а потом я приду, и мы будем читать сказки. — Сказки про зайцев? — Про зайцев, — пообещал Минхо. — И про лис. И про то, как зайцы дружат с лисами. Мина улыбнулась. Не той солнечной улыбкой, что была утром у зеркала, а маленькой, сдержанной, но искренней. — Ладно, — сказала она. — Я буду ждать. Минхо поцеловал её в лоб, чувствуя под губами теплоту её кожи, и поднялся. Воспитательница взяла Мину за руку — здоровую, и повела её в группу. Мина обернулась на пороге, помахала ему забинтованным пальцем, и Минхо помахал в ответ, чувствуя, как комок в горле становится всё больше. Он стоял у забора, пока Мина не скрылась за дверью, и смотрел на пустое крыльцо. Ветер трепал его волосы, дождь моросил по лицу, смешиваясь с тем, что он не позволял себе пролить. Он закрыл глаза, сделал глубокий вдох и выдох. Потом развернулся и пошёл домой — переодеваться, готовиться к встрече, к переговорам, к пяти часам вечера, когда к его подъезду подъедет серый Mercedes, и он снова сядет рядом с Ким Сынмином. С каждым шагом он чувствовал, как внутри него что-то сжимается. Не страх. Не надежда. Что-то другое — тяжёлое, липкое, от чего невозможно было избавиться.