Поцелуй меня, Ким Сынмин

Глава 7. Они вышли из здания, и вечерний воздух ударил в лицо — прохладный, свежий, пахнущий уходящим днём и далёким дымом от чьей-то трубы. Небо на западе ещё хранило остатки заката — розоватые, фиолетовые полосы, которые медленно таяли, уступая место темноте. Фонари уже зажглись, разливая по тротуару тёплые жёлтые круги, и тени от прохожих вытягивались длинными, причудливыми силуэтами. Минхо чувствовал, как холод касается его лица, как ветер треплет волосы, которые выбились из укладки за долгий день. Он устал. Устал так, что каждое движение давалось с трудом, каждый шаг отдавался тяжестью в ногах. Но внутри, где-то глубоко, под слоем усталости и остаточного жара после течки, пульсировало что-то ещё. Ожидание. Он не знал, чего ожидал. Не знал, зачем согласился. Не знал, что будет через час, через два, через несколько минут. Он просто шёл рядом с Сынминым, чувствуя его присутствие, его запах, его тепло, и пытался не думать о том, что это может значить. Чёрный Mercedes стоял у тротуара — длинный капот блестел в свете фонарей, тонированные стёкла отражали огни города. Водитель — тот же мужчина в строгом костюме — стоял у задней двери, держа её открытой. Минхо ожидал, что Сынмин сядет первым. Так было всегда — альфа заходил в машину, а Минхо садился следом, на своё обычное место. Но сегодня что-то изменилось. Сынмин отошёл в сторону. Он сделал шаг назад, освобождая проход к открытой двери, и жестом пригласил Минхо сесть. Просто — лёгкий кивок головы, чуть заметное движение руки. Но в этом жесте было что-то такое, от чего у Минхо перехватило дыхание. Он пропускает меня. Он даёт мне сесть первым. Минхо замер на несколько секунд. Он стоял на тротуаре, глядя на открытую дверь, на тёмный салон, на водителя, который терпеливо ждал, не проявляя нетерпения. В голове крутились мысли — быстрые, хаотичные, панические. Почему он так делает? Что это значит? Это вежливость? Или что-то большее? Он почувствовал, как щёки начинают гореть — от холода, от смущения, от того, что Сынмин смотрит на него с лёгкой усмешкой, как будто читает его мысли. — Садитесь, Ли Минхо, — сказал альфа. Голос был ровным, но в нём чувствовалось что-то тёплое. Не приказ — просьба. Мягкая, почти невесомая. Минхо кивнул, не доверяя своему голосу, и шагнул к машине. Он сел на заднее сиденье и, повинуясь какому-то внутреннему импульсу, отодвинулся на другую сторону — к противоположной двери. Поделил расстояние между ними. Сделал так, чтобы между ним и Сынминым осталось пустое пространство. Пространство, которое, как он знал, всё равно не защитит его. Сынмин сел рядом. Дверь закрылась с глухим, увесистым звуком — тем самым, который Минхо слышал уже сотни раз. Но сегодня этот звук показался ему громче. Сегодня он отозвался где-то в груди, в животе, в кончиках пальцев. Водитель сел за руль, и машина мягко тронулась с места. --- В салоне было тепло — кондиционер работал на ту же приятную, нежаркую температуру, что и всегда. Пахло кожей, дорогим парфюмом и Сынминым. Замёрзшая кора, сухой снег, лайм. Минхо вдыхал этот запах, чувствуя, как его тело — истощённое, ослабленное течкой — отзывается на него лёгкой, едва уловимой дрожью. Он сидел, выпрямив спину, положив портфель на колени, и смотрел в окно. За стеклом проплывали огни города — витрины магазинов, вывески ресторанов, фары встречных машин. Всё было размытым, нечётким, как во сне. Сынмин сидел рядом — на том же диване, на том же расстоянии, что и всегда. Но сегодня Минхо казалось, что он сидит ближе. Или это просто его воображение разыгрывалось, разгорячённое двумя днями одиночества и фантазий? Он чувствовал тепло, исходящее от тела альфы. Чувствовал, как двигаются его руки, когда он поправлял манжеты рубашки. Слышал его дыхание — ровное, спокойное, чуть более глубокое, чем обычно. — Мистер Ким, — сказал водитель, не оборачиваясь. — Куда едем? Сынмин откинулся на спинку сиденья, перекинул ногу на ногу — расслабленно, почти небрежно. Его пальцы легли на подлокотник, и Минхо заметил, как они чуть дрожат. Так же, как и у него. — В мой ресторан, — ответил альфа. Минхо резко повернул голову. Он смотрел на Сынмина, не веря своим ушам. Его ресторан? У него есть ресторан? Альфа поймал его взгляд и чуть приподнял бровь — в этом движении было что-то насмешливое, но не злое. — Что? — спросил он. — Так удивлены, что у меня есть ресторан? Минхо промолчал. Он не знал, что ответить. Да, он был удивлён. Ким Сынмин для него был человеком из другого мира — мира контрактов, переговоров, дорогих костюмов и чёрных машин. Ресторан не вписывался в этот образ. Ресторан был чем-то... личным. Живым. Сынмин хмыкнул — тот же короткий, сухой звук, который Минхо слышал уже много раз. Но сегодня в нём не было насмешки. Было что-то другое — удовлетворение от того, что ему удалось удивить переводчика. — Я не только контракты подписываю, Ли Минхо, — сказал он. — Иногда я тоже ем. Минхо почувствовал, как уголки его губ дрогнули в ответ — не улыбка, но что-то близкое. Он отвернулся к окну, пряча лицо, и снова уставился на проплывающие огни. — Я не думал об этом, — сказал он тихо. — Вот видите, — ответил Сынмин. — Вы меня совсем не знаете. Вы меня совсем не знаете. Слова повисли в воздухе, тяжёлые, многозначительные. Минхо сжал портфель сильнее, чувствуя, как пальцы немеют. Он знал Сынмина. Не так, как должен был знать переводчик своего клиента. Он знал его запах. Его голос. Его руки. То, как он смотрит, когда хочет что-то скрыть. Но Сынмин не знал этого. Для альфы они были чужими людьми — работодатель и переводчик, которые встретились четыре недели назад. Минхо не стал ничего отвечать. Он просто сидел, смотрел в окно и чувствовал, как машина везёт их в ресторан. В его ресторан. В место, куда альфа, возможно, никогда не водил никого из посторонних. И от этой мысли у Минхо перехватывало дыхание. --- Они ехали молча. Это было привычное молчание — то, которое не нужно было заполнять словами. Минхо давно заметил, что Сынмин не любит пустых разговоров. Он говорил только по делу — коротко, чётко, без лишних эмоций. Но сегодня в этом молчании было что-то другое. Напряжение. Оно висело в воздухе, тяжёлое, почти осязаемое. Минхо чувствовал его каждой клеткой — как оно сжимает грудь, как заставляет сердце биться быстрее, как сушит горло. Он слышал дыхание Сынмина — ровное, но чуть более частое, чем обычно. Видел, как его пальцы барабанят по подлокотнику — медленно, ритмично, как будто он считал про себя. Минхо хотел спросить. Хотел сказать: «Зачем вы пригласили меня на ужин? Что вам от меня нужно? Почему вы смотрите на меня так, будто я вам должен?» Но он молчал. Потому что боялся ответа. Машина свернула с главной улицы на тихую, узкую дорогу, обсаженную старыми деревьями. Фонарей здесь было меньше, и темнота сгущалась между стволами, делая этот район похожим на лес в центре города. Минхо не знал этого места. Он никогда здесь не был. — Мы почти приехали, — сказал Сынмин. Голос его был спокойным, но в нём чувствовалось что-то новое — волнение? Нет, не волнение. Скорее, предвкушение. Как у человека, который хочет показать что-то важное. Минхо повернул голову и посмотрел на альфу. Сынмин сидел, откинувшись на спинку, и его профиль на фоне тёмного окна был резким, почти графичным — высокий лоб, прямой нос, чёткая линия подбородка. Тени от уличных фонарей ложились на его лицо полосами, делая его похожим на гравюру. Он чувствовал взгляд Минхо — Минхо знал это. Но не обернулся. Только чуть приподнял уголки губ в лёгкой, едва заметной улыбке. — Не бойтесь, — сказал он. — Я не кусаюсь. Минхо проглотил слюну. Я знаю, — подумал он. — Я знаю, как вы кусаетесь. Он отвернулся к окну, чувствуя, как щёки заливаются краской. Машина замедлилась и остановилась у двухэтажного здания из тёмного кирпича с большими окнами, за которыми горел тёплый, приглушённый свет. Вывески не было — только номер на двери и маленький кованый фонарь над входом. — Приехали, — сказал Сынмин. Водитель вышел из машины, чтобы открыть дверь, но Сынмин опередил его — открыл свою дверь сам и вышел на тротуар. Минхо сидел, глядя на здание, и чувствовал, как его сердце колотится где-то в горле. Ты влип, Ли Минхо, — сказал он себе. — Ты влип по-крупному. Он взял портфель, выдохнул и вышел из машины. --- Ресторан встретил их теплом и приглушённым светом. Минхо ожидал увидеть что-то помпезное — кричащую роскошь, золото, хрусталь, всё то, что обычно ассоциировалось с людьми вроде Ким Сынмина. Но здесь было иначе. Большое помещение на первом этаже тонуло в мягких тенях, которые отбрасывали бра на стенах — старинные, кованые, с матовыми плафонами. Пол был из тёмного дерева, натёртого до блеска, и при каждом шаге Минхо слышал тихое, приглушённое поскрипывание. Столы стояли далеко друг от друга — на расстоянии, которое позволяло говорить, не боясь, что соседи услышат. Пустые скатерти белоснежного льна свисали почти до пола, и на каждом столе горела маленькая свеча в прозрачном стакане, отбрасывая танцующие блики на стены. Воздух пах деревом, воском и чем-то ещё — тем особенным запахом старых зданий, которые помнят не одну сотню вечеров, не одну тысячу разговоров. Тихо играла музыка — джаз, медленный, тягучий, с солирующим саксофоном, который вился между столов, как дым. Минхо шёл за Сынминым, чувствуя, как его туфли касаются деревянного пола, как портфель в руке становится тяжелее с каждым шагом. Он не знал, куда они идут — альфа уверенно направлялся к лестнице в конце зала, широкой, с коваными перилами, которая вела на второй этаж. Официанты — молодые мужчины в строгих чёрных костюмах — замирали при виде Сынмина, кивали, улыбались уголками губ, но не заговаривали. Только провожали взглядами. Сынмин кивал в ответ — коротко, едва заметно, как человек, который здесь свой и не нуждается в провожатых. Они поднялись на второй этаж. Здесь было ещё тише. И темнее. Несколько столов, расставленных вдоль панорамных окон, выходящих на тихую улицу. За стёклами качались ветки деревьев, подсвеченные снизу фонарями, и тени их скользили по скатертям, как живые. Сынмин выбрал столик в углу — у самого окна, вдали от лестницы, вдали от возможных взглядов. Он сел на стул, стоящий спиной к стене — Минхо заметил это. Альфа всегда садился так, чтобы видеть весь зал. Чтобы контролировать пространство. Чтобы никто не мог подойти незамеченным. Минхо сел напротив. Между ними был стол — широкий, деревянный, покрытый белой скатертью. На скатерти — свеча в стакане, маленький букет сухоцветов в керамической вазе и два меню в кожаных обложках. Тёмных, дорогих, с тиснёными буквами, которые Минхо не стал разбирать. Он положил портфель на пол, рядом со стулом, и выпрямил спину. Костюм сидел идеально, Ресторан встретил их теплом и приглушённым светом. Минхо ожидал увидеть что-то помпезное — кричащую роскошь, золото, хрусталь, всё то, что обычно ассоциировалось с людьми вроде Ким Сынмина. Но здесь было иначе. Большое помещение на первом этаже тонуло в мягких тенях, которые отбрасывали бра на стенах — старинные, кованые, с матовыми плафонами. Пол был из тёмного дерева, натёртого до блеска, и при каждом шаге Минхо слышал тихое, приглушённое поскрипывание. Столы стояли далеко друг от друга — на расстоянии, которое позволяло говорить, не боясь, что соседи услышат. Пустые скатерти белоснежного льна свисали почти до пола, и на каждом столе горела маленькая свеча в прозрачном стакане, отбрасывая танцующие блики на стены. Воздух пах деревом, воском и чем-то ещё — тем особенным запахом старых зданий, которые помнят не одну сотню вечеров, не одну тысячу разговоров. Тихо играла музыка — джаз, медленный, тягучий, с солирующим саксофоном, который вился между столов, как дым. Минхо шёл за Сынминым, чувствуя, как его туфли касаются деревянного пола, как портфель в руке становится тяжелее с каждым шагом. Он не знал, куда они идут — альфа уверенно направлялся к лестнице в конце зала, широкой, с коваными перилами, которая вела на второй этаж. Официанты — молодые мужчины в строгих чёрных костюмах — замирали при виде Сынмина, кивали, улыбались уголками губ, но не заговаривали. Только провожали взглядами. Сынмин кивал в ответ — коротко, едва заметно, как человек, который здесь свой и не нуждается в провожатых. Они поднялись на второй этаж. Здесь было ещё тише. И темнее. Несколько столов, расставленных вдоль панорамных окон, выходящих на тихую улицу. За стёклами качались ветки деревьев, подсвеченные снизу фонарями, и тени их скользили по скатертям, как живые. Сынмин выбрал столик в углу — у самого окна, вдали от лестницы, вдали от возможных взглядов. Он сел на стул, стоящий спиной к стене — Минхо заметил это. Альфа всегда садился так, чтобы видеть весь зал. Чтобы контролировать пространство. Чтобы никто не мог подойти незамеченным. Минхо сел напротив. Между ними был стол — широкий, деревянный, покрытый белой скатертью. На скатерти — свеча в стакане, маленький букет сухоцветов в керамической вазе и два меню в кожаных обложках. Тёмных, дорогих, с тиснёными буквами, которые Минхо не стал разбирать. Он положил портфель на пол, рядом со стулом, и выпрямил спину. Костюм сидел идеально, чувствовалась усталость — тяжёлая, свинцовая, от которой хотелось закрыть глаза и просто сидеть, не двигаясь, не думая, не переводя. Но он не мог. Потому что Сынмин смотрел на него. Не отрываясь. Не мигая. Его глаза — тёмные, глубокие — отражали пламя свечи, и в них плясали крошечные оранжевые блики. Он смотрел на Минхо так, будто видел его впервые. Или будто хотел запомнить каждую черту. Минхо опустил глаза, взял меню и открыл его. Строчки плыли перед глазами. Минхо смотрел на названия блюд, написанные изящным курсивом на плотной бумаге, но не видел их. В голове всё ещё крутились мысли — о том, зачем они здесь, о том, что сказал Сынмин в машине («вы меня совсем не знаете»), о том, как альфа смотрел на него, когда они шли к столу. Он чувствовал этот взгляд и сейчас — тяжёлый, пристальный, прожигающий. Чувствовал, как Сынмин изучает его опущенные ресницы, его пальцы, перелистывающие страницы меню, его губы, которые он кусал от напряжения. — Вы что-то выбрали? — спросил альфа. Голос был ровным, спокойным, но Минхо уловил в нём нотку — нетерпение? Вежливость? Ему показалось. — Ещё нет, — ответил Минхо, не поднимая глаз. Он перевернул страницу. Потом ещё одну. Названия блюд по-прежнему не доходили до сознания — «ризотто с трюфелем», «лосось на углях», «говяжья вырезка». Всё звучало красиво, дорого, незнакомо. Минхо не привык к таким местам. Он привык к маленьким кафе на углу, где можно поесть за десять минут и успеть забрать Мину из садика. К домашней еде, которую готовил сам. К быстрым обедам в офисной столовой между переводами. Сынмин не торопил. Он сидел, откинувшись на спинку стула, и смотрел. Его пальцы лежали на столе — длинные, тонкие, с аккуратными ногтями. Один из них вычерчивал круги на белой скатерти — медленно, задумчиво. Через минуту к ним подошли официанты. Двое. Один — постарше, с сединой на висках, в безупречном чёрном костюме, с белым полотенцем, перекинутым через руку. Второй — молодой, с внимательными глазами и блокнотом в руке. — Добрый вечер, Ким Сынмин-сси, — сказал старший, чуть склоняя голову. Голос его был приятным, низким, без подобострастия. — Рады видеть вас снова. Сынмин кивнул, не улыбнувшись. Его взгляд скользнул по официантам, задержался на секунду на блокноте в руках младшего, потом вернулся к Минхо. — Я буду, — сказал он, перечисляя названия блюд на корейском — быстро, не глядя в меню. Минхо не вслушивался. Он знал, что Сынмин — человек привычек, и, вероятно, заказывал одно и то же каждый раз. Альфа замолчал и перевёл взгляд на Минхо. — А вы? — спросил он. Минхо почувствовал, как щёки начинают гореть. Он снова уставился в меню, перелистывая страницы, хотя уже давно нашёл то, что хотел. — Я буду пасту, — сказал он. Голос прозвучал тише, чем он планировал. — И... Он поднял глаза и посмотрел на напитки. Раздел был длинным — вина, коктейли, безалкогольные напитки, чай, кофе. Минхо не разбирался в винах. Он вообще редко пил — разве что по праздникам, когда мать приносила бутылку чего-то сладкого, и они с Миной (Мине — сок) сидели на кухне и смотрели старые фильмы. Он растерялся. Сынмин, видимо, заметил его замешательство. — Мы будем вино, — сказал он. Тихо. Спокойно. Как будто это было само собой разумеющимся. Он назвал сорт — французский, Минхо узнал название, но не понял, что оно значит, — и год. Старший официант кивнул с лёгким одобрением, младший записал в блокнот. — Бутылку, — добавил Сынмин. Не бокал. Бутылку. Минхо сглотнул. Официанты кивнули, приняли меню из рук Минхо и Сынмина, и бесшумно удалились — их шаги затихли на деревянной лестнице, и через несколько секунд второй этаж снова погрузился в тишину, нарушаемую только тихой музыкой и дыханием двух человек, сидящих друг напротив друга. Сынмин смотрел на него. Минхо чувствовал этот взгляд кожей — как он скользит по лицу, по шее, по рукам, лежащим на столе. Он сидел, выпрямив спину, и смотрел на свечу — на пламя, которое колыхалось от чьего-то дыхания, от движения воздуха, от самой жизни. — Вы нервничаете, — сказал Сынмин. Это был не вопрос. Констатация факта. Минхо поднял глаза. Альфа сидел, откинувшись на спинку, и его поза была расслабленной — но Минхо знал, что это не так. Плечи чуть напряжены, пальцы на столе сцеплены в замок, и большой палец левой руки поглаживает большой палец правой — нервный жест, который Минхо раньше не замечал. — Немного, — признался Минхо. — Почему? Вопрос повис в воздухе — лёгкий, почти невесомый, но тяжёлый, как камень. Минхо не знал, что ответить. Потому что вы пригласили меня на ужин, а я не понимаю зачем? Потому что я боюсь, что вы всё поймёте? Потому что я не был в таком месте никогда в жизни? Потому что от вас пахнет так, что у меня подкашиваются колени? — Я не привык к таким ресторанам, — сказал он наконец. — И к таким ужинам. Сынмин чуть склонил голову — как кот, который прислушивается к незнакомому звуку. — К каким — таким? — Когда не нужно переводить, — ответил Минхо. — Когда я просто сижу и... ничего не делаю. Сынмин смотрел на него несколько секунд. Потом уголки его губ чуть приподнялись — не улыбка, но что-то близкое. — Тогда привыкайте, — сказал он. — Сегодня вы ничего не переводите. Только едите и пьёте. Со мной. Минхо опустил глаза. Сердце колотилось где-то в горле, и он чувствовал, как его пальцы, лежащие на столе, начинают дрожать. Он спрятал их под стол, сжал в кулак, заставил успокоиться. — Хорошо, — сказал он тихо. Сынмин кивнул, отвёл взгляд к окну, и на несколько секунд между ними повисла тишина — не неловкая, не тяжёлая, а какая-то... ожидающая. Как будто оба знали, что разговор ещё не начался, что это только прелюдия, что главное — впереди. Свеча горела. Саксофон пел о чём-то грустном и далёком. Ветки за окном качались, и тени их скользили по лицу Сынмина, делая его похожим на ожившую гравюру. Тишина затягивалась. Минхо чувствовал, как напряжение нарастает в груди, как слова, которые он хотел задать с того самого момента, как согласился на этот ужин, поднимаются из горла, просятся наружу. — Почему вы меня позвали? Голос прозвучал тише, чем он планировал. Почти шёпот. Словно вопрос был слишком личным, чтобы произносить его громко. Сынмин смотрел на него несколько секунд. Его лицо было спокойным — тем особым спокойствием, которое Минхо уже научился читать. В нём не было удивления. Скорее, удовлетворение — как будто он ждал этого вопроса и рад, что его наконец задали. Альфа чуть откинулся на спинку стула, и его поза стала ещё более расслабленной — нога на ногу, одна рука на подлокотнике, другая на столе. Привычная поза. Та, в которой Минхо видел его на переговорах, в машине, в кабинете директора. Но сегодня в ней не было той холодной отстранённости, которая обычно сопровождала жесты Сынмина. Сегодня он выглядел почти... домашним. — Давай на «ты», — сказал Сынмин. Минхо замер. — Мы не на работе, — продолжил альфа, и его голос стал мягче — всего на полтона, но Минхо уловил это. — Да и разница у нас не большая. Он замолчал на секунду, чуть наклонил голову, и в его глазах мелькнуло что-то, похожее на любопытство. — Или нет? — спросил он. — Мне двадцать пять. А тебе, Минхо? Мурашки побежали по спине Минхо. Не от вопроса — от того, как Сынмин произнёс его имя. Без фамилии. Без «сси». Просто — Минхо. Так, как будто они были знакомы годами. Так, как будто между ними не было стены из контрактов, переводов и деловых встреч. Так, как будто они были... близки. Минхо почувствовал, как его пальцы, лежащие на коленях под столом, сжимаются в кулак. Как сердце пропускает удар, потом начинает биться чаще. Как воздух в лёгких становится тяжёлым, почти осязаемым. Он поднял глаза и посмотрел на Сынмина. Альфа ждал. Его лицо было спокойным, но в глазах — в этих тёмных, глубоких глазах — Минхо увидел что-то, чего не видел раньше. Интерес. Не деловой. Не профессиональный. Личный. — Мне двадцать семь, — сказал Минхо. Голос его дрогнул — едва заметно, но Сынмин, кажется, услышал это. Его бровь чуть приподнялась, и уголки губ дрогнули в лёгкой, почти незаметной улыбке. — На два года старше, — сказал он. — Не страшно. Не страшно. Минхо не знал, что это значит. Не страшно для чего? Для ужина? Для разговора? Для того, что Сынмин задумал? Он молчал, чувствуя, как его тело напрягается, как мышцы спины каменеют, как пальцы под столом сжимаются и разжимаются, не находя покоя. — Ты не ответил на мой вопрос, — сказал он наконец, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Почему ты меня позвал? Сынмин смотрел на него несколько секунд. Потом его взгляд опустился — на свечу, на пламя, которое колыхалось в такт дыханию Минхо, — и он медленно произнёс: — Потому что я хочу узнать тебя. Минхо перестал дышать. Он смотрел на альфу, и в голове крутились мысли — быстрые, хаотичные, панические. Зачем ему меня знать? Что он хочет увидеть? Что он ищет? Сынмин, будто прочитав его мысли, чуть наклонил голову и продолжил: — Ты странный, Ли Минхо. — Он снова назвал его по фамилии, но теперь это звучало иначе. Не как обращение к подчинённому. Как... размышление вслух. — Ты работаешь как машина — точно, быстро, без ошибок. Но иногда я вижу, что ты... не здесь. Что ты думаешь о чём-то другом. О чём-то, что важнее переговоров. Минхо сглотнул. О Мине. Я думаю о Мине. Всегда. Каждую секунду. Даже когда перевожу контракты на миллионы долларов. — Ты не говоришь о себе, — продолжал Сынмин. — Никогда. Я знаю, что ты переводишь с французского. Что ты живёшь один. Что у тебя есть дочь. И всё. Я не знаю, что ты любишь. Чего боишься. О чём мечтаешь. Он замолчал, и в тишине, повисшей между ними, Минхо услышал, как потрескивает свеча, как где-то внизу звякнула посуда, как саксофон за стеной заиграл новую, ещё более грустную мелодию. — И я хочу это узнать, — сказал Сынмин. — Поэтому я тебя позвал. Минхо смотрел на него, и внутри него боролись две силы. Одна — страх. Холодный, липкий, панический. Страх того, что Сынмин узнает правду. Что он поймёт, кто Минхо на самом деле. Что он почувствует запах, который блокаторы не могут скрыть до конца. Что он увидит Мину и узнает в ней свои черты. Вторая — тоска. Глубокая, давняя, которую Минхо носил в себе три года. Тоска по тому, чтобы кто-то спросил его «как ты?» и действительно хотел услышать ответ. Тоска по тому, чтобы быть не просто переводчиком, не просто отцом, не просто бетой, притворяющимся тем, кем он не был. Тоска по тому, чтобы его видели. Сынмин видел его. Слишком хорошо. Слишком пристально. Слишком опасно. Вопрос повис в воздухе, тяжёлый, как свинец. Минхо смотрел на Сынмина и чувствовал, как его сердце колотится где-то в горле, как пальцы под столом сжимаются в кулак, как дыхание становится поверхностным, почти судорожным. Он не хотел задавать этот вопрос. Знал, что ответ может быть опасным. Знал, что после него уже нельзя будет сделать вид, что ничего не происходит. Но он спросил. Потому что больше не мог притворяться, что не замечает взглядов Сынмина. Не мог делать вид, что случайные прикосновения в машине и на переговорах ничего не значат. Не мог убеждать себя, что ужин в дорогом ресторане — это просто деловая встреча. — Зачем тебе это всё? — спросил он. Голос его был тихим, но в тишине второго этажа, где только они двое и музыка, он прозвучал отчётливо. — Всё обо мне? Сынмин не успел ответить. В этот момент к их столику бесшумно подошли официанты — двое, с подносами в руках. Они появились так тихо, так незаметно, что Минхо вздрогнул, когда рядом с его тарелкой оказалась большая белая тарелка с пастой — спагетти с морепродуктами, посыпанные тёртым пармезаном и украшенные веточкой базилика. Пар поднимался от блюда, и запах — чеснок, оливковое масло, море — смешивался с ароматом свечей и дорогого дерева. Перед Сынминым поставили стейк — толстый кусок мяса, прожаренный ровно настолько, чтобы внутри оставалась розовая середина. Рядом — овощи-гриль и маленькая ёмкость с тёмным соусом, который пах травами и чем-то дымным. Официанты поставили на стол бутылку вина — тёмное стекло, этикетка с французскими буквами, которую Минхо не успел разобрать. Один из них — тот, что постарше, с сединой на висках, — ловко открыл бутылку, разлил вино по бокалам: сначала в бокал Сынмина, давая ему попробовать, и только после его короткого кивка — в бокал Минхо. Вино было тёмно-рубиновым, почти чёрным в свете свечей. Оно пахло вишней и дубом, и Минхо, поднёсший бокал к носу, почувствовал, как этот запах смешивается с его собственным — тем самым, который он так старательно скрывал. Официанты сделали маленький поклон — синхронно, как будто репетировали это движение сотни раз, — и пожелали приятного аппетита. Их голоса слились в один, тихий, почти шёпот. Потом они исчезли так же бесшумно, как и появились. Сынмин подождал, пока их шаги затихнут на лестнице, и только тогда поднял глаза на Минхо. — Ты мне интересен, — сказал он. Спокойно. Ровно. Как будто говорил о погоде. Минхо замер. — Ты мне нравишься, — добавил Сынмин. Минхо перестал дышать. Сердце пропустило удар. Один. Второй. Третий. Потом забилось с такой силой, что, казалось, его удары слышны во всём ресторане — внизу, на первом этаже, на кухне, на улице, где ветер качал ветки старых деревьев. Он смотрел на Сынмина, и в голове крутились мысли — хаотичные, панические, неверящие. Что он сказал? Нравится? В каком смысле? Как коллега? Как переводчик? Или... Или так, как мужчина говорит мужчине, который ему небезразличен? Сынмин не отводил взгляда. Его глаза — тёмные, глубокие — смотрели на Минхо спокойно, без вызова, без давления. Он не торопил. Не ждал немедленного ответа. Просто сидел, откинувшись на спинку стула, и ждал, пока Минхо переварит услышанное. — Это не правильно, — сказал Минхо. Голос его дрожал. Он чувствовал это — как вибрируют связки, как слова выходят хриплыми, чужими. Он ненавидел себя за эту дрожь. За то, что не мог контролировать своё тело. За то, что Сынмин видел его таким — уязвимым, растерянным, почти сломленным. — Почему? — спросил Сынмин. Голос его был спокойным, но в нём чувствовалось искреннее любопытство. Как будто он действительно не понимал, что сказал что-то не то. Минхо опустил глаза. Он смотрел на тарелку с пастой, на пар, который поднимался от спагетти, на тёртый сыр, который медленно таял, смешиваясь с соусом. Но не видел ничего. В голове крутились ответы. Потому что я омега. Потому что я скрываю это от тебя. Потому что у меня есть дочь, которая на самом деле твоя. Потому что я боюсь. Потому что я не могу. Потому что не имею права. — Потому что мы коллеги, — сказал он наконец. Слова были пустыми, правильными, безопасными. — Потому что ты мой работодатель. Сынмин смотрел на него несколько секунд. Потом чуть склонил голову — как кот, который услышал незнакомый звук и пытается понять, откуда он исходит. — С каких пор это кого-то останавливало? — спросил он. Минхо поднял глаза. Сынмин улыбался — не той холодной, дежурной улыбкой, которую Минхо видел на переговорах, а настоящей. Уголки его губ были приподняты, глаза чуть прищурены, и в них горели тёплые, живые искры. — Ты мне нравишься, Ли Минхо, — повторил он. — Я не знаю, почему. Не знаю, как это объяснить. Но каждый раз, когда ты рядом, я чувствую себя... спокойнее. Каждый раз, когда тебя нет — я ищу тебя взглядом. Каждый раз, когда ты улыбаешься — даже этой своей дежурной улыбкой, — я хочу, чтобы ты улыбнулся по-настоящему. Минхо сглотнул. — Это ненормально, — сказал он. — Мы знакомы всего четыре недели. — А сколько нужно? — спросил Сынмин. — Год? Два? Десять лет? Я не верю в сроки. Я верю в чувства. Минхо чувствовал, как земля уходит из-под ног. Как всё, что он знал о мире — о правилах, о границах, о том, что правильно и что неправильно, — рушится, рассыпается в прах. Он хотел сказать «нет». Хотел встать, взять портфель и уйти. Хотел сказать Сынмину, чтобы тот забыл его номер, забыл о его существовании, никогда больше не приезжал к его дому и не смотрел на его дочь. Но он не мог. Потому что Сынмин смотрел на него так, будто от его ответа зависела его жизнь. Потому что внутри, где-то глубоко, под слоями страха и вины и стыда, Минхо хотел этого. Хотел, чтобы его кто-то заметил. Хотел, чтобы его кто-то выбрал. Хотел, чтобы его любили — не как переводчика, не как отца, не как бету, который притворяется тем, кем не является. А просто — как человека. — Это сложно, — сказал Минхо. — Ты не знаешь меня. Ты не знаешь... многого. Сынмин наклонился вперёд, положил локти на стол, и его лицо оказалось ближе — на расстоянии вытянутой руки. Минхо чувствовал его запах — замёрзшую кору, сухой снег, лайм. И под ним — что-то ещё. Что-то глубокое, животное, что заставляло его омежью сущность просыпаться и тянуться. — Тогда расскажи, — сказал Сынмин. Голос его был спокойным, но в нём чувствовалось то самое терпение, которое Минхо видел в машине, в переговорной, у подъезда. Терпение хищника, который знает, что добыча никуда не денется. — Я никуда не тороплюсь. Минхо сглотнул. Горло было сухим, язык — ватным. Он знал, что должен что-то сказать. Должен ответить на признание Сынмина. Должен объяснить, почему «это не правильно». Но слова не шли. Он смотрел на альфу и думал о том, как сильно изменилась его жизнь за последние три недели. Как этот человек — чужой, опасный, невозможный — стал центром его вселенной. Как он просыпался по утрам с мыслью о том, что сегодня снова увидит его. Как засыпал с его именем на губах. — Почему ты не можешь найти... — Минхо запнулся, проглотил слюну, чувствуя, как комок в горле мешает говорить. — Ухаживать за... за какой-нибудь омегой? Слова вышли хриплыми, почти грубыми. Он не смотрел на Сынмина. Смотрел на свои пальцы, сцепленные на коленях под столом, на побелевшие костяшки, на дрожь, которую не мог остановить. Сынмин не ответил сразу. Он отпил глоток вина — медленно, смакуя, давая себе время подумать. Его кадык дёрнулся, когда он проглотил, и Минхо почему-то засмотрелся на это движение. На то, как кожа натягивается на шее. На тонкий шрам, который виднелся из-под воротника рубашки. — Я не люблю омег, — сказал Сынмин. Минхо поднял на него взгляд. Альфа смотрел куда-то в сторону, на окно, за которым качались ветки деревьев, подсвеченные снизу фонарями. Его лицо было спокойным, но в глазах — в этих тёмных, глубоких глазах — Минхо увидел что-то, похожее на усталость. Или на горечь. — Сколько я не встречался с ними, — продолжил Сынмин, и его голос стал тише, почти задумчивым, — они все одинаковые. Он взял нож и вилку, отрезал маленький кусочек стейка — ровный, аккуратный, как будто он делал это сотни раз. Мясо было розовым внутри, и сок выступил на срезе, блестя в свете свечи. — Все хотят только секса, — сказал он, поднося кусочек ко рту. — И залететь от меня. Он прожевал, проглотил, и его кадык снова дёрнулся. Минхо смотрел на это движение и чувствовал, как внутри него что-то сжимается. Он знал, о чём говорит Сынмин. Знал, потому что сам был омегой. Потому что сам чувствовал, как течка застилает разум, как тело требует альфу, как инстинкты побеждают логику. Но Сынмин не знал этого. Для него Минхо был бетой. Тем, кто не чувствует запахов. Тем, кто не может иметь детей. Тем, кто безопасен. — Ты бета, — сказал Сынмин, поднимая глаза на Минхо. В его взгляде не было насмешки — только констатация факта. — Ты не чувствуешь мой запах. Ты не реагируешь на меня как омега. Ты... другой. Он положил нож и вилку на край тарелки, откинулся на спинку стула и сложил руки на груди. — Беты не могут иметь детей, — добавил он, и в его голосе появилось что-то новое. Любопытство. — Только откуда у тебя ребёнок? Минхо замер. Сердце пропустило удар. Потом забилось где-то в горле, в висках, в кончиках пальцев. Он чувствовал, как холодный пот выступает на спине, как бинты на груди становятся влажными, как его собственный запах — вишня и горький шоколад — начинает пробиваться сквозь блокаторы, потому что страх сделал его слабым. Он спрашивает. Он хочет знать. Что мне сказать? Что мне делать? Сынмин смотрел на него, и в его глазах не было подозрения — только искреннее, почти детское любопытство. Он ждал ответа. Простого, понятного, человеческого. — Удочерил? — спросил он. Минхо смотрел на него, и в голове крутились мысли — хаотичные, панические, отчаянные. Скажи да. Скажи, что удочерил. Скажи, что ребёнок не твой. Скажи что угодно, только не правду. Он медленно кивнул. Кивок вышел неуверенным, почти незаметным. Но Сынмин заметил. Он замечал всё. — Да, — сказал Минхо, и его голос дрожал, хотя он изо всех сил старался говорить ровно. — Удочерил. Сынмин смотрел на него несколько секунд. Потом кивнул — медленно, как будто обдумывая услышанное. — Это объясняет, почему ты один, — сказал он. — Почему нет матери. Почему ты сам растишь дочь. Минхо опустил глаза. Он чувствовал себя грязным. Лживым. Мерзким. Сынмин сидел напротив и говорил ему то, от чего у Минхо разрывалось сердце, а он врал ему в лицо. Врал о том, кто он. Врал о том, откуда у него ребёнок. — Ты смелый, — сказал Сынмин. — В одиночку растить ребёнка — это... непросто. Минхо поднял глаза. Альфа смотрел на него с чем-то, похожим на уважение. Или на восхищение. Минхо не мог разобрать — в голове шумело, сердце колотилось, и он чувствовал, как его тело начинает дрожать крупной, неконтролируемой дрожью. — Я справляюсь, — сказал он. — Я вижу, — ответил Сынмин. — Но если тебе когда-нибудь понадобится помощь... ты знаешь, где меня найти. Минхо сглотнул. Помощь. Ты предлагаешь мне помощь, а сам не знаешь, что эта девочка — твоя дочь. Что она каждое утро смотрит на меня твоими глазами. Что я люблю её больше жизни, но иногда боюсь, что ты заберёшь её у меня. — Спасибо, — сказал он. — Но я справлюсь. Сынмин кивнул, взял бокал с вином и сделал ещё один глоток. Его лицо снова стало спокойным, непроницаемым, и Минхо не мог понять, о чём он думает. Верит ли он в историю про удочерение? Чувствует ли ложь? Догадывается ли о чём-то? Они сидели в тишине, нарушаемой только тихой музыкой и дыханием друг друга. Свеча горела, пламя колыхалось, и тени плясали на белой скатерти, на бокалах, на пальцах, которые лежали на столе и не находили покоя. Минхо взял вилку и начал есть пасту. Она была холодной. Сыр застыл, спагетти слиплись, соус превратился в тягучую массу. Но он жевал, проглатывал, делал вид, что всё нормально. --- Минхо выпил только один бокал вина. Он не любил алкоголь — после рождения Мины он почти не пил, боясь, что в любой момент может понадобиться трезвая голова и быстрые ноги. Сегодня он сделал несколько глотков из вежливости, когда Сынмин поднял свой бокал и сказал короткое «за знакомство». Вино было терпким, тёмным, с горьковатым послевкусием, которое оставалось на языке долго после того, как Минхо поставил бокал на стол. Он чувствовал, как алкоголь слегка кружит голову — не сильно, самую малость, но достаточно, чтобы границы между правильным и неправильным стали чуть более размытыми. Достаточно, чтобы язык стал чуть более свободным. Достаточно, чтобы Сынмин в свете свечей выглядел ещё более красивым, чем обычно. Альфа допивал свой второй бокал. Или третий — Минхо сбился со счёта. Сынмин пил медленно, смакуя, и его щёки чуть порозовели — единственный признак того, что алкоголь начал действовать. В остальном он был собран, спокоен, непроницаем. Они ели в тишине. Паста давно остыла, стейк Сынмина почти закончился, и на тарелке остался только маленький кусочек мяса и несколько веточек овощей-гриль. Минхо ковырял вилкой в тарелке, не чувствуя вкуса, не чувствуя голода. Он просто делал вид, что ест, потому что иначе нужно было бы говорить. А говорить он не хотел. Сынмин отодвинул тарелку, взял салфетку, промокнул губы — аккуратно, почти по-женски, — и откинулся на спинку стула. Его поза была расслабленной, но Минхо знал, что это не так. Он чувствовал напряжение, которое висело в воздухе, тяжёлое, почти осязаемое. — У меня скоро гон, — сказал Сынмин. Резко. Коротко. Как удар. Минхо поперхнулся. Вино, которое он только что отпил, пошло не в то горло, и он закашлялся — громко, надрывно, прикрывая рот салфеткой. Глаза защипало, на глазах выступили слёзы, и он чувствовал, как его щёки заливаются краской — от кашля, от неожиданности, от того, что Сынмин сказал. Гон. У Сынмина скоро гон. Минхо знал, что такое гон у альф. Он помнил его по той ночи три года назад — как Сынмин дрожал, как его глаза становились тёмными, почти чёрными, как его запах становился тяжелее, как он терял контроль, которого так много лишился. — Ты в порядке? — спросил Сынмин, подавая ему стакан воды. Минхо кивнул, вытер губы салфеткой, сделал глоток воды. Вода была холодной, почти ледяной, и она обожгла горло, возвращая его в реальность. — Я хочу провести его с тобой, — сказал Сынмин. Минхо замер. Бокал в его руке дрогнул, вино плеснулось о стенки, оставляя тёмные следы на прозрачном стекле. Он смотрел на Сынмина, и в голове крутились мысли — хаотичные, панические, неверящие. Что он сказал? Провести гон со мной? Со мной? С бетой? Это безумие. — Я буду за тобой ухаживать, — продолжил Сынмин, и его голос стал тише, почти шёпотом. — Чтобы ты доверял мне. Минхо смотрел на него, не мигая. Ухаживать. Он сказал «ухаживать». Не «переспать», не «провести ночь», не «использовать тебя во время гона». Ухаживать. Как за тем, кто дорог. Как за тем, кто важен. — Что? — вырвалось у Минхо. Голос его был хриплым, чужим. Он не узнавал себя. Не узнавал этот тон, эту дрожь, это почти детское недоумение. Сынмин наклонился вперёд, положил локти на стол, и его лицо оказалось ближе — на расстоянии вытянутой руки. Минхо видел каждую ресницу, каждый блик в тёмных глазах, каждую трещинку на бледных губах. — Я сказал, что хочу провести гон с тобой, — повторил Сынмин. Медленно. Чётко. Как будто хотел, чтобы каждое слово отпечаталось в сознании Минхо. — Я хочу, чтобы ты был рядом. Чтобы ты помог мне. Чтобы ты... Он замолчал, подбирая слова. — Чтобы ты был моим. Минхо перестал дышать. Тишина повисла между ними, тяжёлая, почти непереносимая. Свеча горела, саксофон играл, где-то внизу звякнула посуда. Но Минхо ничего не слышал. Он слышал только стук собственного сердца — громкий, оглушительный, панический. Он хочет, чтобы я был его. Во время гона. Когда альфы теряют контроль. Когда они не отвечают за свои действия. Когда они могут... — Ты бета, — сказал Сынмин, и в его голосе появилась та самая сталь, которую Минхо слышал на переговорах. — Ты не чувствуешь мой запах так, как чувствуют омеги. Ты не поддаёшься инстинктам. Ты... безопасен. Безопасен. Минхо проглотил комок в горле. Сынмин называл его безопасным, а сам не знал, что сидит напротив омеги, который каждую ночь просыпается от того, что ему снится его запах. Который два дня назад кричал в подушку его имя, пытаясь унять течку. Который носит под сердцем тайну, способную разрушить всё. — Я не... — начал Минхо и замолчал. Он не знал, что сказать. Не знал, как отказаться, не выдав себя. Не знал, как согласиться, не сойдя с ума. — Я не могу, — сказал он наконец. — Это... это неправильно. — Почему? — спросил Сынмин. — Потому что я твой работодатель? Потому что мы знакомы три недели? Потому что ты боишься? — Да, — выдохнул Минхо. — Всё это. Сынмин смотрел на него несколько секунд. Потом его губы дрогнули в лёгкой, почти грустной улыбке. — У тебя есть время подумать, — сказал Сынмин. — Гон будет через две недели. Минхо кивнул, не доверяя своему голосу. Он взял бокал с вином, поднёс к губам и сделал большой глоток — почти залпом. Вино обожгло горло, ударило в голову, и на секунду мысли стали менее чёткими, менее болезненными. Две недели. У него было две недели, чтобы решить. Согласиться — и провести с Сынмином его гон, зная, что его собственное тело может не выдержать. Что течка может прийти снова. Что Сынмин может почувствовать её. Что он может узнать правду. Отказаться — и потерять его. Потому что после такого предложения уже нельзя будет сделать вид, что ничего не было. Нельзя будет сидеть в машине, чувствуя его взгляд, и притворяться, что между ними ничего нет. Минхо поставил бокал на стол. — Я подумаю, — сказал он. Сынмин кивнул, и в его глазах зажглись те самые тёплые искры, которые Минхо видел в машине. — Хорошо, — сказал он. — Я буду ждать. Они сидели в тишине, и свеча догорала, и саксофон играл о чём-то грустном, и Минхо чувствовал, как его жизнь меняется прямо сейчас, в этом дорогом ресторане, напротив альфы, который не знал о нём ничего. И который хотел узнать всё. Даже то, что Минхо не мог ему рассказать.