Поцелуй меня, Ким Сынмин

Глава 8. Сынмин налил Минхо второй бокал вина. Минхо смотрел, как тёмно-рубиновая жидкость наполняет прозрачный стеклянный бокал, как пузырьки воздуха поднимаются к поверхности, как свет свечи преломляется в гранях стекла, отбрасывая на скатерть маленькие радужные блики. Он не просил. Он не хотел. Но Сынмин налил — легко, естественно, как будто это было само собой разумеющимся. — Пей, — сказал альфа. — Расслабься. Ты слишком напряжён. Минхо взял бокал, поднёс к губам, сделал маленький глоток. Вино было таким же терпким, как и в первый раз, но теперь он чувствовал в нём новые ноты — вишню, дуб, что-то дымное, что оставалось на языке долгим, тягучим послевкусием. Он поставил бокал на стол и больше не притрагивался. А Сынмин пил. Четвёртый бокал. Или пятый — Минхо сбился со счёта. Альфа пил быстро, почти жадно, как будто хотел утолить не жажду, а что-то другое — что-то, что сидело глубоко внутри и не давало покоя. На столе стояла вторая открытая бутылка. Минхо помнил, как закончилась первая. Сынмин допил свой бокал, посмотрел на пустую бутылку, потом поднял руку, подзывая официанта. Тот подошёл бесшумно, как призрак, и Сынмин сказал коротко: «Ещё одну». Не спросил Минхо. Не предложил выбрать. Просто заказал. Официант принёс вторую бутылку — такую же тёмную, с такой же французской этикеткой — и открыл её с тем же почтительным поклоном. Сынмин кивнул, и официант исчез, растворился в полумраке ресторана. Сынмин пил. Минхо смотрел на него и чувствовал, как внутри него растёт тревога. Альфа менялся прямо на глазах. Его движения, обычно точные, выверенные, контролируемые, становились более плавными, более медленными, более... расслабленными. Его поза — нога на ногу, рука на подлокотнике — оставалась прежней, но в ней появилась какая-то небрежность, которой Минхо раньше не замечал. Альфа пьянел. Это началось незаметно. Сначала Сынмин просто стал говорить медленнее. Слова тянулись, паузы между ними удлинялись, и Минхо ловил себя на том, что ждёт окончания фразы, как ждут финала музыкальной пьесы. Потом изменился взгляд. Тёмные глаза альфы, всегда такие глубокие, такие пронзительные, стали... мягче. В них исчезла та сталь, которая была там всегда, и появилось что-то другое — что-то тёплое, почти уязвимое. Сынмин смотрел на Минхо так, будто видел его впервые. Или будто хотел запомнить каждую черту. — У тебя красивые глаза, — сказал он вдруг. Минхо замер. — Знаешь? — продолжил Сынмин, и его голос стал ниже, почти бархатистым. — Я заметил это в первый день. В кабинете твоего директора. Ты сидел на диване, такой... напряжённый. А я смотрел на твои глаза и думал: «Где я их видел?» Минхо сглотнул. — Наверное, у меня просто обычные глаза, — сказал он, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Нет, — ответил Сынмин. — В них нет ничего обычного. Он налил себе пятый бокал. Вино плеснулось через край, несколько капель упало на белую скатерть, оставляя тёмные, почти чёрные пятна. Сынмин не заметил. Или не обратил внимания. Он поднёс бокал к губам, сделал большой глоток, и его кадык дёрнулся, когда он проглотил. Минхо смотрел на это движение и чувствовал, как внутри него поднимается что-то тёплое, опасное. — Ты мне нравишься, Минхо, — сказал Сынмин, и его язык начал заплетаться. Слова сливались, гласные растягивались, и в голосе появилась та хрипотца, которая заставляла Минхо забывать, как дышать. — Ты даже не представляешь, как сильно. Минхо молчал. Он не знал, что ответить. Не знал, как реагировать на этот пьяный, почти детский шёпот. — Ты не такой, как все, — продолжал Сынмин. — Ты не лебезишь. Не пытаешься мне понравиться. Не смотришь на меня как на кошелёк или на... или на альфу, который может решить твои проблемы. Он поставил бокал на стол, но рука его дрогнула, и вино расплескалось, залив край скатерти. Сынмин выругался — тихо, почти неслышно, — и вытер лоб тыльной стороной ладони. — Ты просто... делаешь свою работу. Хорошо. Профессионально. А потом уходишь. И я остаюсь один. И думаю о тебе. Минхо чувствовал, как его щёки заливаются краской. Как сердце колотится где-то в горле. Как пальцы под столом сжимаются в кулак, чтобы не дрожать. — Ты пьян, — сказал он. — Тебе нужно меньше пить. Сынмин усмехнулся — не той холодной, дежурной усмешкой, а настоящей, почти детской. — Знаю, — сказал он. — Но мне нужно... мне нужно расслабиться. Я не умею расслабляться. Только так. Он провёл рукой по лицу — тем же движением, что и тогда, в переговорной, когда Минхо впервые увидел трещину в его маске. Но сейчас это движение было более небрежным, более пьяным, более... человеческим. — Ты не представляешь, как тяжело быть альфой, — сказал он. — Всегда контролировать. Всегда быть сильным. Всегда... всегда на виду. Минхо смотрел на него, и внутри него что-то переворачивалось. Он знал, что такое быть не тем, кем тебя видят. Знать, что такое скрывать свою истинную природу. Знать, что такое носить маску каждый день, каждую минуту, каждую секунду. — Ты можешь быть собой, — сказал он тихо. — Со мной. Сынмин поднял на него глаза. В его взгляде — тёмном, глубоком, слегка затуманенном алкоголем — было что-то такое, от чего у Минхо перехватывало дыхание. — Могу? — спросил он. — Можешь, — ответил Минхо. Сынмин смотрел на него несколько секунд. Потом его рука — та, что лежала на столе — медленно скользнула вперёд, через скатерть, через пятна от вина, через блики свечи, и накрыла пальцы Минхо. Тёплая. Горячая. Чуть влажная от пота. Минхо замер. Он чувствовал каждую линию, каждый завиток на пальцах альфы. Чувствовал, как большой палец гладит тыльную сторону его ладони — медленно, нежно, почти интимно. Чувствовал, как его собственное тело откликается на это прикосновение — дрожью, жаром, пульсацией где-то внизу живота. — Ты очень красивый, Минхо, — сказал Сынмин. — Ты знаешь это? Минхо покачал головой. — Нет, — сказал он. — Я не знаю. — А я знаю, — ответил Сынмин. — Я знаю, потому что смотрю на тебя каждый день. И каждый день вижу что-то новое. Его пальцы сжали руку Минхо — не сильно, но твёрдо. Как будто он боялся, что Минхо исчезнет. Как будто он хотел удержать его здесь, в этом ресторане, в этом моменте. — Твои глаза, — продолжил Сынмин. — Твои губы. Твои руки. Твоя шея, когда ты поворачиваешь голову, и воротник рубашки открывает кожу... Он замолчал, и его взгляд опустился — на шею Минхо, закрытую высоким воротником. — Я хочу поцеловать тебя, — сказал он. — Прямо сейчас. Минхо перестал дышать. Сердце колотилось где-то в горле, в висках, в кончиках пальцев. Он чувствовал, как его тело — истощённое, ослабленное течкой — откликается на слова альфы, как жар поднимается от живота к груди, как становится трудно сидеть на месте. — Ты пьян, — повторил он, но голос его дрожал. — Ты не понимаешь, что говоришь. — Понимаю, — ответил Сынмин. — Я всегда понимаю, что говорю. Даже когда пьян. Может быть, даже лучше, чем когда трезв. Он наклонился вперёд, и его лицо оказалось совсем близко. Минхо чувствовал запах вина — терпкий, сладковатый, смешанный с его собственным запахом, замёрзшей корой и сухим снегом. Чувствовал тепло его дыхания. Чувствовал, как его пальцы всё ещё сжимают его руку. — Я хочу, чтобы ты был рядом, когда у меня будет гон, — сказал Сынмин. — Не только потому, что ты бета. А потому, что ты... ты. Потому что я доверяю тебе. Потому что ты единственный, кто не пытается мной манипулировать. Минхо смотрел на пальцы Сынмина. Они лежали на столе — длинные, тонкие, с аккуратными ногтями, которые блестели в свете свечи. Один из них — указательный — медленно, почти невесомо скользил по белой скатерти, вычерчивая невидимые узоры. Минхо следил за этим движением, загипнотизированный, чувствуя, как его сердце бьётся где-то в горле. А потом этот палец оторвался от скатерти. Медленно. Плавно. Как во сне. Сынмин поднёс руку к лицу Минхо. Минхо не двинулся. Не отодвинулся. Не отвел взгляд. Он сидел, окаменев, чувствуя, как его тело перестаёт слушаться, как мышцы каменеют, как дыхание перехватывает. Пальцы Сынмина коснулись его губ. Лёгкое прикосновение — почти невесомое. Кончик указательного пальца провёл по нижней губе Минхо — от уголка к центру, медленно, как будто изучая текстуру, форму, температуру. Кожа Сынмина была горячей — горячее, чем должна быть кожа человека, который выпил столько вина. Горячее, чем воздух в ресторане. Горячее, чем пламя свечи. Минхо чувствовал этот жар каждой клеткой. Он смотрел в глаза альфы. Тёмные, глубокие, с расширенными зрачками, которые поглощали свет свечи, превращая его во что-то тёмное, почти бездонное. В них не было той холодной оценки, что в первую встречу. Не было профессионального интереса, как во время переговоров. Не было даже той теплоты, которую Минхо видел в машине. Там было что-то другое. Голод. — Четыре недели, — сказал Сынмин. Голос его был низким, почти шёпотом. Хриплым — от вина, от напряжения, от того, что он больше не мог держать в себе то, что копилось всё это время. — Четыре недели я смотрю на эти губы. Его палец всё ещё касался нижней губы Минхо. Не давил. Не настаивал. Просто лежал, чувствуя, как дрожит кожа под ним. — Каждый день. Каждую встречу. Каждый раз, когда ты переводишь, я смотрю на то, как движутся твои губы. Как ты произносишь французские слова. Как ты кусаешь нижнюю губу, когда думаешь, что никто не видит. Минхо сглотнул. Он хотел что-то сказать. Хотел отодвинуться. Хотел остановить то, что должно было случиться. Но его тело не слушалось. Оно было здесь — прямо здесь, в этом моменте, в этом прикосновении, в этом взгляде. Сынмин наклонился ближе. Медленно. Так медленно, что Минхо чувствовал каждую секунду, каждое движение, каждый миллиметр приближения. Сначала он почувствовал его дыхание — тёплое, с запахом вина и чего-то ещё, того самого, замёрзшей коры и сухого снега. Потом — тепло его лица, которое почти касалось его щеки. Потом — лёгкое давление на губы. Сынмин поцеловал его. Прикосновение было невесомым — губы альфы едва касались губ Минхо, пробуя, спрашивая, проверяя. Это не было требованием. Не было приказом. Это было... вопросом. Минхо замер. Время остановилось. Свеча догорела, и пламя исчезло, оставив после себя тонкую струйку дыма, которая поднималась к потолку, извиваясь, как змея. В ресторане стало темнее — только тусклый свет от бра на стенах и далёких ламп где-то внизу. Тени стали гуще, воздух — плотнее. Минхо сидел неподвижно, чувствуя губы Сынмина на своих губах. Чувствуя, как его сердце колотится где-то в горле, как пальцы под столом вцепились в скатерть, как по спине бегут мурашки. Сынмин отстранился на миллиметр. — Пожалуйста, — выдохнул он в губы Минхо. Голос его дрожал. Впервые за всё время, что Минхо знал его, голос Ким Сынмина дрожал. — Ответь мне. И он снова поцеловал Минхо. На этот раз иначе. Глубже. Увереннее. Губы альфы прижались к губам Минхо с такой нежностью, с такой осторожностью, с таким отчаянием, что у Минхо перехватило дыхание. Сынмин целовал его медленно — так медленно, как будто хотел запомнить каждое движение, каждый вкус, каждый звук. Минхо закрыл глаза. И ответил. Сначала робко — только лёгкое движение губ, только короткое касание. Потом смелее — он приоткрыл рот, чувствуя, как язык Сынмина касается его нижней губы, как вино на их губах смешивается, становясь чем-то новым, сладким, пьянящим. Сынмин застонал — тихо, почти неслышно, — и его рука скользнула с губ Минхо на затылок, пальцы запутались в волосах, притягивая его ближе. Не сильно — мягко, почти невесомо, как будто он боялся сломать то, что только начало рождаться. Минхо чувствовал его запах — сейчас, в этом поцелуе, он был везде. Замёрзшая кора, сухой снег, лайм. И под ними — что-то ещё, что-то глубокое, животное, что заставляло его омежью сущность просыпаться и тянуться. Тело не слушалось. Оно отвечало на поцелуй — жадно, отчаянно, как будто три года одиночества, три года подавления, три года страха вырвались наружу и требовали выхода. Сынмин отстранился первым. Он тяжело дышал — его грудь вздымалась, щёки горели, глаза — тёмные, блестящие — смотрели на Минхо с чем-то, похожим на благоговение. Минхо открыл глаза. Он смотрел на Сынмина — на его раскрасневшееся лицо, на растрёпанные волосы, на блестящие от поцелуя губы — и чувствовал, как внутри него всё переворачивается. Поцелуй всё ещё горел на его губах. Минхо сидел на своём стуле, чувствуя, как его тело медленно, но верно начинает выходить из-под контроля. Сначала он подумал, что это просто реакция на алкоголь — вино ударило в голову, расслабило мышцы, заставило сердце биться быстрее. Но потом жар спустился ниже. Гораздо ниже. Он почувствовал это, когда Сынмин отстранился после поцелуя — как что-то тёплое, тягучее начало растекаться внизу живота, как расплавленный мёд. Сначала это было едва заметно, почти незаметно, и Минхо подумал, что ему показалось. Но когда он попытался встать, чтобы уйти, тело сказало ему правду. Между ног становилось мокро. Горячо. Влажно. Липко. Минхо замер, не поднимаясь со стула, чувствуя, как его бельё намокает от естественной смазки, которую его омежье тело вырабатывало в ответ на близость альфы. Блокаторы, которые он принял утром, всё ещё работали — они держали запах, не давая ему вырваться наружу. Но они не могли остановить физическую реакцию. Никогда не могли. Он сидел, сжимая край стула, и чувствовал, как его член пульсирует в такт сердцу, как низ живота наполняется тянущим, болезненным теплом. Течка отступила два дня назад, но тело помнило. Оно помнило запах альфы. Помнило его прикосновения. Помнило, как три года назад этот же самый альфа входил в него, и Минхо кричал от удовольствия. ткань белья, как становится трудно сидеть на месте, как каждое движение бёдер отзывается пульсацией. Он сжал ноги вместе, пытаясь скрыть то, что происходило с его телом. Пытаясь унять дрожь, которая сотрясала его изнутри. Сынмин сидел напротив и смотрел на него. Его глаза — тёмные, блестящие от вина и желания — скользили по лицу Минхо, по его шее, по губам, которые всё ещё хранили тепло поцелуя. Он не знал, что происходит с Минхо. Не чувствовал его запаха. Не видел, как его бёдра сжимаются под столом. Он просто смотрел — и ждал. — Мне... — Минхо сглотнул, чувствуя, как горло пересыхает. — Мне надо идти. Он встал. Ноги дрожали, и он понадеялся, что Сынмин не заметит. Портфель в руке казался тяжёлым, как камень. Он сделал шаг к выходу — один, второй, — чувствуя, как влажность между ног становится почти невыносимой. — Нет, — сказал Сынмин. Голос его был твёрдым, но в нём не было приказа. Была просьба. — Мой водитель отвезёт. Не уходи. Минхо остановился. Он стоял спиной к Сынмину, чувствуя, как его сердце колотится где-то в горле. Влажность между ног стала такой сильной, что он боялся, что следы могут остаться на ткани брюк. Он сжал ягодицы, пытаясь остановить то, что нельзя было остановить. — Я сам доберусь, — сказал он, не оборачиваясь. Голос его дрожал. Сынмин поднялся. Минхо услышал, как скрипнул стул, как ткань его костюма зашуршала, когда он встал. Потом — шаги. Медленные, чуть неуверенные — алкоголь давал о себе знать. — Ли Минхо, — сказал Сынмин. Минхо обернулся. Альфа стоял у стола, одной рукой опираясь на спинку стула. Его лицо было раскрасневшимся, волосы растрёпанными, глаза — тёмными, почти чёрными. Он чуть пошатнулся, когда выпрямился, и поднял руку, ладонью вперёд — жест, который говорил: «я в порядке, не волнуйся». Но Минхо видел, что это не так. Сынмин был пьян. Не так, чтобы потерять сознание, но достаточно, чтобы его тело перестало слушаться. Достаточно, чтобы его язык стал свободнее. Достаточно, чтобы его глаза говорили то, что он никогда не сказал бы трезвым. Альфа сделал шаг вперёд. Потом второй. Он пошёл к выходу, и Минхо — сам не зная зачем — пошёл за ним. На шаг сзади. Достаточно близко, чтобы чувствовать его запах — замёрзшую кору, сухой снег, лайм, смешанные с запахом вина и чего-то ещё, глубокого, животного. Достаточно далеко, чтобы не касаться. Но достаточно близко, чтобы видеть, как его плечи напряжены. Как его руки сжаты в кулаки. Как его походка — обычно такая уверенная, такая плавная — сейчас стала чуть неуверенной, чуть разболтанной. Они шли через зал ресторана. Мимо столиков, за которыми сидели редкие посетители. Мимо официантов, которые провожали их почтительными взглядами. Мимо барной стойки, где поблёскивали бутылки в подсветке. Минхо чувствовал, как его тело пульсирует в такт шагам. Каждый шаг отзывался между ног. Каждый вздох — дрожью в животе. Он сжимал портфель так сильно, что побелели костяшки, и молился, чтобы никто не заметил, что происходит с ним под тканью брюк. Водитель ждал у машины. Он открыл заднюю дверь, и Сынмин — даже в таком состоянии — жестом пригласил Минхо сесть первым. Минхо покачал головой. — Садитесь, — сказал он, переходя на официальное «вы», чтобы сохранить дистанцию. — Я сяду спереди. — Нет, — ответил Сынмин. Голос его был твёрдым, но в глазах мелькнуло что-то, похожее на обиду. — Садись со мной. Минхо смотрел на него несколько секунд. Потом кивнул и сел на заднее сиденье. Он отодвинулся к противоположной двери — так далеко, как только мог. Портфель поставил на колени, сжал его, как щит. Ноги скрестил, чтобы скрыть влажное пятно, которое, наверное, уже проступило на ткани брюк. Сынмин сел рядом. Дверь закрылась. В салоне снова пахло кожей, дорогим парфюмом и альфой. Но теперь к этому запаху примешивалось что-то ещё — возбуждение. Сладкое, тяжёлое, почти осязаемое. — Ты дрожишь, — сказал Сынмин. Минхо повернул голову. Альфа сидел, откинувшись на спинку, и смотрел на него. В темноте салона его глаза казались ещё темнее, ещё глубже. Он был близко — слишком близко. Минхо чувствовал тепло его тела, слышал его дыхание, видел, как его грудь вздымается под чёрной рубашкой. — Холодно, — сказал Минхо. Сынмин смотрел на него несколько секунд. Потом его рука — та самая, которая касалась губ Минхо в ресторане, — медленно поднялась и легла на его плечо. — Я согрею, — сказал он. Минхо замер. Он чувствовал ладонь Сынмина через ткань пиджака, через рубашку. Горячую. Тяжёлую. Опасную. Он сжал бёдра, чувствуя, как пульсация становится почти болезненной. Его член, твёрдый и горячий, упирался в ткань брюк, и каждое движение машины, каждая кочка, каждый поворот отзывались дрожью во всём теле. Минхо закрыл глаза. Не сейчас, — молил он. — Пожалуйста, не сейчас. Но тело не слушалось. Оно отвечало на прикосновение альфы, как цветок отвечает на солнце. Оно раскрывалось, тянулось, требовало. Машина ехала в темноте, увозя их в ночь. А Минхо сидел, сжав портфель на коленях, и чувствовал, как его мир рушится. Машина ехала плавно, почти бесшумно. За тонированными стёклами проплывали огни города — сначала знакомые, те, что Минхо видел каждый день по дороге на работу и с работы, а потом другие. Чужие. Незнакомые. Минхо смотрел в окно, пытаясь понять, где они находятся. Улицы становились шире, фонари — реже, дома — выше и дороже. Исчезли маленькие магазинчики и закусочные, исчезли старые деревья и припаркованные во дворах потрёпанные машины. Всё это сменилось коваными заборами, высокими воротами и идеально подстриженными кустами, которые росли вдоль дороги. Они ехали по незнакомому маршруту. Минхо почувствовал, как его сердце пропустило удар, потом забилось чаще. Он повернул голову к Сынмину, но альфа смотрел в окно — на проплывающие огни, на тёмные силуэты домов, на ночное небо, в котором не было видно звёзд из-за городского освещения. — Мы куда? — спросил Минхо. Голос его был тихим, почти шёпотом. Вопрос прозвучал не как протест — как констатация факта. Он уже знал ответ. Чувствовал его кожей, нутром, каждой клеткой своего тела, которое всё ещё пульсировало после поцелуя. Сынмин не обернулся. Он продолжал смотреть в окно, и его профиль на фоне тёмного стекла был резким, почти графичным — высокий лоб, прямой нос, чёткая линия подбородка. Тени от уличных фонарей ложились на его лицо полосами, делая его похожим на гравюру. Но Минхо заметил, как напряжены его плечи, как пальцы левой руки сжимают подлокотник, как его дыхание стало глубже, чем обычно. — Ко мне домой, — сказал Сынмин. Спокойно. Ровно. Как будто это было само собой разумеющимся. Как будто он не приглашал своего переводчика к себе посреди ночи, а обсуждал погоду или контракты. Минхо смотрел на него, чувствуя, как внутри всё переворачивается. Он открыл рот, чтобы сказать что-то — отказаться, попросить остановить машину, сказать, что это неправильно, что он не может, что у него дома дочь, что утром нужно в садик, что он не имеет права, что он не должен, что он... — Ли Минхо, — перебил Сынмин. Минхо замолчал. Альфа повернул голову и посмотрел на него. В темноте салона его глаза казались чёрными — бездонными, глубокими, как колодец, в который Минхо боялся упасть. Но в них не было приказа. Не было требования. Не было той стали, которой Сынмин обычно добивался своего. Там была просьба. — Проведите эту ночь со мной, — сказал он. — Пожалуйста. Минхо перестал дышать. Минхо сглотнул. — Я не могу, — сказал он. — У меня есть дочь. Я должен быть дома. — Я отвезу тебя рано утром, — ответил Сынмин. — Твоя дочь с бабушкой. Она не узнает. Минхо смотрел на него, чувствуя, как его сопротивление тает. Он знает, что Мина с бабушкой. Он запомнил. Он слушал. — Пожалуйста, — повторил Сынмин. — Одна ночь. Если ты захочешь уйти — уйдёшь. Я не буду держать. Минхо закрыл глаза. Он чувствовал, как машина поворачивает, как колёса мягко заезжают на какую-то поверхность — наверное, подъездную дорожку к частному дому. Чувствовал, как замедляется ход, как мотор стихает. Чувствовал запах Сынмина — такой близкий, такой родной, такой опасный. Машина остановилась. Минхо услышал, как гравий хрустит под колёсами, как мотор замолкает, и тишина наваливается на салон — тяжёлая, почти осязаемая. Он поднял глаза от своих рук, которые всё ещё сжимали портфель на коленях, и посмотрел в окно. Дом был большим. Двухэтажным. Тёмным. С высокими окнами, в которых не горел свет, и коваными воротами, которые уже закрылись за ними, отрезая от внешнего мира. Фасад из тёмного камня, колонны у входа, широкие ступени, ведущие к массивной деревянной двери. Вокруг — тишина, только ветер шевелит ветки старых деревьев, которые растут вдоль ограды. Минхо смотрел на этот дом и чувствовал, как его сердце колотится где-то в горле. Дом Сынмина. Место, где альфа живёт. Где спит. Где, наверное, никогда не было посторонних. — Выходи, — сказал Сынмин. Голос его был тихим, почти шёпотом. Он уже открыл дверь и стоял на улице, протягивая Минхо руку. Минхо посмотрел на эту руку — длинные пальцы, тонкие запястья, бледная кожа в свете уличных фонарей. Рука, которая касалась его губ в ресторане. Рука, которая гладила его плечо в машине. Рука, которая сейчас дрожала — едва заметно, но Минхо видел. Он не взял её. Вышел сам. Портфель оставил в машине — водитель кивнул, давая понять, что присмотрит. Холодный ночной воздух ударил в лицо, и Минхо вдохнул его полной грудью, пытаясь успокоить сердце. Но сердце не слушалось. Оно колотилось так сильно, что, казалось, его удары слышны во всём квартале. Они подошли к двери. Минхо даже не заметил, как Сынмин позвонил — дверь открылась сама. На пороге стоял мужчина в строгом костюме — прислуга, как понял Минхо, — с бесстрастным лицом и лёгким поклоном. Он пропустил их внутрь, закрыл дверь и исчез в полумраке коридора. Минхо шагнул за порог. И его начало трясти. Не дрожь — крупная, неконтролируемая тряска, которая сотрясала всё тело, от плеч до коленей. Он не мог это остановить. Не мог спрятать. Не мог сделать вид, что с ним всё в порядке. Потому что с ним не было всё в порядке. В доме было тихо. Тихо так, что Минхо слышал собственное дыхание — частое, поверхностное, почти паническое. И дыхание Сынмина — глубокое, ровное, но почему-то тоже частое. Минхо не успел рассмотреть дом. Не успел заметить, как выглядят стены, что на полу, куда ведут лестницы. Его зрение сузилось до одной точки — до Сынмина, который стоял перед ним, такой близкий, такой тёплый, такой опасный. Альфа шагнул вперёд. И прижался к нему. Губы Сынмина нашли губы Минхо — не медленно, как в ресторане, а жадно, почти отчаянно. Этот поцелуй был другим. В нём не было вопроса. В нём было требование. Мольба. Голод. Минхо ответил. Он не мог не ответить. Его тело знало, что делать, даже когда разум кричал «остановись». Руки сами поднялись к плечам Сынмина, пальцы вцепились в ткань чёрной рубашки, притягивая его ближе. Рот открылся, впуская язык альфы, и Минхо застонал — тихо, сдавленно, чувствуя, как этот звук вибрирует где-то в груди. Сынмин стянул с него пиджак. Пуговицы не расстёгивали — просто стянул, резким движением, и ткань упала на пол. Минхо слышал, как она шлёпнулась о паркет, но не видел — глаза были закрыты, мир сузился до губ Сынмина, до его языка, до его дыхания. Потом руки альфы скользнули ниже. Подхватили его под бёдра. Минхо почувствовал, как его приподнимают — легко, почти невесомо, как будто он ничего не весит. Он открыл глаза и увидел лицо Сынмина — близко, очень близко. Раскрасневшееся, с блестящими от поцелуя губами, с тёмными, расширенными зрачками. Альфа пошёл к лестнице. Нес его на руках. Минхо чувствовал, как руки Сынмина сжимают его бёдра — сильно, почти до боли. Чувствовал, как его собственные ноги обвивают талию альфы, как тело прижимается к чужому телу, как жар между ними становится почти невыносимым. Сынмин был худым. Но он нёс Минхо. Нёс легко, как будто не чувствуя веса. Как будто Минхо был пушинкой, а не взрослым мужчиной с широкими бёдрами и накаченными ногами. — Поставь меня, — сказал Минхо. Голос его дрожал. — Я тяжёлый. Сынмин остановился на середине лестницы. Посмотрел на него сверху вниз — Минхо был выше на несколько сантиметров, но сейчас, в руках альфы, чувствовал себя маленьким, почти ребёнком. — Ты не тяжёлый, — сказал Сынмин. — Ты идеальный. И пошёл дальше. Сынмин нёс его по тёмному коридору второго этажа. Минхо не видел ничего — только силуэты мебели, только слабый лунный свет, который пробивался сквозь неплотно задернутые шторы, только очертания дверей, мимо которых они проходили. В доме было тихо — так тихо, что Минхо слышал каждый шаг альфы, каждое его дыхание, каждый удар своего сердца, который колотился где-то в горле. Он чувствовал под своими ногами гладкий холодный паркет, когда Сынмин нёс его, чувствовал, как напряжены мышцы альфы под его бёдрами, как его пальцы впиваются в кожу, оставляя следы. Они вошли в комнату. Тёмную. Большую. Минхо не успел разглядеть детали — только огромную кровать в центре, только высокие окна, в которые едва пробивался свет луны, только тени, которые плясали на стенах, как живые. Сынмин не включил свет. Он пошёл вглубь комнаты, туда, где стояла кровать, и осторожно, почти невесомо, опустил Минхо на прохладную простыню. Тело Минхо коснулось ткани, и он вздрогнул — от контраста между горячей кожей и холодной простынёй, от напряжения, которое наконец начало отпускать, от того, что он был здесь, в спальне Сынмина, на его кровати. Альфа отстранился. Минхо слышал, как он дышит — тяжело, прерывисто. Слышал шорох ткани — Сынмин начал раздеваться. Сначала рубашка — пуговицы расстёгивались одна за другой, и Минхо слышал, как ткань скользит по коже, как падает на пол. Потом брюки — звон ремня, шуршание молнии, тяжёлый вздох, когда альфа освободился от одежды. Минхо лежал, не двигаясь, чувствуя, как его тело пульсирует в темноте. Он не видел Сынмина — только силуэт, тёмный, высокий, который нависал над ним, как гора. Но он чувствовал его. Каждый мускул. Каждое движение. Каждый вздох. Кровать прогнулась под весом альфы. Сынмин опустился рядом, и его руки — горячие, дрожащие — коснулись тела Минхо. Сначала брюк — пальцы скользнули к ремню, расстегнули пряжку, потянули ткань вниз. Минхо приподнял бёдра, помогая, и брюки скользнули по ногам, упали на пол, оставляя его в одних боксерах и рубашке. Потом Сынмин взялся за рубашку. Пуговица за пуговицей. Медленно. Почти невесомо. Его пальцы касались кожи Минхо при каждом движении, и эти касания были как электрические разряды — обжигающие, опасные, желанные. Рубашка распахнулась, и Сынмин стянул её с плеч Минхо, открывая грудь. Сынмин провёл рукой по груди Минхо. Медленно. От ключиц до живота. Пальцы скользили по коже, изучая каждый миллиметр, каждую впадину, каждый изгиб. Минхо чувствовал, как его тело отвечает на это прикосновение — дрожью, жаром, пульсацией. — Ты больше похож на альфу, чем я, — сказал Сынмин. В его голосе не было насмешки — только констатация. И что-то ещё. Восхищение? Зависть? Минхо не мог разобрать. Он открыл глаза и посмотрел на альфу. Сынмин сидел на кровати, обнажённый до пояса, и лунный свет падал на его тело — худое, бледное, с выступающими рёбрами и острыми ключицами. Он был красивым — той болезненной, хрупкой красотой, которая заставляла Минхо забывать, как дышать. Рука альфы скользнула ниже. Остановилась на шраме. Минхо чувствовал, как пальцы Сынмина касаются серебристой полосы. Шрам, который остался после кесарева сечения. Шрам, который Минхо прятал три года. — Откуда он у тебя? — спросил Сынмин. Голос его был тихим, почти шёпотом. В нём не было подозрения — только любопытство. Только забота. Минхо сглотнул. — У... у меня был аппендицит, — сказал он. Слова вышли хриплыми, чужими. Ложь обожгла губы, и Минхо ненавидел себя за неё. Сынмин смотрел на него несколько секунд. Потом кивнул — медленно, как будто обдумывая услышанное. И поцеловал шрам. Губы альфы коснулись серебристой полосы — нежно, почти невесомо. Минхо почувствовал тепло, влажность, и его тело выгнулось навстречу этому поцелую, как растение тянется к солнцу. Сынмин целовал шрам — медленно, вдоль всей линии, от низа живота до пупка. Его губы скользили по коже, и Минхо чувствовал, как внутри него поднимается жар, как пульсация между ног становится почти невыносимой. Потом руки альфы скользнули к боксерам. Пальцы зацепились за резинку, и Сынмин начал снимать их — медленно, аккуратно, как будто раздевал не просто тело, а что-то священное. Ткань скользнула по бёдрам, по ногам, упала на пол, и Минхо остался совершенно обнажённым. Он лежал на простыне, чувствуя, как лунный свет касается его кожи, как тело дрожит от холода и желания, как между ног становится влажно — так влажно, что он боялся, что Сынмин почувствует это. Но альфа не смотрел на его член. Он смотрел на него всего — на широкие бёдра, на накаченные ноги, на тонкую талию, на грудь, которая всё ещё хранила тепло его поцелуев. — Красивый, — сказал он. — Очень красивый. И опустился ниже. Минхо чувствовал, как губы Сынмина скользят по его животу, по внутренней стороне бёдер. Каждый поцелуй был как удар тока — обжигающий, опасный, желанный. Альфа поцеловал головку его члена. Минхо втянул воздух. Резко. Громко. Так, что звук разнёсся по всей комнате, отразился от стен, от окон, от потолка. Он выгнулся на кровати, пальцы вцепились в простыню, и он чувствовал, как его тело выгибается дугой, как мышцы сводит судорогой, как внутри нарастает что-то огромное, невыносимое. И его губы снова коснулись плоти Минхо. Минхо закрыл глаза и позволил себе упасть. Сынмин отстранился. Минхо почувствил, как исчезает тепло его губ, как воздух комнаты становится холоднее, как пустота между ног становится почти невыносимой. Он открыл глаза и увидел альфу — тот стоял на коленях на кровати, его силуэт вырисовывался в лунном свете, тёмный, напряжённый, красивый. Сынмин снял боксеры. Одно движение — и ткань упала на пол, и Минхо увидел его. В темноте, в слабом свете луны, он видел его тело — худое, бледное, с выступающими бёдрами и острыми тазовыми костями. Видел его член — твёрдый, горячий, пульсирующий. Минхо сглотнул. Альфа наклонился, его руки скользнули под колени Минхо, приподняли их, развели в стороны. Минхо чувствовал, как его тело открывается, становится уязвимым, доступным. Как влажность между ног становится почти осязаемой, как смазка течёт по внутренней стороне бёдер, оставляя липкие следы на коже. Он закрыл глаза. Не мог смотреть. Не мог видеть, как Сынмин смотрит на него — на его тело, которое предавало его каждую секунду. На его член, твёрдый и горячий, прижатый к животу. На его вход, влажный, пульсирующий, готовый. Сынмин взял свой член. Минхо чувствовал, как головка касается его входа — сначала легонько, почти невесомо. Водила по кругу, смазывая, дразня, не проникая. Горячая, твёрдая, пульсирующая. — Ты мокрый, — сказал Сынмин. Голос его был низким, почти шёпотом. В нём не было насмешки — только удивление. Только вопрос, на который он не знал ответа. Минхо молчал. Он не мог говорить. Не мог объяснить, почему его тело реагирует так, как реагируют омеги. Не мог сказать, что это не от долгого воздержания. Что это от него. От его запаха. От его прикосновений. От того, что его омежья сущность проснулась после трёх лет спячки и теперь требовала альфу. Сынмин провёл пальцем по колечку мышц. Медленно. Аккуратно. Изучая. Пальце скользнул по влажной коже, надавил легонько, чувствуя, как мышцы сжимаются и разжимаются, как тело Минхо отвечает на каждое прикосновение. — Давно... — выдохнул Минхо. Слова вырвались сами, быстрые, резкие, почти грубые. — Давно не было секса. Он открыл глаза и посмотрел на Сынмина. Альфа смотрел на него внимательно, изучая. В его глазах — тёмных, глубоких, с расширенными зрачками — было что-то, чего Минхо не мог прочитать. Не подозрение. Не вопрос. Что-то другое. Понимание? Он не знал. — Давно? — переспросил Сынмин. — Сколько? Минхо сглотнул. — Три года, — сказал он. Тишина. Сынмин смотрел на него, не моргая. Его пальцы всё ещё касались входа Минхо, гладили, успокаивали, не настаивали. Минхо чувствовал, как его тело дрожит от этого прикосновения, как мышцы сжимаются и разжимаются, как пульсация становится почти невыносимой. — Три года, — повторил Сынмин. — Это долго. Минхо кивнул, не доверяя своему голосу. Альфа наклонился, поцеловал его в колено — нежно, почти невесомо. Потом в бедро. Потом в живот, туда, где серебристый шрам блестел в лунном свете. И вошёл. Не полностью. Наполовину. Медленно. Так медленно, что Минхо чувствовал каждое движение, каждый миллиметр, каждое растяжение. Его тело — влажное, готовое, пульсирующее — приняло альфу без сопротивления, обхватило его, сжало, притянуло глубже. Минхо выдохнул — громко, почти простонал. Сынмин замер. — Нормально? — спросил он. Минхо кивнул, не открывая глаз. — Да, — прошептал он. — Нормально. Сынмин вошёл глубже. Ещё на несколько сантиметров. Минхо чувствовал, как его тело растягивается, как мышцы сжимаются вокруг члена альфы, как пульсация становится синхронной — его пульс и пульс Сынмина, слившиеся в один. Сынмин застонал — тихо, сдавленно, как будто боялся, что его услышат. Его пальцы сжали бёдра Минхо, оставляя следы, и он начал двигаться — медленно, плавно, не выходя до конца, не входя слишком глубоко. Минхо чувствовал каждое движение. Как член Сынмина скользит внутри него, как горячий, твёрдый, живой. Как тело альфы прижимается к его телу, горячее, влажное от пота. Как его дыхание — частое, прерывистое — обжигает лицо. — Открой глаза, — попросил Сынмин. — Посмотри на меня. Минхо открыл. Сынмин был близко — очень близко. Его лицо — раскрасневшееся, с блестящими от пота висками, с тёмными, расширенными зрачками — нависало над Минхо, как луна в безоблачном небе. — Ты красивый, — сказал Сынмин. — Самый красивый, кого я видел. Он поцеловал Минхо — нежно, почти невесомо. В губы. В щёку. В уголок глаза, где дрожали несбывшиеся слёзы. И начал двигаться быстрее. Три года. Три года без этого. Без чужого тепла внутри. Без чужого дыхания на лице. Без чужого тела, которое прижимается к твоему так тесно, что забываешь, где заканчиваешься ты и начинается другой. Три года одиночества. Три года пустоты. Три года, в течение которых Минхо убеждал себя, что ему ничего не нужно. Что он справится сам. Что его тело — просто тело, а не инструмент удовольствия, не сосуд для чужого семени, не орудие для продолжения рода. Но тело помнило. Оно помнило, даже когда разум забыл. Оно помнило, как растягиваться, как сжиматься, как принимать. Оно помнило, как пульсировать в такт чужому ритму, как выгибаться, как стонать, как кончать. И сейчас, когда Сынмин вошёл в него — не полностью, на половину, осторожно, почти невесомо, — тело Минхо отозвалось. Оно сжалось. Не специально. Не потому, что он хотел сдерживать альфу или причинять себе боль. Просто само. Рефлекторно. Мышцы, которые три года не знали чужого присутствия, напряглись, сомкнулись вокруг члена Сынмина, сжимая его, обхватывая, не отпуская. Минхо закусил губу. Сквозь зубы, сквозь сжатые челюсти, сквозь прерывистое дыхание из горла вырывались тихие, сдавленные стоны. Не громкие — он боялся быть громким. Боялся, что Сынмин услышит в этих стонах то, что Минхо не хотел показывать. Отчаяние. Голод. Любовь, которую он прятал три года. Он вцепился в простыню. Пальцы побелели, ногти впились в ткань, и Минхо чувствовал, как нити натягиваются, готовые порваться. Простыня была дорогой — шёлк, наверное, или сатин, — но Минхо не думал об этом. Он думал только о том, чтобы не закричать. Чтобы не разбудить прислугу. Чтобы не показать Сынмину, как сильно он этого хотел. Сынмин сидел на коленях. Его бёдра — худые, с выступающими костями — сжимали бёдра Минхо, раздвинутые и поднятые вверх. Он входил в него — не глубоко, сантиметров на десять, не больше, — но быстро. Ритмично. Короткие, резкие толчки, которые заставляли тело Минхо сжиматься и разжиматься, сжиматься и разжиматься, как гармошка. Минхо чувствовал каждый толчок. Каждое движение головки внутри него. Каждый раз, когда член Сынмина касался его стенок, скользил по влажной, горячей плоти, раздвигал мышцы, которые сопротивлялись и одновременно тянулись навстречу. Это было больно. Не сильно — терпимо. Но больно. Три года без секса сделали своё дело — тело отвыкло, забыло, как расслабляться. Каждый толчок отзывался тупой пульсацией внизу живота, и Минхо сжимал зубы, чтобы не застонать громче. Но ему нравилось. Боже, как ему нравилось. Боль смешивалась с удовольствием, превращаясь в что-то новое, острое, почти невыносимое. Он чувствовал, как его член пульсирует в такт толчкам, как предэякулят капает на живот, оставляя липкие следы. Чувствовал, как его тело постепенно расслабляется, привыкает, начинает двигаться навстречу. Он хотел большего. Хотел, чтобы Сынмин вошёл глубже. Сильнее. Полностью. Хотел чувствовать его всего, без остатка, без этой осторожной нежности, которая сводила с ума. Но он молчал. Потому что не имел права просить. Сынмин навис над ним. Минхо открыл глаза и увидел альфу — близко, очень близко. Его лицо — раскрасневшееся, с блестящими от пота висками, с тёмными, расширенными зрачками — нависало над Минхо, как луна в безоблачном небе. Его губы были приоткрыты, дыхание — тяжёлым, прерывистым. Он опустил руки по обе стороны от головы Минхо — широко, опираясь на ладони, как отжимался. Его плечи напряглись, ключицы выступили, и в лунном свете Минхо видел каждую косточку, каждую впадину, каждую тень на его бледной коже. Сынмин был худым. Слишком худым. Его руки — длинные, тонкие, с выступающими венами — дрожали от напряжения. Рёбра проступали сквозь кожу, как клавиши пианино. Талия была такой узкой, что Минхо мог обхватить её пальцами. Что с тобой случилось? — хотел спросить Минхо. Но он молчал. Потому что сейчас было не время для вопросов. Сынмин вошёл в него по всей длине. Минхо выгнулся — резко, непроизвольно, как будто тело само решило, что нужно делать. Из горла вырвался стон — громкий, протяжный, полный облегчения и боли одновременно. Он чувствовал, как член Сынмина заполняет его полностью, касается того самого места, о котором Минхо забыл, но которое тело помнило идеально. Глубоко. Так глубоко, как только можно. Сынмин замер на секунду, давая Минхо привыкнуть. Его дыхание было тяжёлым, прерывистым, и Минхо чувствовал, как грудь альфы прижимается к его груди, как их сердца бьются в унисон. — Нормально? — спросил Сынмин. Голос его был хриплым, почти неузнаваемым. Минхо кивнул, не доверяя своему голосу. Сынмин начал двигаться. Медленно сначала. Плавно. Вынимая почти полностью и снова входя во всю длину. Каждое движение было выверенным, контролируемым — даже в таком состоянии, даже под воздействием алкоголя и желания, Сынмин сохранял контроль. Но Минхо не нужен был контроль. Ему нужен был он. Он вцепился в талию альфы. Пальцы скользнули по влажной коже, по выступающим рёбрам, по острому гребню тазовой кости. Он чувствовал каждую косточку под пальцами — счётные, как чётки. Чувствовал, как мышцы напрягаются и расслабляются при каждом движении. Чувствовал, как кожа натягивается на костях, тонкая, почти прозрачная. Ты слишком худой, — подумал Минхо. — Ты таешь на глазах. Я боюсь за тебя. Он сжал пальцы сильнее, как будто хотел удержать альфу, не дать ему исчезнуть. Как будто если он отпустит, Сынмин растворится в воздухе, оставив после себя только запах замёрзшей коры и пустоту. Сынмин ускорился. Толчки стали глубже, резче, быстрее. Кровать скрипела под ними, и Минхо слышал этот скрип, но не придавал ему значения. Он слышал только дыхание Сынмина — частое, прерывистое, почти паническое. И свои стоны, которые уже не сдерживал. Он вцепился в талию альфы так сильно, что ногти, наверное, оставляли следы. Чувствовал, как кости двигаются под кожей, как мышцы сокращаются, как тело Сынмина работает, чтобы доставить ему удовольствие. И чувствовал, как внутри нарастает что-то огромное, невыносимое. Оргазм приближался — медленно, но верно. Минхо чувствовал, как его член пульсирует, как яйца подтягиваются к телу, как напряжение внизу живота становится почти болезненным. — Я... — выдохнул он. — Я сейчас... — Да, — прошептал Сынмин. — Давай. Я с тобой. Сынмин приподнял его бёдра. Минхо почувствовал, как его талия отрывается от простыни, как тело становится ещё более открытым, ещё более доступным. Альфа подложил под него подушку — Минхо не заметил, когда он успел её взять, — и теперь его бёдра были выше головы, а Сынмин мог входить под другим углом. Другим. Более глубоким. Более опасным. Сынмин начал вбиваться в него сильнее. Не глубже — глубже уже было некуда. Альфа и так входил во всю длину, касаясь того самого места, о котором Минхо забыл, но которое тело помнило идеально. Теперь он делал это жёстче. Резче. Быстрее. Каждый толчок отдавался в позвоночнике, в затылке, в кончиках пальцев. Минхо чувствовал, как его тело сдвигается по простыне при каждом ударе, как голова бьётся о подушку, как волосы рассыпаются по белоснежной ткани. Он перестал сдерживать стоны. Не мог. Не было сил. Не было желания. Три года молчания, три года сжатых губ, три года тихих ночей, когда он давил в себе каждый звук, потому что рядом спала Мина, — всё это вырвалось наружу. Минхо стонал громко. Открыто. Почти кричал. Сынмин задел ту самую точку. Минхо вскрикнул. Не застонал — вскрикнул. Громко, пронзительно, как будто ему сделали больно. Но это не было болью. Это было чем-то другим — чем-то, что невозможно описать словами. Чем-то, что выключает разум и оставляет только тело, только ощущения, только пульсацию, которая растёт, растёт, растёт. Он выгнулся в пояснице. Тело его стало дугой — от лопаток до бёдер, от бёдер до пяток. Пальцы ног сжались, руки вцепились в простыню так сильно, что ногти порвали тонкую ткань. Голова откинулась назад, рот открылся, и из горла вырвался звук — не крик, не стон, не всхлип. Что-то среднее. Что-то первобытное. Что-то, что не нуждалось в словах. Он кончил. Сильно. Долго. Судорожно. Член дёрнулся, и сперма выплеснулась на его живот, на грудь, на подбородок. Тёплая, липкая, пахнущая им и Сынмином, и вином, и той ночью три года назад, которая изменила всё. Мышцы внутри сжались вокруг члена альфы — ритмично, пульсирующе, притягивая его глубже, не отпуская, требуя продолжения. Минхо кончал и чувствовал, как Сынмин всё ещё двигается внутри него. Быстро. Резко. Не останавливаясь. Не давая ему прийти в себя. Это было слишком. Слишком много. Слишком ярко. Слишком интенсивно. Минхо чувствовал, как его переполненные нервы посылают сигналы удовольствия и боли одновременно, как тело уже не понимает, где заканчивается одно и начинается другое. Но он не хотел, чтобы Сынмин останавливался. Он хотел большего. Хотел, чтобы это никогда не кончалось. Сынмин продолжал двигаться в быстром темпе. Его дыхание было тяжёлым, прерывистым, и Минхо чувствовал, как грудь альфы прижимается к его груди, как их сердца бьются в унисон — быстро, сбивчиво, почти панически. Пот стекал по лицу Сынмина, капал на щёки Минхо, на его губы, смешиваясь со слезами, которых Минхо не замечал. Сынмин наклонился. Медленно, сквозь толчки, сквозь тяжелое дыхание, сквозь напряжение, которое сжимало его тело. Он поцеловал Минхо в уголок губ — нежно, почти невесомо, как будто боялся причинить боль. Как будто всё, что происходило между ними, было бурей, а этот поцелуй — единственным тихим местом внутри неё. Минхо чувствовал его губы — горячие, влажные, дрожащие. Чувствовал, как Сынмин замирает на секунду, как его дыхание обжигает щёку, как ресницы касаются его кожи. — Спасибо, — прошептал Сынмин. — Спасибо тебе. Минхо не понял, за что. За эту ночь? За то, что не убежал? За то, что позволил? Или за что-то другое — за то, что Минхо даже не знал? Он не успел спросить. Сынмин кончил. Громко. Сдавленно. С таким стоном, в котором было всё — и облегчение, и боль, и отчаяние, и благодарность. Он вонзился в Минхо в последний раз — глубоко, до самого основания, до предела, — и замер. Его тело содрогнулось, мышцы свело судорогой, и Минхо почувствовал, как тепло разливается внутри него. Горячо. Густо. Много. Сынмин кончал долго — дольше, чем Минхо, — и каждое сокращение отдавалось пульсацией в теле Минхо, заставляя его снова выгибаться, снова сжиматься, снова чувствовать. А потом альфа обессиленно упал на него. Тяжёлый. Горячий. Мокрый от пота. Минхо чувствовал, как его грудь прижимается к его груди, как их сердца бьются в унисон — уже медленнее, уже спокойнее. Чувствовал, как дыхание Сынмина обжигает его шею, как его руки скользят под спину Минхо, обнимая, прижимая, не отпуская. Они лежали так несколько секунд. Или минут. Или часов. Минхо не знал. Время исчезло, растворилось в темноте комнаты, в лунном свете, который пробивался сквозь шторы, в запахе секса и пота, и вина, и замёрзшей коры. Сынмин не двигался. Минхо чувствовал, как его член — уже мягкий, уже не такой горячий — всё ещё внутри него. Как сперма вытекает, смешиваясь с естественной смазкой, пачкая простыню. Как его тело постепенно расслабляется, отпуская напряжение, которое держало его три года. — Ты здесь? — прошептал Сынмин. Голос его был глухим, почти сонным. — Здесь, — ответил Минхо. Сынмин поцеловал его в ключицу — невесомо, почти неосознанно. И затих. Минхо лежал, глядя в потолок, чувствуя тяжесть альфы на себе, и думал о том, как сильно изменилась его жизнь за одну ночь. Три года он строил стены. А Сынмин разрушил их за несколько часов. Не словами — телом. Прикосновениями. Поцелуями. Этой нежностью, которую Минхо не ожидал. Он провёл рукой по волосам Сынмина — мягким, влажным от пота, спутанным. — Ты заслуживаешь правды, — прошептал он. — Но я не могу её сказать. Сынмин не ответил. Он уже спал — или был на грани между сном и реальностью.