Поцелуй меня, Ким Сынмин

Глава 16. Минхо перенёс дочь в её комнату. Она была тёплой и лёгкой, во сне — маленькое тельце расслабилось, головка свесилась на плечо, ручки обвили его шею. Минхо шёл медленно, осторожно, боясь разбудить её, боясь нарушить этот хрупкий, драгоценный момент. В комнате Мины пахло ромашкой и чем-то сладким — ночник в виде луны уже горел мягким жёлтым светом, игрушки сидели на своих местах, Тото ждал на подушке. Минхо положил дочь на кроватку. Мина вздохнула во сне, перевернулась на бок, поджала колени к животу и обняла Тото. Её ресницы — длинные, тёмные — лежали на розовых щеках, губы чуть приоткрылись, и она улыбнулась — наверное, ей снилось что-то хорошее. Он поцеловал её в лоб, чувствуя под губами тепло и нежность детской кожи. Поправил одеяло, подоткнул края, убрал выбившуюся прядь с её лица. — Сладких снов, малыш, — прошептал он. Оставил ночник и вышел, тихо прикрыв дверь. Коридор был тёмным — только свет из спальни падал на пол узкой полосой. Минхо пошёл на этот свет, чувствуя, как его сердце постепенно успокаивается. Он зашёл в спальню. Сынмин стоял у кровати. Он аккуратно, с трудом поднялся, опираясь на тумбочку, и теперь медленно, шатаясь, направился к двери. Его лицо было бледным — бледнее обычного, — в глазах — боль и упрямство. — Ты куда? — спросил Минхо, перехватывая его за локоть. — Домой, — ответил Сынмин, не глядя на него. — Ты слаб, — сказал Минхо и потянул альфу обратно к кровати. Сынмин не сопротивлялся — не потому, что не хотел, а потому, что не мог. Его тело слушалось плохо — ноги подкашивались, руки дрожали, и он тяжело опёрся на Минхо, позволяя увести себя назад. Минхо посадил его на край кровати. — Ты спишь тут, — сказал он, не оставляя места для споров. Он начал снимать одежду с парня. Сначала рубашку — пуговицы расстёгивались одна за другой, открывая бледную, худую грудь, выступающие рёбра, впалый живот. Сынмин сидел неподвижно, опустив голову, и только его пальцы сжимали край одеяла. Минхо стянул рубашку с плеч, отбросил её в сторону. Потом он взялся за ширинку брюк. Пальцы его дрожали — не от страха, от усталости, от напряжения последних часов. Он начал растягивать ткань, снимая штаны. — Я сам, — сказал Сынмин. Он схватил руки Минхо — холодными, дрожащими пальцами, сжал их, останавливая. Минхо посмотрел на него. В их взглядах было всё — усталость, боль, любовь, упрямство. Они смотрели друг на друга, и никто не уступал. — Ты слаб, — повторил Минхо. — Но я не беспомощный, — ответил Сынмин. — Я знаю, — сказал Минхо. — Но сегодня позволь мне помочь тебе. Сынмин смотрел на него несколько секунд. Потом его плечи опустились, и он выдохнул — глубоко, протяжно, как будто выдыхал всё напряжение последних дней. — Хорошо, — сказал он. Минхо снял с него штаны, помог лечь, укрыл одеялом. Сам разделся быстро — стянул толстовку, штаны, залез под одеяло, прижался к Сынмину. Альфа был холодным. Всё его тело дрожало — от слабости. — Иди сюда, — сказал Минхо, притягивая его к себе. Сынмин уткнулся лицом в его грудь, и Минхо обнял его, чувствуя, как дрожь постепенно уходит, как тело расслабляется, как дыхание становится ровнее. Он поцеловал его в макушку, и Сынмин вздохнул — глубоко, спокойно, впервые за долгое время. --- Минхо снился сон. Он стоял на поле. Зелёная трава уходила за горизонт, мягкая, шелковистая, пахнущая летом и свободой. Вокруг было много цветов — жёлтых, синих, белых, красных, — они росли прямо среди травы, без клумб, без порядка, просто так, как захотела природа. Ни одного дерева. Только небо — высокое, бесконечное, голубое, с редкими белыми облаками, которые медленно плыли куда-то на восток. Мина бегала по полю, крича от радости. Её голос звенел, как маленький колокольчик, и Минхо слышал его даже сквозь шум ветра. Она была в белом платье — таком лёгком, что оно развевалось за ней, как крылья, — и босиком, её маленькие ноги мелькали в зелёной траве. — Папа, смотри! — закричала Мина, указывая куда-то вперёд. — Бабочка! Минхо присел на корточки, прищурился, пытаясь разглядеть, куда показывает дочь. Он не видел бабочки, но видел её счастье — чистое, яркое, настоящее. И этого было достаточно. Он услышал шаги. Мягкие, уверенные, такие знакомые. Трава шелестела под ногами, и Минхо повернул голову, чувствуя, как его сердце начинает биться быстрее. Сынмин шёл к ним. Здоровый. Как четыре года назад — широкие плечи, сильные руки, ровная спина. Не тот бледный, худой, почти прозрачный альфа, а другой — тот, которого Минхо помнил по их первой ночи. Тот, который был тяжёлым, горячим, полным сил. На его лице не было теней, под глазами — чёрных кругов, в губах — крови. Он был красивым — той спокойной, уверенной красотой, которая не нуждается в доказательствах. На его плечах сидел мальчик. Маленький, в возрасте примерно годика, с тёмными кудрявыми волосами и огромными карими глазами, которые смотрели на мир с любопытством и удивлением. Он держался за голову Сынмина маленькими ручками и улыбался — беззубым ртом, в котором только начинали прорезаться зубы. Минхо поднялся. — Сынмин? — позвал он, и его голос дрожал. Сынмин улыбнулся. Той самой улыбкой — тёплой, почти детской, от которой у Минхо перехватывало дыхание. Он подошёл ближе, опустил мальчика на траву, и тот сразу же сел, обхватив руками колени, и начал рассматривать цветок, который рос рядом. Мина подбежала к Минхо, схватила его за руку. — Папочка, проснись, — сказала она. Её голос был настойчивым, требовательным, и Минхо почувствовал, как поле начинает расплываться, как трава теряет цвет, как небо темнеет. — Папочка, — повторила Мина. — Проснись! Подсознание Минхо вернулось в реальность. Сначала он почувствовал кровать. Она шаталась — мягко, ритмично, как будто кто-то качал её или прыгал рядом. Матрас пружинил под ним, и Минхо чувствовал каждое движение, каждый толчок, каждый скачок. Потом он почувствовал Мину. Её запах — молоко, детский шампунь, утренняя свежесть. Её голос — звонкий, нетерпеливый, совсем как во сне. Её маленькие руки, которые трясли его за плечо, требовали внимания, будили, не давали оставаться в том прекрасном, невозможном мире. Он открыл глаза. Яркий свет бил в окно — утро давно наступило, и солнце стояло высоко, заливая комнату золотистым сиянием. Минхо привыкая к свету, и увидел ребёнка. Мина прыгала на кровати. Прямо на них. На его ногах, на одеяле, на всём пространстве, которое оставалось свободным. Её пижама была перекручена, волосы растрёпаны, лицо раскраснелось от веселья. — Папочка, — сказала она, не переставая прыгать. — Почему ты спишь? Уже утро! Солнце высоко! Минхо резко повернул голову. Сынмин спал. Он лежал рядом, прижимаясь к Минхо — его голова покоилась на его плече, рука обнимала за талию, дыхание было ровным, спокойным, глубоким. Его лицо было всё таким же бледным, но тени под глазами стали мягче, а губы — не такими сухими. Он выглядел почти... нормальным. — Папочка, — снова сказала Мина, перестав прыгать и наклоняясь к самому лицу Минхо. — Почему ты с дядей спишь? Минхо замер. Он смотрел на дочь, на её огромные, тёмные глаза, в которых не было осуждения, не было вопрос- не было ничего, кроме детского любопытства. Она не понимала, что спрашивает. Не знала, что этот вопрос может быть опасным. Не знала, что ответ может изменить всё. — Мы устали, зайчонок, — сказал Минхо, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Дяде было плохо, я за ним ухаживал. Мина наклонила голову, обдумывая услышанное. — Дядя Сынмин, — закричала она. — Просыпайся! Солнце уже встало! Пора завтракать! Сынмин не проснулся. Минхо осторожно, чтобы не разбудить альфу, приподнялся, быстро натянул штаны и взял Мину на руки и вышел из спальни, закрыв за собой дверь. В коридоре он прижал дочь к груди, чувствуя, как её маленькое сердце бьётся в такт его собственному. — Мина, — сказал он. — Дядя болеет. Он очень устал. Ему нужно спать. — Хорошо, — ответила Мина. — Я не буду его будить. Я буду тихенько. Она приложила палец к губам и замерла, показывая, что будет соблюдать тишину. Минхо улыбнулся, поцеловал её в макушку и пошёл на кухню. --- Сынмин жил у Минхо неделю. Семь дней. За это время многое изменилось. Мина привыкла к нему — перестала стесняться, перестала называть его «дядя», перестала бояться, что он исчезнет. Она теперь сама подходила к нему по утрам, когда он ещё спал, и ложилась рядом, утыкаясь носом в его плечо. Она таскала ему свои игрушки, показывала рисунки, рассказывала про садик и про то, как она скучала по папе, когда он работал. Сынмин начал чувствовать себя лучше. Не то чтобы он выздоровел — Минхо знал, что чуда не случилось, что болезнь никуда не делась, что четвёртая стадия — это не шутка. Но Сынмин стал больше есть, спать по ночам без кошмаров, кашлять меньше. Лекарства, которые прописали врачи, помогали. Кровь больше не шла — из носа, из горла. Он даже начал улыбаться — той тёплой, почти детской улыбкой, которая заставляла Минхо забывать, как дышать. Сейчас Мина была в садике. Мина ушла утром с бабушкой, которая забежала за ней по дороге на рынок. В квартире было тихо — только звук воды из крана на кухне и тихое дыхание двух мужчин, которые находились в одной комнате, но каждый думал о своём. Минхо мыл посуду. Тарелки, чашки, ложки — всё, что накопилось после завтрака. Вода была тёплой, пена пахла лимоном, и Минхо смотрел на свои руки, которые двигались механически, не думая, не чувствуя. — Минхо, — тихо позвал его Сынмин. Минхо повернул голову в сторону альфы. Сынмин сидел на кухонном стуле — в серой толстовке, и в мягких домашних штанах. Его лицо было всё ещё бледным, но не таким, как в первую ночь, — появился слабый румянец, глаза перестали быть мутными, и он смотрел на Минхо спокойно, уверенно, как смотрел когда-то на переговорах. — Я хочу, чтобы ты и Мина жили со мной, — сказал Сынмин. — В моём доме. Минхо замер. Вода лилась из крана, посуда была наполовину вымыта, и он стоял, чувствуя, как его сердце колотится где-то в горле. — Сынмин... — начал он. — Пожалуйста, Минхо, — перебил Сынмин. Его голос дрогнул — впервые за всё время, что они говорили о чём-то серьёзном. — Я не хочу больше жить один. Я не хочу просыпаться в пустом доме, где нет никого, кроме прислуги. Я хочу слышать, как Мина смеётся по утрам. Хочу видеть, как ты готовишь завтрак. Хочу... Он замолчал, подбирая слова. — Хочу быть частью вашей жизни, — сказал он. — Настоящей жизни. Минхо выключил воду. Посуда осталась в раковине. Он повернулся к Сынмину, вытер руки о полотенце, подошёл к столу, сел напротив. — Сынмин, — сказал он. — Это не просто переезд. Это... это меняет всё. Мина ходит в садик здесь, рядом с домом. У меня работа. Моя мама живёт в двадцати минутах. А твой дом... он в другом конце города. — Я перевезу Мину в другой садик, — сказал Сынмин. — Лучший. Рядом с моим домом. Я найму водителя, который будет возить её, если я не смогу. Я куплю всё, что нужно. — Дело не в деньгах, — сказал Минхо, и голос его стал жёстче. — Дело в том, что у Мины есть своя жизнь. Свои друзья. Свои привычки. Ты не можешь просто выдернуть её из всего этого и пересадить в другой мир. — Я не выдёргиваю, — ответил Сынмин. — Я предлагаю ей другой мир. Мир, где у неё будет не только ты, но и... — он запнулся, — но и я. Минхо смотрел на него. — Ты болен, — сказал он. — Ты сам знаешь. Четвёртая стадия. Врачи сказали, что тебе осталось... — Я знаю, что сказали врачи, — перебил Сынмин. — Но я не собираюсь умирать. Я буду лечиться. Я буду делать всё, что скажут врачи. Я буду есть, спать, принимать лекарства. Я буду жить. Ради вас. — А если не получится? — спросил Минхо. — Если через месяц тебе станет хуже? Что тогда? Мина привяжется к тебе, а потом... — Не говори так, — сказал Сынмин, и его голос стал твёрдым. — Не говори о том, чего не знаешь. Минхо замолчал. Они сидели друг напротив друга, и тишина между ними была тяжёлой, почти осязаемой. — Я не хочу переезжать, — сказал Минхо. Сынмин опустил глаза. — Я не хочу терять свою жизнь, — продолжил Минхо. — Свою квартиру. Свою свободу. — Я не забираю у тебя свободу, — тихо сказал Сынмин. — Я даю тебе выбор. — Какой выбор? — Минхо усмехнулся — горько, безрадостно. — Остаться в своей маленькой квартире и жить как раньше? Или переехать в твой огромный дом и стать... кем? Сынмин поднял голову. В его глазах — тёмных, глубоких — не было гнева. Была только боль. — Моей семьёй, — сказал он. — Ты станешь моей семьёй. Минхо смотрел на него, чувствуя, как его сердце разрывается на части. — Дай мне подумать, — сказал он. — Хорошо, — ответил Сынмин. — Думай. Минхо встал, подошёл к окну, посмотрел на улицу. Дети играли в песочнице, мамы сидели на скамейках, старушки выгуливали собак. Его мир. Маленький, тесный, но такой привычный. Он думал долго. Мысли путались, натыкались друг на друга, спорили. Одна часть его — та, что отвечала за страх, за привычку, за боязнь перемен — кричала: «Останься. Здесь безопасно. Здесь ты всё контролируешь. Здесь Мина ходит в свой садик, мама рядом, работа недалеко. Зачем тебе этот огромный, чужой дом, где всё будет по-другому?» Другая часть — та, что отвечала за любовь, за надежду, за то, что он прятал глубоко внутри все эти годы — шептала: «Поезжай. Он нужен тебе. Вы нужны ему. Ты не сможешь жить, зная, что отказала ему в последней просьбе. Ты не сможешь смотреть в глаза Мине, когда она вырастет, и говорить ей, что у неё был шанс узнать своего отца, а ты его отнял». Он повернулся. — Хорошо, — сказал он. Голос его был тихим, почти шёпотом, но в тишине кухни он прозвучал отчётливо. Сынмин поднял на него взгляд. Он сидел на кухонном стуле, в серой толстовке, сжимая в руках кружку с остывшим чаем. Его лицо было бледным, но в глазах — тёмных, глубоких — зажглось что-то, чего Минхо раньше не видел. Надежда. Такая яркая, такая хрупкая, такая живая. — Правда? — спросил Сынмин, и голос его дрожал. — Правда, — ответил Минхо. Он подошёл к столу, сел напротив, взял Сынмина за руки. — Но с условиями, — сказал он. — Какими? — Сынмин сжал его пальцы. — Ты лечишься. Ты слушаешь врачей. Ты не бросаешь таблетки. Ты ешь то, что тебе полезно. Ты спишь не меньше восьми часов. Ты... — Я сделаю всё, — перебил Сынмин. — Всё, что скажешь. Обещаю. Минхо смотрел на него, чувствуя, как его сердце постепенно успокаивается. — И ещё, — сказал он. — Мы переезжаем не насовсем. Пока. На пробный срок. Если Мине не понравится, если мне не понравится, если ты... если что-то пойдёт не так, мы вернёмся. Сынмин кивнул. — Хорошо, — сказал он. — На пробный срок. Минхо выдохнул — глубоко, протяжно, как будто выдыхал всё напряжение последних дней. — Тогда договорились, — сказал он. Сынмин улыбнулся — той тёплой, почти детской улыбкой, которая заставляла Минхо забывать, как дышать. Сынмин встал, подошёл к Минхо, обнял его. Не слабо, как в первые дни, когда он едва стоял на ногах. А крепко, уверенно, по-настоящему. Минхо чувствовал его тепло, его дыхание, его сердце, которое билось где-то рядом — ровно, спокойно, сильно. — Спасибо, — сказал Сынмин. — Спасибо тебе. Минхо обнял его в ответ. --- Мина капризничала всю дорогу. Они ехали в чёрном Mercedes, и Мина сидела на заднем сиденье между Минхо и Сынмином, надув губы и скрестив маленькие ручки на груди. Её розовая курточка была расстёгнута, хвостики растрепались, и она смотрела в окно с выражением глубокой обиды, которое выглядело почти комично на её маленьком, серьёзном лице. — Я не хочу в другой дом, — сказала она в сотый раз. — Я хочу домой. К Тото. К моей кроватке. К бабушке. — Тото с тобой, зайчонок, — сказал Минхо, поглаживая её по голове. — Мы взяли его. — А кроватка? — спросила Мина. — И бабушка? — Кроватка у тебя будет новая. Ещё лучше. А бабушка приедет в гости. Мина надула губы ещё сильнее. — Не хочу новую, — сказала она. — Хочу старую. Она пахнет мной. Сынмин сидел рядом, слушал этот разговор, и его лицо было спокойным, но Минхо видел, как его пальцы сжимают подлокотник, как он сглатывает. Минхо взял Мину за руку. — Малыш, — сказал он мягко. — Мы пока тут поживём. Попробуем. Если не понравится — вернёмся. Мина посмотрела на него, потом на Сынмина, потом снова на него. — Обещаешь? — спросила она. — Обещаю, — ответил Минхо. Мина вздохнула — тяжело, как взрослая — и отвернулась к окну. Машина въехала в открытые ворота. Они вошли в большой дом. Мина висела на руках у Минхо, прижимая к груди Тото, и оглядывалась по сторонам огромными, тёмными глазами. В холле было прохладно и пахло деревом и чем-то ещё — тем особенным запахом дорогих домов, который Мина не могла описать, но который чувствовала кожей. — Папочка, — сказала она тихо. — Дом такой большой. Я заблужусь. — Не заблудишься, — ответил Минхо, целуя её в макушку. — Мы будем рядом. — Дядя Сынмин, — сказала она. — А ты будешь жить с нами? — Да, — ответил Сынмин. — Я буду жить с вами. Мина кивнула, удовлетворённая ответом, и снова уткнулась носом в плечо Минхо. Они поднялись на второй этаж. Лестница была широкой, из тёмного дерева, с коваными перилами, и Мина смотрела на неё, раскрыв рот. На стенах висели картины — большие, в массивных рамах, — и Мина показывала на них пальцем, спрашивая, кто нарисовал этих «дядь и тёть». Сынмин терпеливо объяснял, что это художники, что они жили давно и рисовали красиво. Мина слушала, кивала, но, кажется, не понимала ни слова. Они остановились перед одной из дверей. Сынмин открыл её и пропустил Минхо с Миной вперёд. — Мина, — сказал он. — Это будет твоя комната. Она смотрела на комнату, и её глаза становились всё больше и больше. Комната была огромной — больше, чем вся их старая квартира. Стены были нежно-розовыми, с белыми узорами, которые напоминали кружево. Пол был из светлого дерева, блестящего, как зеркало. На окнах висели шторы с бабочками, которые, казалось, вот-вот улетят. В углу стояла кровать — настоящая принцессина кровать, с балдахином из белой ткани и множеством подушек разных размеров и цветов. Но самое главное — игрушки. Их было много. Очень много. Мягкие, твёрдые, большие, маленькие, музыкальные, говорящие. Куклы в пышных платьях, машинки с открывающимися дверцами, конструкторы, пазлы, мольберт с красками и кисточками. Всё это было разложено по полкам, расставлено на стеллажах, развешено на крючках. Мина сползла с рук Минхо. Она сделала шаг вперёд. Потом второй. Потом третий. — Это... — прошептала она. — Это всё моё? — Всё твоё, — сказал Сынмин. Мина повернулась к нему. Её глаза блестели. — Дядя Сынмин, — сказала она. — Ты волшебник? Сынмин улыбнулся. — Нет, — сказал он. — Просто я хотел, чтобы тебе у нас понравилось. Мина смотрела на него несколько секунд. Потом она бросилась к нему и обняла его ноги. — Спасибо, — сказала она. — Это самая лучшая комната на свете. Сынмин опустился на корточки и обнял её. — Пожалуйста, — сказал он. — Я рад, что тебе нравится. Мина отстранилась, посмотрела на него и серьёзно сказала: — Ты теперь мой волшебник. Настоящий. Сынмин смотрел на неё, и в его глазах — тёмных, глубоких — было что-то, чего Минхо раньше не видел. Счастье. Минхо стоял в дверях, смотрел на них и чувствовал, как его сердце наполняется чем-то тёплым, почти болезненным. Он улыбался. Мина обследовала весь дом. Это заняло у неё почти весь день — с перерывами на обед, полдник и небольшой сон на новом диване в гостиной, где она уснула, обнимая Тото и уронив голову на мягкую подушку. Но спала она недолго — проснулась через час, потёрла глаза и снова отправилась исследовать. Она бегала по второму этажу — из комнаты в комнату, открывая двери, заглядывая в шкафы, трогая всё, до чего могли дотянуться её маленькие руки. Она заглянула в спальню Сынмина — огромную, с кроватью под балдахином и большим окном, выходящим в сад, — и спросила, почему здесь так мало игрушек. Сынмин пообещал, что купит. Она заглянула в ванную — с джакузи, которую приняла за маленький бассейн, и с ужасом отказывалась заходить, пока Минхо не объяснил, что это просто ванна. Она заглянула в кабинет Сынмина, где пахло кожей и табаком, и спросила, зачем здесь столько книг, если всё равно никто их не читает. Потом прислуга — двое мужчин в строгих костюмах и женщина в белом фартуке — помогли ей спуститься на первый этаж. Мина сначала боялась и стеснялась этих людей. Она пряталась за ноги Минхо, хмурилась, когда они улыбались, и отворачивалась, когда они пытались с ней заговорить. — Кто это? — шептала она Минхо, показывая пальцем на женщину в фартуке. — Это тётя Кён, — так же шёпотом отвечал Минхо. — Она помогает дяде Сынмину готовить и убирать. — А почему она на меня смотрит? — Потому что ты красивая. Мина замолкала, подозрительно щурилась, но постепенно — час за часом — её страх проходил. К вечеру она уже сама подходила к тёте Кён и просила печенье. Сама здоровалась с дядей-водителем, когда он заходил в дом. Сама махала рукой мужчинам в костюмах, которые раскланивались при её появлении. Ужинали они втроём — в большой столовой, за огромным столом, который мог вместить двадцать человек. Мина сидела во главе стола, чувствуя себя настоящей королевой. Она ела суп, который сварила тётя Кён, и хвалила его так громко, что женщина раскраснелась от смущения. После ужина Мина перебралась в гостиную и начала прыгать на диване. Мягкий, белый диван, который стоил больше, чем несколько месяцев зарплаты Минхо, жалобно скрипел под её маленькими ногами, но Мина не обращала внимания. Она прыгала, высоко подкидывая Тото в воздух, и кричала что-то про бабочек и принцесс. Минхо сидел в кресле напротив, смотрел на неё и улыбался. Сынмин стоял у окна, смотрел сначала на Мину, потом на Минхо, потом снова на Мину. Его лицо было спокойным. Он подошёл к креслу Минхо, сел на подлокотник, наклонился и тихо, почти шёпотом, спросил: — Когда мы скажем ей, что я её отец? Минхо замер. Он смотрел на Мину, которая прыгала на диване, смеялась и не знала, что через несколько минут её мир может перевернуться. Она была такой счастливой. Такой беззаботной. Такой маленькой. — Я не знаю, — честно ответил Минхо. — Может быть, сегодня? — спросил Сынмин. — Или завтра? Минхо, я не могу больше ждать. Минхо повернул голову и посмотрел на него. — Она ребёнок, — сказал он. — Она не поймёт. Для неё все взрослые — просто дяди и тёти. — Но я не просто дядя, — сказал Сынмин. — Я её отец. — Я знаю, — ответил Минхо. — Но она должна понять это сама. Со временем. Сынмин сжал губы. Мина спрыгнула с дивана, подбежала к ним, схватила обоих за руки. — Дядя Сынмин, папа, — сказала она. — Пошли играть! Я буду принцессой, а вы будете моими рыцарями! Она была невероятно возбуждена — щёки раскраснелись, глаза блестели, волосы выбились из хвостиков и падали на лоб кудрявыми прядями. В одной руке она держала Тото, которого решила назначить королевским советником, другой тянула Минхо за штанину, нетерпеливо дёргая. — Ну пожалуйста! — напирала она. — Я хочу сейчас! Я хочу, чтобы вы меня спасали от драконов! Минхо посмотрел на Сынмина. Тот смотрел на Минхо. В их взглядах читалось одно и то же — как отказать этому маленькому урагану, который требовал их внимания, их времени, их любви. Минхо уже открыл рот, чтобы согласиться, придумать дракона но... Телефон зазвонил. В тишине гостиной, где только что слышался только детский смех, этот звук показался резким, почти грубым. Вибрация разрывала тишину, и Мина вздрогнула, испуганно прижавшись к Минхо. Сынмин достал телефон из кармана — тонкий, без чехла, с большим экраном, на котором загорелось имя: «Продюсер Чхве». Он помедлил секунду, глядя на экран, потом поднял глаза на Минхо. — Я сейчас, — сказал он. — Конечно, — ответил Минхо, хотя внутри что-то кольнуло. Он знал, что этот звонок может значить, но не хотел думать об этом сейчас. Сынмин ответил на вызов и пошёл в свой кабинет. Он шёл медленно, слегка прихрамывая — силы ещё не полностью вернулись к нему, — но в его спине была та самая прямая, напряжённая осанка, которую Минхо видел сто раз. Осанка человека, который боится показать слабость. — Слушаю, — сказал он в трубку, и дверь кабинета закрылась за ним, отрезая голос, оставляя только приглушённое, неразборчивое бормотание. Мина проводила его взглядом. Она стояла на мягком ковре, перестав прыгать, и её маленькие брови были нахмурены, как у человека, который пытается решить сложную задачу. — Дядя Сынмин уходит? — спросила она, глядя на закрытую дверь. — Нет, — ответил Минхо. — Он просто разговаривает по телефону. Ему позвонили по работе. — А почему он не хочет, чтобы мы слышали? — Не хочет, чтобы мы отвлекали, — мягко сказал Минхо. — Это важный разговор. Мина кивнула, но её лицо оставалось серьёзным. Она ещё несколько секунд смотрела на дверь, потом вздохнула — глубоко, протяжно, как взрослая, — и подошла к Минхо. Она села к нему на колени, устроилась поудобнее, прижалась спиной к его груди. Тото она положила рядом, на подлокотник кресла, чтобы он тоже мог слушать. — Папа, — сказала она тихо. — А дядя Сынмин очень важный? — Да, — ответил Минхо. — Очень. — А кто он? Все тёти и дяди кланяются ему. Когда мы шли по дому, они все кланялись. Минхо задумался, как ответить на этот вопрос. Как объяснить ребёнку, что такое власть, деньги, положение? Как рассказать о том, что человек, который спит рядом, который ест с ними за одним столом — один из самых влиятельных людей в стране? — Он руководит большой компанией, — сказал Минхо. — У него работают много людей. Они уважают его. — А ты уважаешь его? — спросила Мина, поднимая голову и глядя ему в глаза. Минхо смотрел на неё, на её огромные, тёмные глаза — такие же, как у Сынмина, — и чувствовал, как его сердце сжимается. — Уважаю, — сказал он. — И люблю. Мина кивнула, удовлетворённая ответом, и снова уткнулась носом в его грудь. — Я тоже, — сказала она. — Люблю дядю Сынмина. Он добрый. И смешной, когда спит. Минхо улыбнулся. — Почему смешной? — Он сопит, — сказала Мина. — Громко-громко. Как наш старый пылесос. Минхо рассмеялся. — Не говори ему, — сказал он. — Он обидится. — Не скажу, — пообещала Мина. — Это наш секрет. Дверь кабинета открылась. Сынмин вышел, держа телефон в руке, и остановился, увидев их. Минхо почувствовал его взгляд — тёплый, тяжёлый, любящий. Он поднял голову и посмотрел на альфу. — Всё хорошо? — спросил он. — Да, — ответил Сынмин, подходя ближе. — Просто работа. Он опустился на подлокотник кресла, положил руку на плечо Минхо, заглянул в лицо Мины — спокойное, расслабленное, детское. — Уснула? — спросил он. — Уснула, — ответил Минхо. — Устала. — Она такая... — Сынмин запнулся, подбирая слова, — такая настоящая непоседа. --- Прошёл месяц. Они жили у Сынмина. В большом доме с высокими потолками и широкими коридорами, где эхо разносило каждый шаг, каждый шёпот, каждый вздох. Мина сначала боялась заблудиться — ходила за Минхо хвостиком, держась за его руку, и просила не закрывать дверь в её комнату, чтобы она могла слышать голоса взрослых. Она ходила в новый садик. Это было тяжело. Первые две недели Мина плакала каждое утро — цеплялась за Минхо, кричала, что не хочет туда, что хочет к старым подружкам, что новый садик плохой, а воспитательница злая (на самом деле воспитательница была молодой и доброй девушкой, которая приносила детям домашнее печенье). Минхо приходилось отрывать её от себя силой, и каждый раз, уходя, он слышал её плач до самого конца коридора. Сынмин предлагал оставить её дома — нанять няню, репетиторов, учителей. Но Минхо стоял на своём: «Ей нужно общаться с детьми. Ей нужна нормальная жизнь». И Мина начала привыкать. Сначала она просто перестала плакать по утрам. Потом начала рассказывать за ужином, как они лепили из пластилина. Потом назвала имена двух девочек, с которыми подружилась. Потом — имя мальчика, который поделился с ней яблоком. Сынмин слушал её рассказы, улыбался, кивал, задавал вопросы. Но Минхо видел — он видел, как альфа смотрит на Мину. Как будто боится, что она исчезнет. Как будто хочет запомнить каждое её слово, каждое движение, каждую улыбку. У Сынмина случались приступы. Минхо не знал об этом сначала. Сынмин скрывал — уходил в ванную, запирал дверь, включал воду, чтобы заглушить звуки. Он выходил бледным, с красными глазами, с мокрыми волосами, и говорил, что просто устал. Что голова болит. Что давление. Минхо верил. Не потому, что был наивным, а потому, что хотел верить. Потому что правда была слишком страшной. Всё изменилось через три недели. Они завтракали втроём — Мина ела омлад, Минхо пил чай, Сынмин делал вид, что ест, но только ковырял еду вилкой, отодвигая кусочки от одного края тарелки к другому. — Дядя Сынмин, — сказала Мина, — ты почему не ешь? Сынмин улыбнулся — и собрался ответить. Но вместо этого он резко побледнел. Лицо его стало белым, как бумага, глаза расширились, и он схватился за край стола, чтобы не упасть. — Сынмин? — Минхо встал, чувствуя, как его сердце колотится где-то в горле. Сынмин не ответил. Он встал — резко, неловко, опрокинув стул, — и побежал в ванную. Минхо — за ним. Дверь не была заперта. Он ворвался внутрь и увидел, как Сынмин склонился над унитазом, как его тело сотрясается, как изо рта течёт что-то красное, алая, пугающая смесь рвоты и крови. — Сынмин, — Минхо упал на колени рядом с ним, обхватил его за плечи. — Сынмин! Альфа не мог ответить. Он задыхался, кашлял, и кровь заливала белую фаянсовую чашу, смешиваясь с желчью и остатками ужина. Минхо держал его, чувствуя, как дрожит его тело, как холодная кожа покрывается липким потом, как сердце колотится где-то в груди — быстро, слабо, испуганно. Когда приступ закончился, Сынмин обессиленно повис на его руках. — Прости, — прошептал он. — Не хотел, чтобы ты видел. — Ты должен был сказать, — ответил Минхо, и его голос дрожал. — Ты должен был сказать мне сразу. — Я не хотел тебя пугать. Он помог Сынмину подняться, промыл ему лицо, рот, дал пополоскать холодной водой. Альфа стоял, опираясь на раковину, и его лицо было серым, как пепел. — Ты не ел, — сказал Минхо. — Тебе нужно есть. — Не могу, — ответил Сынмин. — Всё выходит обратно. — Будешь пить жидкую пищу. Бульоны. Каши. Пюре. Я приготовлю. Сынмин посмотрел на него. — Ты не должна заботиться обо мне, — сказал он. — У тебя есть Мина. — Мина не помешает мне заботиться о тебе, — ответил Минхо. — Вы моя семья. Сынмин закрыл глаза. — Спасибо, — сказал он. — Спасибо тебе. Они вышли из ванной. Мина стояла в коридоре, прижимая к груди Тото, и её глаза были огромными, мокрыми, испуганными. — Дядя Сынмин болеет? — спросила она. — Немного, — ответил Минхо, опускаясь на корточки. — Но он поправится. --- В последнее время Минхо самого тошнило. Это началось незаметно — неделю назад, может быть, чуть больше. Он готовил завтрак и вдруг почувствовал, что запах яичницы вызывает у него отвращение. Сначала он подумал — просто переутомление, стресс, слишком много переживаний. Но потом приступы тошноты стали повторяться. Каждый раз, когда он ел. Ложка супа — и к горлу подкатывает комок. Кусок хлеба — и желудок сжимается. Даже вода вызывала неприятные ощущения, если пить её слишком быстро. Минхо списывал на нервы. На бессонные ночи. На страх за Сынмина. На переезд. На Мину. Но сегодня, когда он сидел на корточках в ванной, вытирая лицо Сынмина холодным полотенцем, его собственная тошнота накатила внезапно. Он почувствовал, как к горлу подступает желчь, как желудок сокращается, как перед глазами темнеет. Он отстранился, повернулся к унитазу, и его вырвало. — Минхо? — позвал он. — Ты как? — Нормально, — ответил Минхо, вытирая рот. — Просто... устал. Нервы. Сынмин смотрел на него несколько секунд. — Нервы? — переспросил он. — Да, — сказал Минхо. — Нервы. Сынмин хотел сказать что-то ещё, но в дверь постучали. — Папа! Дядя Сынмин! — раздался голос Мины. — Идите скорее! Там птичка на окно села! Большая-большая! Минхо встал, помог Сынмину подняться. Они вышли из ванной, и Мина потащила их к окну, показывая на воробья, который сидел на подоконнике и чистил перышки. Вечером этого же дня, когда Мина уже спала, а Сынмин, обессиленный после утреннего приступа, забылся тяжёлым, беспокойным сном в спальне, Минхо стоял в ванной комнате на первом этаже. Той самой, где ещё несколько часов назад он вытирал кровь с губ альфы. Вокруг было тихо. Прислуга разошлась по своим комнатам, дом замер в той особенной, почти осязаемой тишине, которая бывает только поздно ночью, когда даже стены, кажется, засыпают. Минхо запер дверь на защёлку, хотя знал, что никто не войдёт. Он достал из кармана штанов маленькую коробочку — белую, с голубой полосой — которую купил по дороге из садика, когда отводил Мину. Зашёл в аптеку, пока она рассматривала шоколадки у кассы, и купил быстро, почти украдкой, спрятал в карман куртки. Он не знал, зачем сделал это. Может быть, хотел убедиться, что его страхи беспочвенны. Может быть, хотел доказать себе, что это просто нервы, стресс, усталость. «Тошнота от запахов? Бывает. Головокружение? Недосып. Ты просто переволновался, Ли Минхо. Ты просто устал». Руки тряслись, когда он открывал коробку. Пластиковая упаковка не поддавалась — пальцы скользили, и он чуть не порвал её зубами. Потом было ожидание. Три минуты. Минхо смотрел на тест, который лежал на краю раковины, на белой керамике, рядом с флаконом духов Сынмина и Мининой зубной щёткой в розовом стаканчике. Он смотрел на полоску, которая медленно, неумолимо, неотвратимо окрашивалась во вторую линию. Она появилась не сразу. Сначала — одна. Чёткая, яркая, на своём месте. Минхо выдохнул, подумал: «Ну вот, я же говорил, ничего страшного». А потом, через несколько секунд, рядом с первой начала проступать вторая. Сначала бледная, почти прозрачная, как тень. Потом ярче. Потом такая же чёткая, как первая. Две полоски. Минхо смотрел на них, и мир вокруг него перестал существовать. Он слышал, как кровь шумит в ушах, как сердце колотится где-то в горле, как собственное дыхание становится слишком громким в тишине ванной. — Нет, — прошептал он. Голос его был чужим — высоким, детским, испуганным. — Только не это. Он схватился за край раковины, чувствуя, как холодный фарфор впивается в ладони. Ноги подкосились, и он едва удержался на ногах. Перед глазами всё поплыло — белые стены, зеркало, в котором отражался бледный, растерянный человек, которого он не узнавал. — Не сейчас, — сказал он громче. — Только не сейчас. Минхо закрыл глаза и заставил себя дышать. Глубоко. Медленно. Как учили на танцах, когда тело отказывается слушаться, а нужно продолжать движение. Вдох. Выдох. Вдох. Выдох. Он поднял тест, поднёс к глазам. Две полоски. Две чёртовы полоски. — Как? — спросил он пустоту. — В последний раз... В последний раз? Мы оба были не в себе. Гон. Усталость. Он был внутри без защиты, и я... я не подумал. Минхо опустился на холодный кафельный пол, привалился спиной к стене. Плитка обжигала спину через тонкую ткань домашней футболки. Он сидел, прижав колени к груди, и смотрел на тест, который держал в трясущихся руках. — Что я скажу ему? — прошептал он. — Что я скажу Мине? Как я буду растить второго ребёнка, когда Мина ещё такая маленькая? Мысли путались, наскакивали друг на друга, как испуганные кони. Он думал о том, что Сынмин может не дожить до рождения этого ребёнка. Что он останется один с двумя детьми. Что его тело, которое едва восстановилось после первых родов, снова будет разрываться на части. Он думал о матери. О том, что она скажет. О том, что придётся снова объяснять, просить помощи, чувствовать себя обузой. Он думал о работе. О том, что ему придётся уйти в декрет, что они не справятся без его зарплаты, что Сынмин, конечно, поможет, но... но если Сынмин умрёт? Телефон завибрировал в кармане. Минхо вздрогнул, вытащил его дрожащими пальцами. Сообщение от Сынмина: «Ты где? Проснулся, тебя нет». «Я скоро, — написал он. — Не вставай, я сам приду». Он убрал телефон, спрятал тест в коробку. Потом нашёл в шкафчике пакет для мусора, завернул всё — коробку, инструкцию, упаковку, пластиковую палочку с двумя полосками — и завязал узлом. Вышел на улицу и выбросил в мусорный бак. Спрятал улики. Как преступник. Когда он вернулся в спальню, Сынмин уже сидел на кровати, прислонившись к спинке. Он был бледным, с тёмными кругами под глазами, но живым. — Ты долго, — сказал он. — Не мог уснуть, — ответил Минхо. — Решил воды попить. Сынмин смотрел на него. В его глазах — тёмных, глубоких — было что-то, чего Минхо раньше не видел. Не вопрос. Не подозрение. А беспокойство. — Ты какой-то бледный, — сказал он. — Всё в порядке? Минхо подошёл к кровати, лёг рядом, прижался к Сынмину, уткнулся носом в его плечо. — Всё хорошо, — прошептал он. Сынмин обнял его, поцеловал в макушку. Минхо лежал в темноте, прижавшись к Сынмину, и чувствовал, как сон медленно затягивает его в тёплую, тягучую пустоту. Тело было тяжёлым, веки слипались, дыхание становилось ровным и глубоким. Но мысли — они не уходили. Они крутились, как белки в колесе, не давая ему провалиться в спасительное забытьё. Нужно сказать ему. Сынмин должен знать. Это его ребёнок. Их ребёнок. Второй. Минхо не мог скрывать эту правду, как скрывал первую — годами, в страхе, в одиночестве, в постоянной лжи. Не мог снова врать. Не имел права. Он должен знать. Но потом. Не сейчас. Минхо открыл глаза и посмотрел на Сынмина, который спал рядом — лицо спокойное, дыхание ровное, рука обнимает его за талию. Он выглядел почти здоровым — без этой утренней бледности, без дрожи, без боли. Таким Минхо хотел запомнить его. Он прижался ещё ближе, уткнулся носом в плечо альфы, вдохнул знакомый запах — замёрзшую кору, сухой снег, лайм — и закрыл глаза. Сон пришёл почти сразу. Минхо проснулся от того, что солнце светило прямо в глаза. Он поморщился, перевернулся на другой бок, потянулся рукой к тому месту, где ещё ночью лежал Сынмин. Простыня была холодной. Подушка — пустой. — Сынмин? — позвал он, но голос прозвучал хрипло, сонно, и никто не ответил. Минхо сел на кровати, потёр глаза, посмотрел на часы. Девять утра. Суббота. Он проспал почти девять часов — такого с ним не случалось уже много месяцев. Тело ныло, низ живота тянуло. Он услышал писк. Сначала Минхо подумал, что ему показалось. Но звук повторился — высокий, звонкий, похожий на писк маленького зверька или на звук игрушки, которую надолго оставили без присмотра. Потом раздался смех — Мина. Коридор второго этажа был залит утренним солнцем. Оно проникало через высокие окна и ложилось на паркет золотистыми полосами, в которых танцевали пылинки. Внизу кто-то смеялся — этот смех Минхо знал лучше всего. Мина. А другой голос, низкий, чуть хрипловатый, подхватывал её смех. Мина бегала по гостиной, босиком, с распущенными волосами, которые развевались за ней, как маленький шлейф. Она пищала — специально, нарочно, как будто была не девочкой, а маленьким весёлым зверьком. И бегала от Сынмина. Сынмин играл с ней. Он сидел на корточках посреди ковра, в тёмно-синей пижаме, которую Минхо купил ему на прошлой неделе, — мягкой, фланелевой, с какими-то нелепыми медведями на карманах. — Догоняй! Догоняй! — кричала Мина, подбегая к дивану, перепрыгивая через подушки и снова скрываясь за креслом. — Догоню, — отвечал Сынмин, делая вид, что ползёт к ней на четвереньках, но не спеша, давая ей время убежать. Он был осторожным. Минхо заметил это сразу — как Сынмин избегает резких движений, как придерживает рукой живот, когда наклоняется, как тяжело дышит, уже устав, но не останавливается. Мина выскочила из-за кресла, подбежала к Сынмину, повисла у него на шее. — Теперь ты пойман! — закричала она. — Я тебя поймала! — Сдаюсь, — сказал Сынмин, поднимаясь и подхватывая её на руки. — Ты победила, принцесса. — А что я выиграла? — спросила Мина, свешиваясь с его плеча. — Что хочешь, — ответил Сынмин. — Мороженое! — тут же выпалила она. — Шоколадное! С утра! — С утра нельзя мороженое, — сказал Минхо, входя в гостиную. Мина обернулась, увидела отца и забилась в руках Сынмина, требуя, чтобы он отпустил её. — Папа проснулся! Папа, дядя Сынмин сказал, что я могу есть мороженое! Правда, дядя Сынмин? — Она посмотрела на альфу, и её глаза — огромные, тёмные, как вишни — заблестели хитростью. — Я сказал, что она может есть то, что хочет, — улыбнулся Сынмин. — А она захотела мороженое. — Не приучай её к сладкому с утра, — сказал Минхо, подходя к ним. — Папа, ты почему так долго спишь? — спросила она. — Я уже завтракала. Дядя Сынмин мне кашу варил. Сам! Минхо посмотрел на Сынмина. — Сам? — переспросил он. — Сам, — ответил Сынмин, и в его голосе была гордость. — Немного подгорело, но в целом... съедобно. — Я всё съела! — похвасталась Мина. — Потому что я большая. Минхо опустился на корточки, обнял дочь, поцеловал в макушку. — Ты моя большая, — сказал он. — Самая большая. Он поднял глаза на Сынмина — тот стоял в двух шагах, засунув руки в карманы пижамных штанов, и смотрел на них. — Ты как? — спросил Минхо. — Нормально, — ответил Сынмин. — Что-то болит, но терпимо. Минхо встал, подошёл к нему, взял за руку. Ладонь Сынмина была горячей — горячее, чем обычно, — и Минхо чувствовал, как бьётся его пульс под тонкой, бледной кожей. — Нужно будет поговорить сегодня, — сказал Минхо, и голос его был тихим, но в тишине гостиной, где только что затих Минин топот, он прозвучал отчётливо. Мина слушала их несколько секунд. Стояла у кресла, прижимая к груди Тото, и её глаза — огромные, тёмные — перебегали с лица отца на лицо дяди и обратно. Она чувствовала напряжение — даже если не понимала его причины. Но она была ребёнком, а дети не любят, когда взрослые говорят тихо и серьёзно. Это всегда значит что-то нехорошее. Она убежала. Сынмин сканировал взглядом Минхо. Его глаза — тёмные, глубокие — медленно скользили по лицу омеги, по его шее, по плечам, по рукам. — Я знаю, о чём ты хочешь поговорить, — сказал Сынмин. Минхо напрягся. Пальцы его, сжимающие руку альфы, дрогнули. Сердце пропустило удар. Потом забилось где-то в горле, в висках, в кончиках пальцев. Он знает. Он уже знает. Как? Когда? — Я чувствую твой запах, — сказал Сынмин. — Он изменился. Минхо сглотнул. — Ты стал пахнуть слаще, — продолжил Сынмин, и его голос стал тише, почти шёпотом. — Я заметил это несколько дней назад. Сначала думал, что у меня галлюцинации. Что это побочка от лекарств или усталость. Он замолчал. Минхо молчал тоже. Минхо смотрел на него, чувствуя, как его глаза наполняются слезами. — Откуда? — спросил он. — Откуда ты знаешь, как пахнет беременность? Сынмин усмехнулся — коротко, безрадостно. — Я читал, — сказал он. — Когда понял, что у меня есть дочь. Я хотел знать всё. Как пахнут беременные омеги. Как меняется их тело. Как они себя чувствуют. Я хотел быть готовым. Он сжал пальцы Минхо. — Почему не сказал вчера? — спросил Сынмин. — Я не знал, — ответил Минхо. — Не знал, как ты отреагируешь. Ты болен. Ты слаб. Я боялся, что эта новость... — Что? Убьёт меня? — Сынмин снова усмехнулся. — Минхо, я умираю каждый день. Каждое утро я просыпаюсь и не знаю, проснусь ли завтра. Эта новость не может убить меня. Она может только дать мне силы. — Я боялся, — повторил Минхо. Сынмин опустил взгляд. Его рука скользнула с лица Минхо на плечо, потом на грудь, потом на живот. Он замер там, где под тонкой тканью серой толстовки росла новая жизнь. — Сколько? — спросил он. — Не знаю, — ответил Минхо. — Недели четыре. Может быть, пять. — Маленький, — сказал Сынмин. — Ещё совсем маленький. — Да. — Как ты себя чувствуешь? — Тошнит. Голова кружится. Устаю быстро. Сынмин провёл ладонью по животу Минхо — медленно, осторожно, как будто боялся причинить боль. — Ты должна отдыхать, — сказал он. — Больше спать. Хорошо есть. — Я знаю, — ответил Минхо. Сынмин протянул Минхо на себя и впился в его губы, жадным, требовательным поцелуем.