Поцелуй меня, Ким Сынмин

Глава 17. Тошнота мучила Минхо, но не так сильно, как с Миной. И не часто. Она приходила волнами — иногда утром, когда запах кофе ударял в нос, иногда вечером, когда он чистил зубы перед сном. Иногда её не было вовсе, и Минхо почти забывал о своём положении. Почти. Так прошла неделя. Потом вторая. Мина привыкла к новому садику, перестала плакать по утрам и даже начала называть воспитательницу «тётя Чон». Сынмин покупал ей игрушки — каждый день по новой, — и комната Мины постепенно превращалась в филиал детского магазина. Минхо пытался бороться, говорил, что девочка избаловалась, но Сынмин только отмахивался: «Она моя дочь. Пусть имеет всё, что захочет». Сынмин улыбался. Он улыбался всё время — когда Мина прыгала на диване, когда Минхо готовил ужин, когда они сидели втроём перед телевизором и смотрели мультики. Его улыбка была тёплой, почти детской, и Минхо почти верил, что всё налаживается. Минхо не спрашивал. Боялся ответа. --- Во вторник, Сынмину позвонили. Они завтракали — Мина ела кашу, Минхо пил чай, Сынмин делал вид, что ест, но только водил ложкой по тарелке, не поднося ко рту. Телефон завибрировал на столе — коротко, деловито, сразу три раза подряд. Не сообщение — звонок. Сынмин посмотрел на экран. Его лицо не изменилось, но Минхо заметил, как его пальцы дрожат, когда он берёт трубку. — Слушаю, — сказал Сынмин, вставая из-за стола. Он отошёл к окну, повернулся спиной. Говорил тихо, короткими фразами: «Да», «Понял», «Когда?», «Хорошо, приеду». Мина, увлечённая кашей, не обращала внимания. Минхо смотрел на его спину — напряжённую, прямую, как струна. Сынмин закончил разговор, убрал телефон в карман и вернулся за стол. — Кто звонил? — спросил Минхо. — Врач, — ответил Сынмин. — Сказал, что нужно приехать, посмотреть результаты обследования. — Я поеду с тобой. — Не нужно. Я сам. Ты отвези Мину в сад. Минхо хотел возразить, но Сынмин накрыл его руку своей — холодной, дрожащей. — Всё хорошо, — сказал он. — Я позвоню. Минхо кивнул. --- Сынмин сидел в кабинете врача. Было душно. Окно не открывалось, кондиционер гудел где-то под потолком, гоняя спертый воздух по маленькой комнате. На стенах висели дипломы в золотых рамках, плакаты со строением желудка и печени, таблица для проверки зрения. Пахло антисептиком и старой бумагой. Врач — пожилой мужчина в белом халате, с седыми волосами и добрыми, усталыми глазами — смотрел в монитор. На экране были результаты обследования, все анализы. Снимки. Графики. Цифры, которые ничего не значили для Сынмина, но говорили этому человеку о том, сколько ему осталось. — Всё плохо, — сказал врач. Его голос был ровным, но Сынмин слышал — он слышал ту нотку, которая пряталась под этой ровностью. Осуждение. Или сожаление. Или то и другое вместе. Сынмин знал. Он чувствовал, как его самочувствие ухудшалось за последнее время — слабость, которая не проходила после сна, тяжесть в груди, кровь, которая возвращалась снова и снова, несмотря на таблетки, на диету, на всё, что они делали. Он знал. Но слышать это от врача было по-другому. — Сынмин-сси, — сказал врач, поворачиваясь к нему. — Я же вам говорил, не бросайте лечение... И что теперь? — Раньше мне незачем было жить, — ответил Сынмин. Голос его был спокойным, почти равнодушным. — Сейчас я нашёл семью. И жалею, что всё так. Врач вздохнул. Открыл ящик стола, достал какую-то папку, полистал, закрыл. Потом снова повернулся к монитору, будто надеялся, что цифры изменятся, если посмотреть на них под другим углом. — Вы теряли сознание? — спросил он. Сынмин кивнул. — Два раза за последнюю неделю, — сказал он. — Недолго. По несколько секунд. Врач покачал головой. — Ни в коем случае не садитесь за руль, — сказал он. — Пожалуйста. Если это случится за рулём... Он не договорил. Сынмин кивнул. Врач посмотрел на него долгим, тяжёлым взглядом. Потом его плечи опустились, и он произнёс те слова, которые Сынмин ждал и боялся услышать: — Вам осталось не меньше недели. Может быть, две. Всё зависит от... Я не знаю. Организм истощён. Лекарства не помогают. А новые мы пробовать уже не успеем. Тишина. Сынмин смотрел на свои руки, лежащие на коленях — бледные, худые, с выступающими венами, которые вились под кожей, как маленькие синие реки. Он думал о Мине. О том, как она бегает босиком по гостиной и смеётся. О том, как она называет его «дядя Сынмин» и тянет к нему свои маленькие ручки. О том, что она, может быть, никогда не узнает, кто он на самом деле. Он думал о Минхо. О его улыбке. О его руках. О том, как он спит по ночам, прижимаясь к нему, как шепчет его имя во сне. О том, что у них будет ещё один ребёнок. Который никогда не увидит своего отца. — Предупредите своих родственников, — сказал врач, возвращая его в реальность. — Родных. Близких. Чтобы они были готовы. — У меня нет родственников, — ответил Сынмин. — Есть только семья. Я скажу им. Врач кивнул. Сынмин встал, пожал ему руку — сухую, тёплую, живую, — и вышел из кабинета. --- Из больницы Сынмин поехал на деловую встречу. Водитель вёз его в центр города, где в стеклянном небоскрёбе на сорок пятом этаже его ждали партнёры из Китая. Сынмин сидел на заднем сиденье, смотрел в окно на проплывающие дома, деревья, людей, и думал о том, сколько раз он ещё увидит этот город. Эту улицу. Эту дорогу. На встрече он улыбался. Шутил. Подписывал документы. Спорил о процентах и сроках. Говорил по-английски, переводил для китайцев, смеялся — всё как обычно. Никто из тех, кто был в той комнате, не знал, что человек, который сидит во главе стола, живёт последнюю неделю. После встречи он позвонил Минхо. — Как ты? — спросил Минхо. — Всё нормально, — ответил Сынмин. — Всё так же, как и было. Он улыбнулся. И Минхо, который привык верить его улыбке, поверил. --- Сынмин вернулся домой вечером. Мина уже спала — утомилась после садика, набегалась, накричалась, уснула прямо на диване в гостиной, прижимая к груди Тото. Минхо укрыл её пледом, поцеловал в лоб и пошёл встречать Сынмина в прихожую. — Ну что? — спросил он. — Всё хорошо, — сказал Сынмин, снимая пальто. — Результаты даже лучше, чем ожидал. — Правда? — Минхо посмотрел на него внимательно, пытаясь увидеть ложь. Но Сынмин улыбался — спокойно, уверенно, тёпло. — Правда, — сказал он. — Врач сказал, что если я буду продолжать в том же духе, то... — он замолчал на секунду, подбирая слова, — то проживу ещё долго. Минхо выдохнул. — Слава богу, — сказал он. Он обнял Сынмина, прижался к нему, уткнулся носом в плечо. Сынмин обнял его в ответ. И ничего не сказал. --- Сынмин прожил ещё неделю. Семь дней. Каждую из которых Минхо считал, сам того не замечая. Каждое утро он просыпался и первым делом поворачивал голову, чтобы проверить — дышит ли Сынмин. Ровно ли поднимается его грудь, не слишком ли бледное лицо, не застыла ли улыбка, которая в последнее время стала появляться всё чаще. В то утро всё было как обычно. Мина проснулась раньше всех — в пижаме с единорогами, с Тото под мышкой, с растрёпанными волосами, которые торчали в разные стороны. Она прибежала в спальню, запрыгнула на кровать и приземлилась прямо между ними. — Доброе утро, папа! Доброе утро, дядя Сынмин! — закричала она, не обращая внимания на то, что они ещё спят. Сынмин открыл глаза. Сначала мутные, затуманенные сном, потом ясные, тёплые, живые. Он посмотрел на Мину — и улыбнулся. — Доброе утро, маленькая, — сказал он, голос его был хриплым со сна, но мягким, как пух. — Дядя Сынмин, а сегодня мы поедем в парк? — спросила Мина, свешиваясь с его плеча. — Ты обещал. — Поедем, — ответил Сынмин, погладив её по голове. — Обязательно. — Сегодня? — Если не сегодня, то завтра. Или послезавтра. Обязательно поедем. Мина надула губы. Ей хотелось сегодня, сейчас, немедленно. Но она уже достаточно знала дядю Сынмина, чтобы понимать — если он обещает, он сделает. Может быть, не в тот же день, но сделает обязательно. Она слезла с кровати, схватила его за руку и потащила на кухню. — Пошли завтракать! Я хочу омлет! С сыром! И помидорами! Минхо пошёл за ними, наблюдая, как Сынмин держит Мину за руку, как она что-то рассказывает, размахивая свободной рукой, как он кивает и улыбается. Они выглядели как настоящая семья. Он готовил завтрак. Омлет, тосты, зелёный чай для Сынмина, какао для Мины, чёрный кофе для себя. Мина болтала без остановки — про садик, про новую подружку Юну, которая умеет читать вывески на улице, про то, что они с Тото вчера летали на Луну. Сынмин сидел за столом, пил зелёный чай маленькими глотками, чтобы не спровоцировать приступ, и слушал. Его лицо было бледным, но глаза горели. В них был свет — тот самый, который появился, когда он узнал о Мине. Никто из них не знал, что это в последний раз. После завтрака Мина убежала одеваться — вернее, выбирать, какую куклу взять с собой в садик. Минхо мыл посуду. Сынмин стоял у окна, смотрел в сад, где на ветках набухали первые почки, и молчал. — Ты сегодня какой-то задумчивый, — сказал Минхо, вытирая руки. — Мне нужно уехать на встречу, — ответил Сынмин, не оборачиваясь. — Важная. С китайскими партнёрами, которые прилетели только на сегодня. Голос его был ровным, но Минхо знал его слишком хорошо, чтобы не заметить — там было что-то ещё. Тревога? Нет. Скорее сожаление. — Опять? — Минхо нахмурился, подошёл ближе, положил руку ему на плечо. — Сынмин, тебе нельзя. Дай себе отдохнуть. — Это последняя встреча, — сказал Сынмин, поворачиваясь к нему. — Я обещал. — Ты уже говорил «последняя» пять раз, — ответил Минхо, но в его голосе не было злости — была тревога. Сынмин взял его за руки. Его пальцы были холодными, дрожащими, но живыми. — Это правда последняя, — сказал он, глядя Минхо прямо в глаза. — Потом я буду только твоим. И Мины. И нашего малыша. Он опустил взгляд, положил руку на живот Минхо — туда, где росла новая жизнь. Ещё маленькая, ещё невидимая, но уже существующая. — Ты уверен? — спросил Минхо. — Что это не опасно для тебя? — Уверен, — солгал Сынмин. Они стояли так посреди кухни, и утреннее солнце освещало их лица. Минхо чувствовал тепло чужих пальцев на своём животе, слышал, как Мина возится в своей комнате, и верил. Верил, что всё будет хорошо. — Я люблю тебя, — сказал Сынмин. — Я тебя тоже, — ответил Минхо. Он поцеловал Минхо — в губы, нежно, почти невесомо. Потом наклонился, поцеловал Мину в макушку, когда она выбежала в коридор с рюкзаком за спиной. — До свидания, маленькая, — сказал он. — До свидания, дядя Сынмин! — крикнула она. — Ты придёшь к ужину? — Обязательно, — ответил он. Он вышел за дверь. Чёрный Mercedes ждал у подъезда. Водитель открыл дверь, но Сынмин не сел сразу. Он обернулся, посмотрел на окно второго этажа, где, как он знал, стояла Мина, махая ему рукой. Помахал в ответ. Улыбнулся. И сел в машину. Минхо смотрел в окно, как чёрный Mercedes выезжает со двора, и чувствовал, как что-то сжимается в груди. Предчувствие. Лёгкое, почти незаметное, но липкое, как паутина. Он отогнал его. Не хотел верить. Он отвёз Мину в садик. Она радостно побежала к подружкам, даже не обернулась. Минхо поехал домой, работал, переводил документы, ждал. Ждал звонка. Ждал вечера. --- Сынмин ехал на заднем сиденье. За окном проплывал город — дома, деревья, люди, спешащие по своим делам. Обычный день. Обычная жизнь. Водитель, который работал на Сынмина много лет, вёл машину аккуратно, плавно, не превышая скорость. Он поглядывал на альфу в зеркало заднего вида — тот сидел, откинувшись на спинку, закрыв глаза. — Прости меня, — прошептал он. Водитель не расслышал. Приступ случился резко. Неожиданно. Без предупреждения. Не как обычно — когда сначала подкатывала слабость, когда он чувствовал, что что-то не так. А в один момент — просто взрыв. Сынмин почувствовал, как что-то поднимается из груди — горячее, тяжёлое, неудержимое. Он открыл рот, чтобы сказать водителю, но вместо слов из горла вырвался кашель. Громкий. Надрывный. Раздирающий. Кашель перешёл в спазмы, спазмы — в рвоту. Кровь залила белый воротник рубашки, потекла по подбородку, капала на чёрные брюки. — Мистер Ким! — крикнул водитель, резко нажимая на тормоз. Машина остановилась у обочины. Водитель выскочил, открыл заднюю дверь. Сынмин вывалился наружу. Он попытался встать, сделал шаг — другой — и упал на колени на холодный асфальт. Рвота с кровью залила серый, пыльный тротуар, впиталась в его пальто, в брюки, в дрожащие руки. Он не мог дышать. Воздух входил в лёгкие, но не давал облегчения — только боль. Только жжение. Только панику. В глазах начала темнеть. Сначала края — чёрная, пульсирующая кайма, которая медленно ползла к центру. Сынмин моргал, пытался сфокусировать взгляд, но темнота наступала, неумолимая, как прилив. В ушах зазвенело. Высоко. Пронзительно. Как будто кто-то играл на одной ноте, не переставая, и эта нота заполняла всё пространство — сознание, тело, воздух. Сердце билось. Сильно. Очень сильно. Как будто хотело вырваться из груди, убежать, спастись. Каждый удар отдавался в висках, в кончиках пальцев, в позвоночнике. — Мистер Ким, держитесь! — водитель подхватил его под мышки, удерживая от падения. — Я сейчас вызову скорую. Слышите? Сынмин слышал. Но не мог ответить. «Пожалуйста», — подумал он. «Пожалуйста, только не сейчас». Он потерял сознание. --- Водитель вызвал скорую. Пальцы его дрожали, когда он набирал номер, когда объяснял диспетчеру, где они находятся, когда рассказывал про болезнь. Скорая приехала через пять-шесть минут — мигалки, сирены, двое молодых врачей и санитар. — Что случилось? — спросил врач, опускаясь на колени рядом с Сынмином. — У него болезнь. Синдром Меллори-Вейсса. Четвёртая стадия. — ответил водитель. Врачи переглянулись. Они знали, что это значит. Они знали, что шансов мало. Сынмина погрузили в машину скорой. Его лицо было серым, как пепел, губы — бледными, как бумага. Он не дышал — нет, дышал, но едва-едва, слишком редко, слишком тихо. Врачи кололи лекарства, ставили капельницу, делали всё, что могли. Водитель сел в своё авто и поехал следом. Сынмина на каталке повезли в операционную. Коридоры были длинными, белыми, светлыми — бесконечными, как время, которое ему уже не принадлежало. Лампы под потолком горели ровным, холодным светом, отражаясь в белых плитках стен, в хромированных поручнях, в стёклах шкафов с медикаментами. Пахло антисептиком — резким, химическим, въедливым. И чем-то ещё. Тем самым запахом, который невозможно описать словами, но который знает каждый, кто когда-либо был в больнице. Запахом смерти. Каталку толкали быстро. Колёса бесшумно скользили по линолеуму, но медсёстры и санитары, которые бежали рядом, дышали тяжело, прерывисто. Одна из медсестёр держала капельницу, другая — аппарат ИВЛ, который насильно вдувал воздух в лёгкие Сынмина. — Давление сорок на двадцать, — сказала медсестра, сверяясь с монитором. — Пульс нитевидный, едва прощупывается, — ответила другая. — В операционной всё готово? — Да. Хирург уже ждёт. В операционной было холодно. Кондиционеры работали на полную мощность, поддерживая стерильную температуру. В центре комнаты стоял операционный стол — узкий, металлический, с белой простынёй. Светильники над ним горели ослепительно ярко. Сынмина переложили на стол. Осторожно. Быстро. Профессионально. Санитары сняли с него пиджак, рубашку, оставив только брюки. На бледной, худой груди выступили рёбра, ключицы торчали острее, чем должны были. Кожа была холодной, липкой от пота. Врачи надели перчатки, маски, шапочки. Хирург — мужчина лет пятидесяти, с сединой на висках и усталыми, внимательными глазами — подошёл к столу. — Какой диагноз? — спросил он. — Синдром Меллори-Вейсса, четвёртая стадия, — ответила медсестра. — Внутреннее кровотечение, предположительно, разрыв сосуда. — Есть ли у него родственники? — Водитель сказал, что нет. Есть семья — омега и маленькая дочь. Они не в курсе. Хирург кивнул. Он посмотрел на Сынмина — на его серое лицо, на закрытые глаза, на дрожащие пальцы, которые всё ещё пытались сжиматься, даже в бессознательном состоянии. — Начинаем, — сказал он. --- Врачи начали операцию. Разрез. Скальпель скользнул по коже, оставляя за собой тонкую, ровную линию. Кровь выступила сразу — тёмная, почти чёрная, вязкая. Медсестра промокнула её стерильной салфеткой. — Доступ открыт. Расширители. Сынмин не чувствовал ничего. Его тело было здесь, на операционном столе, но сознание — где-то далеко, в темноте, куда не доходили ни боль, ни свет, ни голоса врачей. Он плыл. Проваливался. Терял себя. — Кровотечение в верхнем отделе желудка. Разрыв слизистой, — сказал хирург, заглядывая в разрез. — Обширное. Источник — крупный сосуд. — Успеем зашить? — спросила медсестра. — Не знаю. Он слишком слаб. Потерял много крови ещё до поступления. Врачи работали быстро, но осторожно. Игла входила в ткань, нить затягивалась, останавливая кровь, которая продолжала сочиться из разорванных стенок. Это было похоже на попытку залатать дырявую плотину — пока они зашивали одно место, кровь находила другое. — Давление падает, — сказала медсестра, глядя на монитор. — Тридцать пять на двадцать. — Адреналин внутривенно. — Уже. — Готовьте кровь для переливания. — В четвёртой палате положительная. Сейчас принесут. Но Сынмин терял её быстрее, чем врачи могли восполнить. Его организм был истощён — многомесячная болезнь, приступы, недоедание, постоянная кровопотеря сделали его хрупким, почти прозрачным. Не осталось ресурсов для борьбы. — Ещё немного, — сказал хирург. — Я почти закончил. Он зашивал последний разрыв. Пальцы его двигались быстро, но аккуратно — каждый стежок был важен. Медсестра вытирала пот со лба хирурга, другой врач следил за монитором. — Пульс едва улавливается, — сказал он. — Тридцать ударов в минуту. — Держитесь, — прошептал хирург. — Ещё минуту. Всего минуту. Он затянул последний узел. — Кровотечение остановлено, — сказал он. — Ушивайте. Врач выпрямился, выдохнул. Сделано. Самое сложное позади. Теперь нужно было закрыть разрез, остановить кровь, которая выступала по краям раны. Перелить кровь. Дать организму шанс. Но тело Сынмина решило иначе. На мониторе пульс резко упал. — Что? — спросил хирург, поворачиваясь к экрану. — Пульс десять... восемь... пять... — медсестра замолчала. Прямая линия. — Сердце остановилось, — сказал врач. Тишина. На секунду — на одну короткую, бесконечную секунду — в операционной стало тихо. Слышно было только гул кондиционера и тихий, прерывистый звук аппарата ИВЛ, который всё ещё пытался дышать за Сынмина. — Начинайте реанимацию, — сказал хирург. Врачи задвигались быстрее. Один начал непрямой массаж сердца — ритмично, сильно, надавливая на грудную клетку в такт счёту. Второй вколол адреналин — прямо в сердце, длинной иглой, через грудную клетку. Третий настраивал дефибриллятор. — Разряд! — крикнул хирург. Тело Сынмина дёрнулось. Прямая линия на мониторе дрогнула — на секунду появился слабый зубец, но снова исчез. — Ещё раз! — Разряд. — Ещё! Ничего. — Продолжайте массаж. Адреналин. Ещё. Сынмин не возвращался. Врачи делали всё, что могли. Они боролись за его жизнь — за каждый удар сердца, за каждый вдох, за каждую секунду. Но Сынмин не боролся. Он устал. Он сдался. Он хотел уйти. — Может быть, он не хочет возвращаться, — тихо сказала медсестра. — Не говорите глупостей, — ответил хирург. — Ещё разряд. Дефибриллятор снова дёрнул тело. Прямая линия. Тишина. Хирург посмотрел на часы на стене. Секундная стрелка двигалась неумолимо. — Время смерти, — сказал он. — Четырнадцать тридцать семь. Он закрыл глаза. Снял перчатки. Кинул их в утилизатор. Никто не плакал. В операционной не плачут. Только молчат. Сынмин умер на операционном столе. Его тело уже не было телом — просто опустевшая оболочка, сосуд, из которого ушла жизнь. Врачи отключили аппараты, убрали капельницы, накрыли его простынёй. — Сообщите водителю, — сказал хирург. — Он будет ждать в коридоре. — И позвоните его семье. Омеге. Пусть приезжают. — Водитель сказал, что у него есть маленькая дочь. — Ей сообщат позже. Сначала взрослым. Хирург вышел из операционной. Пахло кровью, антисептиком и смертью. В коридоре было светло и пусто. Он сел на пластиковый стул рядом с водителем и уронил голову на руки. — Мы не смогли, — сказал он. Водитель молчал. Он смотрел на дверь операционной, за которой остался Сынмин — один, холодный, бездыханный. — Он хотя бы не мучился? — спросил водитель. — Думаю, да. Он был без сознания. Не чувствовал ничего. Водитель кивнул. — Он хороший человек был, — сказал он. — Странный. Нелюдимый. Но хороший. Хирург не ответил. Он видел много смертей. Привык? Нет. Но научился молчать. Слова всё равно не помогут. Водитель достал телефон и набрал номер Минхо. --- Гудки шли долго. Один. Два. Три. Водитель считал их, как секунды до взрыва. Четыре. Пять. Шесть. Он стоял в больничном коридоре, привалившись спиной к холодной стене, и смотрел на дверь операционной, за которой оставили Сынмина. Белая, гладкая, безликая. Обычная больничная дверь, за которой лежал человек, который ещё утром улыбался, держал за руку маленькую девочку, целовал своего омегу. Минхо поднял трубку. — Алло? — голос его был спокойным. Обычным. Таким, каким бывает у человека, который ещё не знает, что его мир сейчас рухнет. Он, наверное, сидел на кухне, переводил документы или смотрел в окно. Ждал. Водитель проглотил комок в горле. Горло саднило, как будто он проглотил наждачную бумагу. Пальцы, сжимавшие телефон, дрожали. — Ли Минхо-сси... — начал он. Голос его сел, сорвался. Он прочистил горло, но это не помогло. — Это водитель мистера Кима. Минхо помолчал секунду. — Почему вы мне звоните? — спросил он. — Где Сынмин? В его голосе появилась тревога. Тонкая, едва заметная. Как трещина на льду, который только начинает таять. Он ещё не знал. Но уже чувствовал. Тело всегда знает раньше, чем разум. Водитель закрыл глаза. Слова застревали в горле, как камни. Он не хотел их произносить. Не хотел быть тем, кто разрушит чужую жизнь. Но кто-то должен был. — Мистер Ким... — он замолчал. Сделал вдох. Глубокий, судорожный. Выдохнул. — Он умер. Слово повисло в воздухе. Тяжёлое. Чёрное. Необратимое. — Что? — голос Минхо был чужим. Высоким. Детским. Таким, каким бывает у человека, который услышал то, что не может вместить его сознание. — Почти два часа назад у него случился приступ, — слова лились из водителя механически, как заученная речь. Он не знал, зачем говорит это. Зачем объясняет. Зачем причиняет боль. — Сильный приступ. Мы ехали на встречу, он был спокоен, а потом... потом начал кашлять. Кровь. Я остановил машину. Он упал. Минхо слушал. Его руки дрожали. Он стоял посреди кухни, сжимая телефон так сильно, что побелели костяшки. Перед глазами всё плыло — стены, потолок, солнце за окном, которое продолжало светить. Будто ничего не случилось. — Я вызвал скорую, — продолжал водитель. — Мистер Ким потерял сознание. Врачи приехали быстро, отвезли его в больницу. Сразу в операционную. Внутреннее кровотечение. Очень сильное. Они делали всё, что могли. Он замолчал. На том конце провода было тихо. Только дыхание — частое, прерывистое. Минхо не плакал. Не кричал. Просто дышал. — Пару минут назад мне сообщили, что он... — водитель не договорил. — Что он умер. Слова ударили Минхо в грудь, как пули. Он почувствовал их физически — как что-то острое, горячее входит под рёбра, разрывает мышцы, ломает кости. Он не мог вдохнуть. Не мог выдохнуть. Воздух застрял где-то в горле, и мир вокруг перестал существовать. Минхо отключился. Он не попрощался. Не сказал «спасибо, что сообщили». Не спросил, что делать дальше. Просто нажал на красную кнопку и уронил телефон на стол. Слёзы текли ручьём. Минхо не заметил, когда они начались. Они просто потекли — из глаз, из носа, из горла, которое сжалось так, что он не мог говорить. Они текли по щекам, по подбородку, капали на пол, на стол, на руки, которые дрожали и не слушались. Он смотрел в окно. За стеклом светило солнце. В саду пели птицы. Где-то далеко лаяла собака. Мир продолжал жить, хотя для Минхо он только что остановился. Мина играла в гостиной. Она сидела на ковре, окружённая игрушками, и возила маленькую машинку туда-сюда, издавая губами звук «в-в-в-в». Тото сидел рядом, прислонённый к дивану, и смотрел на неё стеклянными глазами. Она что-то напевала — песенку про зайцев, которую выучила в садике. Она заметила, что папа плачет, не сразу. Сначала услышала странный звук — всхлип, который донёсся из кухни. Потом другой. Потом — тишина. Она подняла голову, отложила машинку, встала. Она подошла к дверям кухни и заглянула внутрь. Минхо стоял у стола, опираясь на него руками, и его плечи дрожали. Лица его не было видно — только спина, только растрёпанные волосы, только руки, которые сжимали край столешницы так сильно, что побелели костяшки. — Папочка, — позвала Мина тихо. — Что с тобой? Почему ты плачешь?.. Минхо не ответил. Он не мог. Голос застрял в горле, слова рассыпались, не долетев до губ. Мина сделала шаг вперёд. — Папочка... — Мина, — голос Минхо был чужим — низким, хриплым, сломанным. — Иди в свою комнату. — Но папочка... — Я сказал, иди в свою комнату! — закричал Минхо. Мина вздрогнула. Она никогда не слышала, чтобы папа так кричал. Он никогда не повышал на неё голос. Даже когда она разбила его любимую кружку. Даже когда наступила на его телефон. Даже когда не слушалась и убегала на площадке. Её глаза наполнились слезами. Губы задрожали. — Папа... — прошептала она. — Уходи! — закричал Минхо снова. — Пожалуйста... уйди. Мина развернулась и побежала. Её маленькие босые ноги зашлёпали по паркету. Она влетела в свою комнату, захлопнула дверь и забилась в угол кровати, прижимая к груди Тото. Слёзы текли по её щекам, но она не плакала — только смотрела на дверь, за которой остался её папа, которого она не узнавала. Минхо остался один. Он стоял посреди кухни, тяжело дыша, и смотрел в одну точку. Стена. Белая. Гладкая. Пустая. На ней висела картина — рисунок Мины, который они вместе наклеили в рамку. Цветок. Солнце. Домик. И три фигурки — Минхо, Мина и Сынмин. Сынмин. Его больше нет. Минхо не помнил, как закричал. Только почувствовал, как из груди вырывается звук — громкий, отчаянный, звериный. Это был не крик человека. Это был крик зверя, у которого отняли самое дорогое. Крик, который не слушает голосовые связки, не знает слов, не хочет ничего, кроме боли. Внутри всё сжалось. Грудную клетку сдавило, как в тисках. Сердце защемило — не так, как при стенокардии, а по-другому. Болезненно. Отчаянно. Так, будто оно пыталось вырваться из груди и улететь за ним. Всё, что было на столике, полетело на пол. Кружка — та, из которой Сынмин пил зелёный чай по утрам, — разбилась на тысячу осколков. Тарелка с недоеденным печеньем раскололась надвое. Ложки, вилки, салфетки — всё смешалось в одну кучу, которую Минхо не замечал. Он скинул со стола всё, что попадалось под руку. Ноутбук — тот, на котором он переводил контракты, — упал на пол и экран пошёл трещинами. Чашка с кофе разлилась, оставив тёмное, расплывающееся пятно на стене. Цветы в вазе — те, которые Сынмин купил ему вчера, — упали на пол, лепестки разлетелись по линолеуму. Минхо упал на колени. Он сидел среди осколков и не чувствовал боли. Не чувствовал, как острые края впиваются в кожу, как кровь смешивается с кофе и цветочной водой. Он не чувствовал ничего, кроме пустоты. Огромной. Чёрной. Дышащей. Она заполнила его изнутри, вытесняя всё остальное — надежду, любовь, память. Только пустота. Только боль. Только вопрос без ответа: «Почему?» Он поднял голову. Посмотрел на потолок. На люстру, которая висела над столом — хрустальную, дорогую, которую Сынмин заказал специально для этого дома. В ней отражался свет, разбрасывая по комнате маленькие радужные зайчики. — Зачем ты оставил меня? — прошептал Минхо. — Зачем?.. Ответа не было. Только тишина.