Поцелуй меня, Ким Сынмин

Глава 19. Минхо не помнил, как уснул. Слишком устал за день — Джуён капризничал, Мина просила читать сказку, прислуга ушла по делам, и он остался один с двумя детьми. Тело ныло, веки слипались, и он провалился в сон мгновенно, как только голова коснулась подушки. Ребёнок спал в кроватке рядом с кроватью Минхо — маленькой, деревянной, с балдахином из белой ткани. Сквозь сон он услышал кряхтение. Сначала тихое — едва уловимое, похожее на писк маленького зверька. Потом громче. Настойчивее. Требовательнее. Минхо не открывал глаз. Тело было тяжёлым, почти невесомым, и он боролся со сном, как с густым, липким туманом. Ребёнок начинал плакать — сначала всхлипы, потом настоящие, громкие крики, которые разрывали тишину спальни. — Иду, — прошептал Минхо, пытаясь подняться. — Сейчас, малыш, иду... Он не успел встать. На него легла рука. Тёплая, тяжёлая, знакомая. Пальцы легли на плечо, задержались на секунду, сжали. — Спи, — сказал голос. Низкий, хриплый со сна, такой знакомый, от которого у Минхо перехватывало дыхание. — Я сам посмотрю. Ты устал. Минхо резко открыл глаза. Сердце пропустило удар. Потом забилось где-то в горле, в висках, в кончиках пальцев. Он вскочил на кровати, забыв про усталость, забыв про боль, забыв про всё на свете. Сынмин стоял возле кроватки. Он был в домашней одежде — серая фланелевая пижама, та самая. Волосы растрёпаны, лицо сонное, глаза — тёмные, глубокие — смотрят на Минхо с недоумением. Он нагнулся, взял Джуёна на руки, прижал к груди, и ребёнок, почувствовав знакомое тепло, мгновенно замолчал. — С... Сынмин?.. — выдохнул Минхо. Голос его дрожал. Слёзы выступили на глазах, потекли по щекам — Минхо не заметил, когда это началось. Он не верил своим глазам. Не верил, что это реальность. Минхо вскочил с кровати, бросился к альфе, обнял его — крепко, отчаянно, как будто боялся, что тот исчезнет. Обнял, прижимаясь всем телом, чувствуя под пальцами живую, тёплую, настоящую плоть. Не призрак. Не воспоминание. Не сон. Сынмин замер. Он стоял с Джуёном на руках, не понимая, что происходит, и его лицо было растерянным, почти испуганным. — Ты чего? — спросил он. Минхо не мог говорить. Он всхлипывал, уткнувшись лицом в плечо Сынмина, сжимая его так сильно, что, наверное, было больно. Но он не мог отпустить. Не мог поверить. — Сынмин-а... — прошептал он. — Ты живой... Сынмин отстранился, насколько мог, осторожно перекладывая Джуёна на другую руку, и посмотрел на Минхо. В его глазах — тёмных, глубоких — было удивление и тревога. — Что случилось? — спросил он. — Почему ты плачешь? Кошмар приснился? Минхо смотрел на альфу, не в силах произнести ни слова. Он всматривался в каждую черточку — в родинку на шее, в шрам на брови, в морщинки у глаз, которые появлялись, когда Сынмин улыбался. Он был живой. Настоящий. Здесь. — Кошмар, — выдохнул Минхо, и голос его сорвался. — Мне приснилось, что ты умер. Что тебя не стало. Мы хоронили тебя. Мина плакала. Я... я не знал, как жить дальше. Сынмин смотрел на него, и его лицо стало мягче. Минхо поднял голову, посмотрел на него — в его глаза, тёмные, глубокие, в которых не было той усталой пустоты, которую он видел в том, другом, ненастоящем мире. И поцеловал. Губы Сынмина были тёплыми, мягкими, настоящими. Он ответил — не сразу, удивлённый такой внезапной нежностью посреди ночи, с плачущим ребёнком на руках. Но ответил. Поцелуй был долгим, нежным, полным облегчения и любви. Джуён начал капризничать громче. Завертелся, замахал кулачками, требуя внимания, еды, тепла. — Не умирай, — прошептал Минхо, и голос его был чужим — детским, испуганным, сломленным. — Пожалуйста. Не умирай. Он держал Сынмина так крепко, как только мог. Пальцы впились в ткань пижамы, лицо уткнулось в плечо, слёзы заливали всё вокруг. Он чувствовал тепло — настоящее, живое тепло. Чувствовал, как бьётся сердце под щекой. Чувствовал дыхание, которое щекотало волосы. Сынмин улыбнулся. Той самой улыбкой — тёплой, почти детской, от которой у Минхо перехватывало дыхание. Он отстранился — мягко, осторожно, — взял лицо Минхо в ладонь, и большими пальцами вытер слёзы, которые всё текли и текли, не переставая. — Я уже умер, Минхо-я, — сказал он. — Прости меня... Голос его был спокойным. Тихим. И грустным. Минхо открыл рот, чтобы сказать что-то — возразить, закричать, заставить его остаться. Но не успел. Мир дёрнулся. Дрогнул. Разлетелся на тысячу осколков. Минхо резко проснулся. Тело его подбросило на кровати, как будто кто-то выдернул опору из-под ног. Сердце колотилось так сильно, что, казалось, вот-вот выскочит из груди. Дыхание было рваным, прерывистым, и он хватал ртом воздух, как рыба, выброшенная на берег. Глаза открылись, но он ничего не видел — слёзы застилали взгляд. Горячие, солёные, бесконечные. Он вытер их тыльной стороной ладони, и комната медленно проявилась из темноты. Спальня. Их спальня. В углу — кроватка Джуёна. Ребёнок спал, завернутый в белое одеяльце, и его маленькая грудь мерно вздымалась. Рядом — пусто. Сынмина не было. Всё тело трясло. Крупная, неконтролируемая дрожь сотрясала плечи, руки, ноги. Минхо сжал простыню, вцепился в неё так сильно, что побелели костяшки. Зубы стучали. Губы дрожали. Слёзы текли по щекам, капали на подушку, на руки, на простыню — тихо, беззвучно, как у человека, который уже выплакал всё, что можно, но организм продолжал. — Сынмин, — прошептал он. — Сынмин-а... Голос сорвался. Слова потеряли смысл, рассыпались, не долетев до цели. Он знал — некому отвечать. Никто не придёт. Никто не обнимет. Никто не вытрет его слёзы. Он свернулся калачиком, поджал колени к животу, закрыл глаза. Пустота. Огромная, чёрная, дышащая пустота заполняла его изнутри, не оставляя места ни надежде, ни боли, ни памяти. Где-то рядом заплакал Джуён. Ребёнок почувствовал его отчаяние — или просто проголодался, — и закричал тоненько, требовательно. Минхо не двигался. Он слышал крик сына, но не мог пошевелиться. Не мог встать. Не мог жить. Дверь открылась. Тихо, осторожно, чтобы не скрипнула. — Ли Минхо-сси? — голос прислуги — тёти Кён — был мягким, встревоженным. — Всё в порядке? Ребёнок плачет. Минхо не ответил. Она вошла, подошла к кроватке, взяла Джуёна на руки. Мальчик замолчал — на секунду, всхлипнул и снова закричал. Тётя Кён покачивала его, прижимала к себе, что-то шептала — неразборчиво, тихо. — Ли Минхо-сси, — позвала она снова. — Может, вам помочь? Минхо открыл глаза. Посмотрел на неё. На Джуёна. На маленькие, сжатые кулачки, на красное, надутое лицо. — Дайте мне его, — сказал он. Голос был хриплым, чужим — как у человека, который долго не пил воду. Тётя Кён поднесла ребёнка. Минхо взял Джуёна, прижал к груди. Сын перестал плакать. Не сразу — повозился, похныкал, но потом затих. Прижался к отцу, уткнулся носом. Минхо смотрел на него. Маленький. Крошечный. Тёплый. Живой. --- После того сна Минхо боялся засыпать. Каждый раз, когда веки тяжелели, когда сознание начинало проваливаться в темноту, он чувствовал, как сердце сжимается от страха. Что он снова увидит Сынмина. Что тот снова обнимет, поцелует, скажет: «Я уже умер». Что он снова проснётся в мокрой от слёз подушке, с криком, который никто не услышит. Первое время он вообще не спал. Лежал с открытыми глазами, смотрел в потолок, слушал дыхание Джуёна в кроватке и боялся закрыть глаза. Потом усталость брала своё — он проваливался в сон на несколько часов, просыпался в холодном поту, плакал, снова не спал. Так продолжалось месяцами. Мать привозила успокоительные. Чанбин приезжал по вечерам, сидел рядом, молчал, держал за руку. Даже Мина, маленькая, но уже такая взрослая, подходила, обнимала, говорила: «Папа, не бойся. Я здесь». Со временем страх притупился. Сны стали реже. Но не исчезли совсем. Прошло пять лет. --- Пять лет без Сынмина. Пять лет одиночества, которое не лечилось ни деньгами, ни детьми, ни работой, ни временем. Пять лет привыкания к пустоте. Сегодня он проснулся раньше обычного. Будильник ещё не прозвенел, за окном только начинало светать — серое, пасмурное небо. Дождь барабанил по крыше, мелкий, противный, бесконечный. Он сел на кровати, спустил ноги на пол, замер. Мина уже собиралась в школу — она училась в третьем классе, ходила с ранцем за спиной, с косичками, которые сама научилась заплетать. Джуён ходил в детский сад, в ту же группу, где когда-то начинала и его сестра. Минхо оделся. Чёрные брюки, чёрный свитер. Траурно. Слишком официально для обычного утра, но сегодня был не обычный день. — Мы сегодня идём к папе? — спросила Мина, когда он вышел на кухню. Она сидела за столом, пила какао, смотрела на отца серьёзно, по-взрослому. — Да, — ответил Минхо. — Сегодня годовщина. — Я помню, — сказала Мина. Каждую неделю, когда Минхо шёл на кладбище, она спрашивала: «Передашь папе привет?» Каждый раз, когда они сажали цветы на могиле, она говорила: «Папа, смотри, какие красивые». Она выросла, почти не помнила Сынмина — размытые обрывки воспоминаний, тёплые руки, запах замёрзшей коры, — но знала, что он был. Знала, что он любил её. Джуён ничего не понимал. Ему было четыре, он знал, что у него есть ещё один папа, который живёт на небе и смотрит на него оттуда. Мина собирала ранец, проверяла, всё ли взяла. — Я не пойду сегодня в школу, — сказала она. — Мина... — Я хочу пойти с тобой, — перебила она. — К папе. Он мой папа. Я имею право. Её голос был твёрдым, почти взрослым. Она смотрела на отца, и в её глазах была решимость, которую Минхо знал слишком хорошо. Это были глаза Сынмина. Такой же взгляд — упрямый, несгибаемый. — Нельзя пропускать школу, — сказал Минхо, но в его голосе не было уверенности. Мина подошла ближе, взяла его за руку. — Папа, — сказала она. — Я третий год не еду с тобой. Мне говорили, что я маленькая. Но мне уже девять. Я хочу к нему. Я хочу сказать ему, что помню его. — Пожалуйста, — сказала она тихо. Минхо закрыл глаза. — Хорошо, — сказал он. — Иди переодевайся. Мина бросилась ему на шею. — Спасибо, папа! — крикнула она. Через полчаса они ехали в машине — Минхо за рулём, Мина и Джуён на заднем сиденье. Кладбище было на окраине города. Минхо приезжал сюда каждую неделю, он знал каждую трещинку на асфальтовой дорожке, каждое дерево, каждую скамейку, где можно было отдохнуть. Могила Сынмина была в дальнем конце, у старой сосны, которая росла здесь ещё до того, как этот участок стал кладбищем. Минхо поставил цветы — белые хризантемы, любимые, — сел на корточки, провёл рукой по холодному граниту. Имя Сынмина, даты. Коротко. Пусто. Как в тот день, когда он стоял здесь, не веря, что это происходит. Мина села рядом, положила на могилу маленький букет полевых цветов — она нарвала их сама утром, пока Минхо собирался. Джуён стоял чуть поодаль. Он впервые на кладбище. — Папа, — сказала Мина, глядя на надгробие. — Как ты там? У нас всё хорошо. Джуён вырос. Он уже большой. В садике ему нравится. Он научился читать по слогам. Правда, Джуён? Мальчик кивнул, не совсем понимая, о чём речь, но чувствуя важность момента. — Я учусь на одни пятёрки, — продолжала Мина. — Только по математике четвёрка, но я исправлю. Ты не переживай. Она говорила с ним, как с живым. Так, как будто он стоял рядом и слушал. Джуён подошёл ближе. Его маленькие шаги были почти бесшумными на мягкой траве, но Минхо слышал каждый из них — так же, как он всегда слышал дыхание своих детей, их сердцебиение, их слёзы и смех. Мальчик остановился в полушаге от памятника, поднял голову и посмотрел на каменную плиту, на выгравированные буквы. Они казались ему красивыми, но чужими — как узор на заборе или надпись на незнакомой вывеске. — Папа здесь спит? — спросил Джуён. Голос его был тихим, почти шёпотом. Он не боялся. Он просто хотел понять. В его мире сон был временным — взрослые ложились вечером, а утром просыпались. Бабушка говорила, что даже деревья спят зимой, а весной просыпаются. Может быть, здесь было то же самое? Минхо смотрел на сына, и его сердце сжималось от боли и нежности. Он искал слова. Как объяснить ребёнку то, что взрослые иногда не могут принять сами? Как сказать, что этот сон — без возврата? — Да, — ответил Минхо. — Здесь. Голос его дрожал, но он старался говорить ровно. Джуён заслуживал правды. Но какой правды? Той, которая причинит боль? Или той, которая будет понятна ребёнку? Джуён снова посмотрел на памятник. Наклонил голову, как птичка, которая услышала новый звук. Потом перевёл взгляд на отца. — А когда он проснётся? — спросил он. Минхо не знал, что ответить. Он стоял на коленях перед могилой, глядя на сына, и чувствовал, как слёзы подступают к горлу. Мина, которая стояла рядом, взяла брата за руку — крепко, по-взрослому, как делала всегда, когда чувствовала, что ему нужна поддержка. — Джуён, — мягко сказала она. — Папы на небе не просыпаются. Они смотрят на нас оттуда. Мальчик нахмурился. Ему было трудно понять. Небо было высоким, далёким, а папа был здесь — под камнем, под цветами. Как он может смотреть оттуда? — Но он же спит, — сказал Джуён. — Бабушка сказала, все просыпаются. Даже ёжики просыпаются после зимы. Санта один раз в год просыпается. А папа нет? Минхо протянул руку, погладил сына по голове. Волосы у Джуёна были мягкими, тёмными, пахли солнцем и детством. — Бывает такой сон, малыш, — сказал он. — Из которого не просыпаются. Но это не значит, что человека больше нет. Он живёт в нашей памяти. В наших сердцах. Джуён задумался. Он смотрел на памятник долго — минуту, две. Потом перевёл взгляд на небо, где медленно плыли облака. — Тогда я ему помашу, — сказал он и поднял руку вверх. — Привет, папа! Он помахал небу маленькой ладошкой — серьёзно, сосредоточенно, как будто хотел убедиться, что его увидят. --- Мина держала Джуёна за руку, что-то объясняла ему про цветы, которые росли у дорожки, про то, почему одни из них жёлтые, а другие белые. Джуён слушал, кивал и иногда поглядывал в сторону отца. Ему хотелось подойти, обнять, спросить ещё что-то, но Мина сказала: «Оставь папу, ему нужно поговорить». Минхо остался один. Он стоял на коленях перед памятником, положив руки на холодный камень. Пальцы дрожали — не от холода, от слов, которые не могли вырваться наружу. Он ждал этого момента весь день — когда дети отойдут, когда можно будет говорить тихо, без свидетелей, только для того, кто не ответит. — Сынмин-а, — начал он, и голос его сорвался. Он замолчал, собираясь с мыслями. — Я скучаю, — сказал Минхо. — Очень сильно. Слова были простыми, почти детскими, но в них было всё — боль, пустота, годы одиночества, которые не становились легче. — Знаешь, сколько раз я хотел тебе позвонить? — продолжил он, глядя на фотографию. — Сотни. Тысячи. Когда Джуён первый раз перевернулся, я достал телефон. Набрал твой номер. И вспомнил, что тебя нет. Он замолчал. — Когда Мина пошла в первый класс, я стоял у школы, смотрел на неё, и думал: «Как бы ты гордился ей». Она знает. Она помнит тебя. Не так, как я — но помнит. Минхо провёл рукой по гравию, сдул сухой лист, который упал на край памятника. — Я не говорил тебе, — сказал он. — Мы узнали случайно. Мина заболела. Сильно. Температура поднялась под сорок, она бредила, я не спал три ночи. Врачи сказали — нужно сдать кровь на анализы, проверить всё. Он усмехнулся — коротко, безрадостно. — Я ждал результатов в коридоре. А когда пришёл врач, он сказал: «Всё в порядке, обычная вирусная инфекция. Но я должен вам сообщить — ваша дочь альфа». Минхо посмотрел на небо, туда, где, наверное, был Сынмин. — Ты бы видел её, Сынмин-а. Ей было семь. Она лежала в больничной кровати, с градусником под мышкой, и улыбалась, когда я сказал. Не поняла, что значит «альфа», но обрадовалась, потому что я улыбнулся. А я не знал — радоваться или бояться. Он помолчал. — Она сильная. Как ты. Упрямая. Когда что-то решила — не переубедишь. Дети в школе слушаются её. Учителя говорят, что у неё лидерские качества. Она тайком заступается за тех, кого обижают. Я её поругаю — а она: «Папа, он же слабый. А я сильная. Я должна защищать». Он замолчал. Пальцы его дрожали сильнее. — А Джуён... — начал он и запнулся. Ветер донёс детский смех — Мина показывала Джуёну бабочку, кружившую над цветами. Мальчик хлопал в ладоши, смеялся, и его смех был звонким, как маленький колокольчик. — Я не делал ему тест, — сказал Минхо. — Пока не делал. Но я думаю... Я почти уверен. Он вздохнул. — Он омега, Сынмин-а. Он такой нежный, такой ранимый. Плачет, когда видит мёртвых птичек. Прижимается ко мне, когда страшно. Минхо провёл рукой по лицу, вытирая слёзы. — Я боюсь за него, — сказал он. — Мир жесток. Я знаю, как трудно быть омегой. Как трудно быть слабым в мире, где слабых не любят. Я прошёл через это. Не хочу, чтобы он проходил. Он посмотрел на фотографию. — Но он будет сильным. Я сделаю его сильным. Научу его быть смелым. Не прятать слезы, не бояться быть собой. И ты бы мне помог, если бы был рядом. Минхо замолчал. Он сидел на коленях, пока не затекли ноги, и смотрел на имя Сынмина, выгравированное на камне. — Я хочу дать тебе слово, — сказал он. — Я выращу их. Хорошими людьми. Сильными. Честными. Мина будет лучшей альфой, какую ты только мог представить. А Джуён — он будет счастлив. Я сделаю всё, чтобы он был счастлив. Он дотронулся до фотографии кончиками пальцев. — Я люблю тебя. И всегда буду любить. Минхо встал. Ноги затекли, он пошатнулся, но устоял. Оглянулся — дети уже бежали к нему, Мина впереди, Джуён за ней, чуть отставая. — Папа, мы идём домой? — спросил Джуён, подбегая и хватая его за руку. — Да, малыш, — сказал Минхо. — Идём. Мина взяла его за другую руку. Посмотрела на памятник, на фотографию. — Пока, папа, — сказала она. — Мы ещё придём. Они пошли к выходу. Дети держали его за руки. Минхо обернулся у ворот, посмотрел на могилу, на цветы, на улыбающегося Сынмина с фотографии. — Я скучаю, — прошептал он. — Сильно. Ветер донёс его слова до неба. Дети улыбались. Он не был один. --- Это случилось, когда Джуёну было четырнадцать. Он проснулся ночью от того, что всё тело горело. Жар поднимался откуда-то из глубины, растекался по животу, по бёдрам, по груди, заставляя кожу покрываться мурашками. Он хотел позвать папу. Джуён сел на кровати, обхватил колени руками, попытался успокоиться. Не получалось. Тело пульсировало, внизу живота было влажно, и он не понимал, что с ним происходит. Он тихо заплакал. Минхо проснулся от запаха. Сладкий, терпкий, тяжёлый — вишня и корица. Запах омеги в течке. Он знал его слишком хорошо, чтобы спутать с чем-то другим. Он вскочил, выбежал в коридор, распахнул дверь в комнату сына. Джуён сидел на кровати, сжавшись в комок, и плакал. Слёзы текли по щекам, плечи дрожали, и весь он был таким маленьким, таким испуганным, таким беззащитным. В комнате пахло вишней и корицей — до того сильно, что у Минхо закружилась голова, и он опёрся рукой о косяк. — Папа, — всхлипнул Джуён. — Что со мной? Минхо подошёл, сел рядом, обнял сына. — Всё хорошо, — сказал он, хотя внутри у него всё сжималось от боли и жалости. — Это просто... это просто значит, что ты вырос. Ты омега, малыш. Джуён смотрел на него мокрыми, испуганными глазами. — Я не хочу быть омегой, — прошептал он. Минхо прижал его к себе крепче. — Я знаю, — сказал он. — Но ты справишься. Сейчас Джуёну было пятнадцать. Он уже привык к своему запаху — к вишне, которую слышали все, и к корице, которая была только у самых чутких. Он привык к течкам, которые приходили раз в несколько месяцев, к таблеткам, которые подавляли симптомы, к разговорам с папой, который проходил через то же самое. Но привыкнуть к тому, что другие смотрят на него иначе, он не мог. В школе знали. Альфы оборачивались, когда он проходил по коридору, омеги шептались за спиной, беты делали вид, что ничего не замечают. Джуён ненавидел это внимание. Он хотел быть невидимым, но его запах делал его заметным. Было легче, когда рядом была Мина. Мина стала старше. Ей было двадцать — красивая, сильная, уверенная. Она училась на юридическом, ходила в спортивный зал, и её запах — хвоя и дождь — всегда предшествовал её появлению в доме. Альфа. Настоящая альфа. Та, которую слушались другие альфы, потому что она была сильнее, умнее, смелее. Джуён обожал её. Она защищала его в школе, когда кто-то пытался подшутить над ним. Она покупала ему подавители, когда он забывал. Она разговаривала с ним по ночам, когда ему снились кошмары. — Ты справишься, — говорила она. — Ты сильный. — Я омега, — отвечал он. — И что? — Мина усмехалась. — Будешь самым крутым омегой в мире. Мина не планировала становиться тем, кем стала. Просто так вышло. В четырнадцать она почувствовала силу. Не физическую — внутреннюю. Какую-то уверенность, которая была раньше, но стала острее, явственнее, почти осязаемой. Она перестала бояться. Она начала замечать, что другие слушают её, когда она говорит, что младшие смотрят на неё снизу вверх, что старшие советуются. Минхо смотрел на неё и видел Сынмина. Те же жесты, та же манера говорить, тот же упрямый взгляд. Она не знала его — почти не помнила, — но он жил в ней. В её характере. В её силе. В восемнадцать она прошла полную презентацию. Альфа. Высокий уровень — врачи сказали редкостный. Не все альфы рождаются с таким потенциалом. Мина не удивилась. Она уже знала. --- Они сидели на кухне втроём. Это было их привычное, почти ритуальное действо — ужин в доме, который когда-то принадлежал Сынмину. Тётя Кён уже ушла к себе, оставив на столе горячий суп, рис, несколько блюд с овощами и рыбой. За окном темнело, фонари в саду зажглись, разливая по стенам мягкий, золотистый свет. Джуён сидел справа от сестры, аккуратно разбирая рыбу на мелкие кусочки. Он не любил есть молча, но сегодня был каким-то задумчивым. Минхо смотрел на детей, на их склонённые головы, на то, как они переглядываются, как Мина незаметно подкладывает брату лишний кусок рыбы, зная, что он стесняется попросить добавки. В доме было тихо, уютно, тепло. Пахло ужином, деревом и чем-то ещё — тем особенным, непередаваемым запахом дома, который невозможно воспроизвести искусственно. Минхо смотрел на них и возвращался мыслями к другому ужину. Тому, которого не было. Тому, которого никогда не будет. Минхо отдал бы всё, чтобы здесь их было четверо. Он закрыл глаза на секунду и представил. Сынмин сидит рядом с ним, справа. Его рука лежит на столе, длинные пальцы обхватывают чашку с зелёным чаем. Он улыбается чему-то, что сказала Мина, и эта улыбка — тёплая, почти детская — заставляет сердце Минхо биться чаще, даже спустя столько лет. Он знал, что это невозможно. Знал, что прошло уже больше десяти лет. Знал, что Сынмин никогда не вернётся. Но сердце не слушалось. Оно продолжало ждать. — Папа? — голос Мины вернул его в реальность. — Ты чего задумался? — Вспомнил кое-что, — сказал Минхо, открывая глаза. Джуён посмотрел на него с тревогой. Он всегда чувствовал, когда отцу становилось грустно. — Что-то плохое? — спросил он. — Нет, — ответил Минхо. — Хорошее. Мина хотела спросить ещё, но передумала. Она уже была взрослой, достаточно взрослой, чтобы понимать — иногда людям нужно побыть в своей памяти. Раз в месяц — иногда реже — Минхо снился Сынмин. Сны были разными. Иногда они просто сидели на кухне, как сейчас, пили чай, молчали. Иногда гуляли по саду, который давно зарос, но во сне был таким же ухоженным, как при жизни Сынмина. Иногда Сынмин брал его за руку, и они шли по длинному коридору, который не кончался, и Минхо знал — не надо останавливаться, не надо спрашивать, куда они идут. В последнем сне Сынмин был молодым. Таким же, как в день их первой встречи — с острыми скулами, горящими глазами и той холодной, отстранённой красотой, от которой у Минхо кружилась голова. — Ты устал, — сказал Сынмин во сне. — Я вижу, ты устал. — Немного, — ответил Минхо. — Ты хорошо их вырастил, — сказал Сынмин. — Я горжусь тобой. — Мне не хватает тебя, — сказал Минхо. — Я знаю, — ответил Сынмин. — Мне тоже. Он улыбнулся — и дотронулся до щеки Минхо. Холодными пальцами. Такими же холодными, как тогда, в последний день, когда Минхо держал его за руку и не мог согреть. — Но ты справишься, — сказал Сынмин. — Ты всегда справлялся. Минхо просыпался. В комнате было темно, Джуён спал в соседней комнате, Мина — в своей. Тишина. Только часы тикали на стене, отмеряя время, которое неумолимо шло вперёд. Он не плакал. Слёзы кончились много лет назад. Но он долго смотрел в потолок и вспоминал. Тело было тяжёлым, почти невесомым — то состояние между сном и явью, когда не понимаешь, где ты и который час. Но мысли уже проснулись. Они пришли тихо, без стука, и заполнили всё пространство внутри. Лицо Сынмина. Его улыбка. Руки. Минхо закрыл глаза и позволил себе упасть. Как ему было хорошо с Сынмином. Мысль пришла неожиданно, хотя он думал об этом тысячи раз. Хорошо. Не «неплохо», не «сносно», не «терпимо». А хорошо — тем особым, полным, глубоким словом, которое в детстве означало «лето», «мороженое», «мамины руки». А теперь означало только одного человека. Он вспомнил их первый ужин в ресторане. Сынмин смотрел на него через стол, и свечи отражались в его тёмных, глубоких глазах. Он был напряжённым, неуверенным — Минхо не знал этого тогда, но понял позже. Сынмин боялся. Боялся, что Минхо откажется. Боялся, что Минхо уйдёт. Боялся, что Минхо — как все. — Я не люблю омег, — сказал он тогда. А потом выбрал его. Бету. Того, кто оказался омегой. Минхо улыбнулся. Он вспомнил их первую ночь в доме Сынмина. Как альфа вёл его по тёмному коридору, держа за руку, и его пальцы дрожали — от слабости, от желания, от того, что он боялся спугнуть. Он вспомнил, как они гуляли в парке с Миной. Сынмин сидел на скамейке, и Мина крутилась рядом, что-то рассказывала про уток, про бабочек, про новую подружку в садике. Сынмин слушал, кивал, задавал вопросы. Он был терпеливым. Внимательным. Настоящим отцом. Минхо вспомнил их последний Новый год. Они сидели дома втроём — Мина уже спала, Джуён ещё не родился, — и смотрели, как за окном падает снег. — Снег, — сказал Сынмин. — Первый в этом году. — Красивый, — ответил Минхо. Сынмин взял его за руку. — Спасибо тебе, — сказал он. — За что? — За то, что ты есть. За то, что ты со мной. За то, что ты подарил мне Мину. Минхо повернулся к нему, заглянул в глаза. В них было что-то, чего он не видел раньше — покой. — Я люблю тебя, — сказал Сынмин. — Я тебя тоже, — ответил Минхо. Они поцеловались. Снег падал. В доме было тепло. Минхо не знал тогда, что это их последний Новый год. Что через полгода Сынмин уйдёт. Что он никогда больше не увидит его таким — спокойным, счастливым, живым. --- Минхо остался один. Дети разошлись. Мина — в свою комнату, Джуён — в свою. Дом затих, заполнился той особенной, почти осязаемой тишиной, которая бывает только поздно ночью, когда все спят, а ты сидишь в кресле у окна и смотришь на сад. Сад был тёмным, но фонари освещали дорожки — золотистые, мягкие круги на сером гравии. Деревья качались на ветру, бросая длинные, танцующие тени. Где-то в кустах возился ёжик — или показалось. Луна висела высоко, почти полная, и её свет серебрил крышу старой беседки, которую Сынмин когда-то хотел перестроить, но не успел. Минхо сидел в кресле, поджав ноги, укрывшись пледом, который связала тётя Кён. Плед был старым, выцветшим, но тёплым — он грел лучше любого другого. На подлокотнике лежала книга, которую он пытался читать, но так и не дочитал — мысли были далеко. Он смотрел на сад и думал о Сынмине. Не с болью. Не с тоской. А с тихой, глубокой благодарностью, которая приходит только после долгих лет, когда раны затягиваются, а память перестаёт быть острой. — Я отпускаю тебя, — сказал он тихо. Слова прозвучали в пустоте комнаты, почти шёпотом. Небу. Луне. Памяти. Тому, кто был здесь когда-то, а теперь был везде. — Не потому, что разлюбил, — продолжил Минхо. Голос его дрогнул, но он не заплакал. — А потому, что люблю. И знаю — ты бы хотел, чтобы мы были счастливы. Он замолчал. Тишина была такой густой, что, казалось, можно дотронуться. — Спасибо тебе за детей, — сказал он. Голос его был спокойным. Ровным. Почти счастливым. Он подумал о Мине — сильной, смелой, упрямой, которая унаследовала от Сынмина всё лучшее. О Джуёне — мягком, нежном, ранимом, который унаследовал его доброту. О том, что если бы не Сынмин, их бы не было. Ни Мины, которая сейчас спит в своей комнате, обнимая подушку. Ни Джуёна, который, наверное, опять скинул одеяло — Минхо придётся поправить перед сном. Он улыбнулся. — Ты бы гордился ими, — сказал он. — Очень. В саду ветер качнул деревья. Луна выглянула из-за облака, осветив всё вокруг — дорожки, кусты, старую беседку. И на секунду Минхо показалось, что на скамейке, под яблоней, сидит кто-то. Тёмный силуэт, знакомый до боли. Он не испугался. Не удивился. Просто посмотрел. Силуэт не двигался. Не приближался. Не исчезал. Он просто был — тихий, тёплый, родной. — Я люблю тебя, — сказал Минхо. — Всегда любил. Всегда буду. Силуэт поднял руку — медленно, почти невесомо — и помахал. Минхо помахал в ответ. Тишина. Потом облако закрыло луну, тени сгустились, и силуэт исчез. Минхо остался один. Но уже не чувствовал пустоты. Он посидел ещё немного, глядя на сад, на деревья, на пустую скамейку под яблоней. Потом встал, сложил плед, положил его на спинку кресла. Выключил свет. Заглянул в комнату Джуёна — одеяло действительно сползло. Минхо поправил его, поцеловал сына в лоб. Закрыл дверь. Прошёл мимо комнаты Мины — свет не горел, но он знал, что она не спит. Постучал. — Да? — отозвалась она. — Спокойной ночи, — сказал Минхо. — Спокойной ночи, папа. Он улыбнулся. Пошёл в свою комнату, лёг в кровать, на ту сторону, где когда-то спал Сынмин. Закрыл глаза и провалился в глубокий, спокойный сон. Без снов. Без боли. С чувством, что всё правильно. Наконец.