Поцелуй меня, Ким Сынмин

Глава 18. Водитель написал адрес сообщением. Минхо смотрел на экран дрожащими руками. Городская больница. Отделение неотложной хирургии. Та самая, в которую он приезжал дважды за последние месяцы — когда Сынмин кашлял кровью, когда терял сознание, когда врачи разводили руками. Тогда он ещё надеялся. Тогда ещё была надежда. Сейчас он не знал, зачем едет. Сынмин умер. Его тело лежало где-то там, в холодной белой комнате, накрытое простынёй. Но Минхо не мог остаться дома. Не мог сидеть на кухне, среди осколков разбитой кружки и сломанного ноутбука, и ждать. Нужно было двигаться. Нужно было видеть. Нужно было убедиться, что это не сон. Он нашёл прислугу в гостиной — женщину, которая работала у Сынмина много лет. Она стояла у окна, заваривала чай, и её лицо было спокойным. Она ещё не знала. — Присмотрите за Миной, — сказал Минхо, и голос его был чужим — низким, хриплым, сломанным. — Я... мне нужно уехать. Женщина повернулась, посмотрела на него. Увидела красные глаза, дрожащие руки, мокрые щёки. Не спросила, что случилось. Только кивнула. — Хорошо, — сказала она. — Я присмотрю. Минхо выбежал из дома. Он не помнил, как сел в машину. Не помнил, кто вёл. Не помнил, сколько времени прошло. Только тряска на кочках, только мелькающие за окном деревья и дома, только сердце, которое колотилось где-то в горле, не давая дышать. — Быстрее, — сказал он водителю. — Пожалуйста. Быстрее. Водитель не спросил, зачем. Он видел лицо Минхо в зеркало заднего вида. Белое, как бумага. Глаза — пустые, как у человека, который потерял всё. Он нажал на газ. Они приехали быстро. Слишком быстро для обычной дороги, но недостаточно быстро для Минхо. Он выскочил из машины, не дожидаясь, пока та остановится. Споткнулся о бордюр, упал на колени, разодрал ладони. Не заметил. Вскочил. Побежал. Больница была огромной — белое здание с десятками окон, в которых горел холодный, безжизненный свет. Пахло антисептиком и лекарствами — тем самым запахом, который Минхо ненавидел всей душой. Он забежал внутрь. Коридоры были длинными, белыми, бесконечными. Он не знал, куда идти. Не знал, где искать. Он метался от одного поста медсестры к другому, выкрикивая имя Сынмина, но ему указывали то в одну сторону, то в другую, пока кто-то не сказал: «Операционная на четвёртом этаже. Но вы туда не...» Минхо не дослушал. Он побежал к лифту. Лифт поднимался медленно. Минхо смотрел на цифры, которые менялись с невыносимой, издевательской неторопливостью: первый этаж, второй, третий... Он сжимал поручень так сильно, что побелели костяшки. Пальцы дрожали. По щекам текли слёзы — он не вытирал их. Двери открылись. Коридор был пустым — только белые стены, белый пол, белый свет. И запах. Тот самый. Минхо выбежал из лифта, огляделся. В конце коридора стояли два санитара и врач в зелёной операционной форме. Они разговаривали тихо, но прервались, когда увидели его. — Вы к кому? — спросил врач, делая шаг вперёд. — Ким Сынмин, — выдохнул Минхо. — Где он? Где Сынмин? Врачи переглянулись. — Вам сюда нельзя, — сказал один из санитаров, преграждая ему дорогу. — Проходите в комнату ожидания, мы позовём... — Пустите! — закричал Минхо. — Пустите меня! Я должен его видеть! Он попытался прорваться. Дёрнулся вперёд, но санитар схватил его за плечо, удерживая. Минхо вырвался. Оттолкнул его. Сделал шаг. Второй. — Вы Ли Минхо? — спросил врач, перехватывая его за другую руку. — Вы родственник? — Я его... — Минхо запнулся. Слова застряли в горле. — Я его семья. Пустите меня. Пожалуйста. Пустите. Слёзы текли по его лицу, капали на пол, на белую больничную рубашку врача. Он не вытирал их. Он даже не замечал. Он только смотрел на дверь операционной — белую, гладкую, безликую. Дверь, за которой остался Сынмин. Врачи держали его крепко. Один за левую руку, второй за правую. Они не причиняли боли, но и не отпускали. — Ли Минхо-сси, — сказал врач, заглядывая ему в глаза. — Послушайте меня. Мы всё сделали, что могли. Но его организм был слишком ослаблен. Кровотечение было очень сильным. Мы не смогли его спасти. Мне очень жаль. Минхо дёрнулся. — Пустите! — закричал он, и голос его сорвался, превратившись в хрип. — Пустите меня, вы слышите?! Он мне нужен! Я должен его видеть! Он кричал так громко, что, наверное, его было слышно на всём этаже. Кричал, пока в горле не запершило, пока голос не превратился в беззвучный шёпот. Он брыкался, пытался вырваться, но врачи держали крепко. Не пускали. — Вы не можете туда зайти, — сказал санитар. — Проводятся медицинские процедуры. — Плевать мне на ваши процедуры! — Минхо выкрикнул это и тут же зашёлся кашлем. — Он один там. Он не должен быть один. Пустите. Пожалуйста... Врачи не отпускали. Они смотрели на него с сочувствием, но не отпускали. Минхо перестал бороться. Он замер, обмяк в их руках, и его тело сотряслось от рыданий. — Зачем? — прошептал он, глядя на дверь операционной. — Зачем ты оставил меня?.. Я же просил... Я же умолял... Не уходи... Он упал на колени. Врачи держали его, но не поднимали. Они стояли рядом, молчали и ждали. --- Двери операционной открылись. Звук был тихим — плавное движение стальных створок, которые разъехались в стороны. Но в тишине коридора этот звук показался оглушительным. Минхо поднял голову. Из дверей вышел мужчина в зелёной хирургической форме, с шапочкой на голове и маской, спущенной на подбородок. Его лицо было усталым, глаза — красными. Не от слёз — от напряжения. От бессонной смены. От того, что он только что потерял пациента, которого пытался спасти. Он оглядел коридор, увидел Минхо, которого держали санитары, и сделал шаг вперёд. — Вы Ли Минхо? — спросил он. Минхо молча посмотрел на него. Слёзы текли по щекам, но он не вытирал их. Губы дрожали. Сердце колотилось где-то в горле. Он хотел спросить: «Почему? Почему вы не спасли его?» Но не мог. Слова застряли в горле. — Вы можете войти, — сказал он. Минхо не двинулся с места. Санитары отпустили его плечи, но он не поднялся. Он стоял на коленях, глядя на открытую дверь операционной, и боялся. Боялся увидеть. Боялся подтверждения. Боялся, что если войдёт, то реальность станет окончательной, необратимой, вечной. — Идите, — сказал врач мягко. — Он ждёт. «Он ждёт». Слова прозвучали как насмешка. Сынмин не мог ждать. Сынмин умер. Сынмин лежал там, на холодном столе, и не ждал никого. Но Минхо всё равно поднялся. Ноги дрожали, подкашивались, но он шёл. Он вошёл внутрь. Операционная была белой. Белые стены, белый потолок, белый пол. Холодный свет ламп отражался от металлических поверхностей, от хромированных штативов, от стеклянных шкафов с медикаментами. Пахло антисептиком, кровью и чем-то ещё — тем особенным запахом смерти, который невозможно описать, но который узнаёшь сразу. Приборы не пикали. Минхо заметил это сразу — тишина. Тяжёлая, густая, давящая. Не было монотонного звука кардиомонитора, который он слышал в фильмах и сериалах. Не было писка, который означал бы, что сердце ещё бьётся. Ничего. Только тишина. В центре комнаты стояла кушетка. Металлическая, узкая, на колёсиках. На ней лежало тело, накрытое белой тканью с головы до ног. Ткань была тонкой, и под ней угадывались очертания — плечи, грудь, ноги. Всё на своих местах. Всё как у живого человека. Только неподвижно. Минхо сделал шаг. Потом второй. Ноги гудели, сердце колотилось так сильно, что он слышал его удары в ушах. Перед глазами всё плыло — белые стены сливались с белым потолком, и казалось, что он идёт не по полу, а по облакам. Он подошёл к кушетке. Встал у изголовья. Смотрел на белую ткань, которая скрывала лицо Сынмина. И боялся. Боялся снять её. Боялся увидеть. Боялся, что под ней окажется кто-то чужой, не он. Или что под ней будет он, но совсем другой — мёртвый, холодный, пустой. — Сынмин, — прошептал Минхо. Голос его сорвался. Он протянул руку. Пальцы дрожали, когда они коснулись холодной, гладкой ткани. Он взял край, потянул, и белая простыня медленно сползла, открывая лицо. Сынмин лежал с закрытыми глазами. Как будто спал. Его лицо было бледным — бледнее, чем когда-либо. Губы потеряли цвет, стали серыми, почти прозрачными. Ресницы — тёмные, длинные — лежали на щеках, неподвижные. Волосы были растрёпаны, прилипли ко лбу. Кожа казалась восковой, неживой, но он был красивым. Даже мёртвый, он был красивым. Минхо смотрел на него, и слёзы текли ручьём. Они застилали глаза, делали мир размытым, нереальным. Он не вытирал их. Не мог. Руки дрожали, не слушались. — Сынмин-и... — голос срывался, превращаясь в хрип. — Сынмин... Он упал на колени перед кушеткой. Схватил холодную, безжизненную руку, прижал к своей щеке. Кожа была ледяной — такой холодной, что, казалось, обжигала. Но Минхо не отпускал. Он гладил эти бледные, тонкие пальцы, целовал их, чувствуя, как солёные слёзы заливают его губы. — Не уходи, — прошептал он. — Пожалуйста. Не оставляй меня. Не оставляй нас. Мина ещё маленькая. Она не поймёт. Она будет ждать тебя. Она будет спрашивать, где дядя Сынмин. Что мне ей сказать? Что мне ей сказать? Он говорил, а слёзы текли. Они капали на руку Сынмина, на его пальцы, на его холодную, неподвижную ладонь. — Ты обещал, — сказал Минхо. — Ты обещал быть с нами. Ты обещал, что мы будем жить вместе. Ты обещал, что увидишь нашего второго ребёнка. Ты обещал. Он замолчал. Голос кончился. Он сидел на холодном полу, прижимая к лицу руку мёртвого альфы, и плакал. Плакал так, как не плакал никогда в жизни — навзрыд, с хрипами, с рвотными позывами. Его тело сотрясалось, плечи дрожали. Врачи не заходили. Санитары стояли в коридоре, не решаясь войти. Они знали: сейчас нужно оставить его одного. Это горе не терпит свидетелей. Минхо поднял голову. Посмотрел на лицо Сынмина, на его закрытые глаза. — Я люблю тебя, — прошептал он. — Я всегда буду любить тебя. Он наклонился и поцеловал его в лоб — в то самое место, куда целовал каждое утро, каждый вечер, каждую ночь. Губы коснулись холодной, восковой кожи, и Минхо почувствовал, как что-то внутри него обрывается. Окончательно. Бесповоротно. Навсегда. Он сел на пол, привалился спиной к кушетке, и закрыл глаза. — Что я теперь буду делать без тебя? — прошептал он. Ответа не было. Тишина. И холод. И белые стены, которые сжимались, не пускали воздух. --- Дни между смертью и похоронами слились для Минхо в один бесконечный, серый, беззвучный поток. Он не помнил, как вернулся из больницы. Не помнил, что говорил Мине. Не помнил, как заснул, как проснулся, как ел. Он двигался, говорил, кивал — но всё это было как будто не с ним. Будто он смотрел на себя со стороны, из-за толстого стекла, через которое не проходили ни звуки, ни чувства. Мина плакала. Он помнил это. Помнил, как она вбежала в его комнату, когда он сидел на кровати, уставившись в стену. Подбежала, обняла, спросила: «Папочка, а когда вернётся дядя Сынмин?» Он не ответил. Не мог. Горло сжалось, слова застряли где-то внутри, превратившись в колючий комок, который нельзя было проглотить. Приходила мать. Она обняла его, молча, крепко, как в детстве, когда он падал с велосипеда и разбивал колени. Она не говорила: «Всё будет хорошо». Не говорила: «Держись». Она просто была рядом. Гладила по голове, прижимала к себе, заваривала чай, который Минхо не пил. Чанбин приехал на следующий день. Он не спрашивал, как это случилось. Не говорил, что нужно быть сильным. Он просто сел рядом на диван, положил руку на плечо Минхо и сказал: «Я здесь. Если что-то нужно». Минхо кивнул. Потом заплакал. Чанбин обнял его, и они сидели так в тишине, пока за окном не стемнело. Похороны были через несколько дней. Небо было серым, низким, тяжёлым. Оно давило на землю, как крышка гроба. Ветер трепал чёрные ленты на венках, бросал в лица горсти сухих листьев. Минхо стоял у могилы в чёрном костюме — том самом, тёмно-синем, в котором он переводил французские контракты, в котором впервые вошёл в кабинет Сынмина. Сегодня он был чёрным. Всё было чёрным. Людей было не много и не мало. Минхо не считал. Пятнадцать, двадцать — может быть, больше. Кто-то приходил и уходил, кто-то оставался. Минхо видел их лица, но не запоминал. Враги, партнёры, знакомые — все они были одинаковыми: чёрные костюмы, чёрные галстуки, скорбные маски. Мать стояла рядом с Миной. Девочка была в чёрном платье — непривычная, чужая, взрослая. Она не плакала. Она смотрела на гроб, который опускали в землю, и её глаза — огромные, тёмные — были пустыми. Она не понимала. Она ждала, что дядя Сынмин откроет глаза, встанет, улыбнётся и скажет: «Это была шутка». Чанбин стоял чуть позади. Он не подходил, не говорил. Просто был рядом. Гроб опустили в землю медленно, почти невесомо, как будто кто-то боялся разбудить того, кто внутри. Сынмин не проснулся. Он вообще больше никогда не должен был проснуться, и эта мысль врезалась в сознание Минхо острее ножа, острее осколков кружки на кухонном полу. Все замерли. Кто-то плакал в голос, кто-то сжимал губы так сильно, что они белели. Минхо не плакал. Он стоял, как каменное изваяние, сжимая в руках горсть сухой, холодной земли, которая сыпалась сквозь пальцы, не успевая долететь до цели. Когда его очередь подошла, он наклонился, разжал пальцы, и земля упала на крышку гроба — сухо, коротко, окончательно. Ветер донёс запах сырой глины и увядших цветов. Кто-то всхлипнул рядом. Мать прижала Мину к себе, закрыла ей глаза ладонью, чтобы девочка не видела, как земля засыпает дядю Сынмина. Мина не сопротивлялась. Она замерла, как маленькая птичка, которая боится пошевелиться. Всё кончилось быстро. Могильщики взялись за лопаты, люди начали расходиться. Чанбин подошёл к Минхо, положил руку на плечо, заглянул в глаза. — Пойдём, — сказал он тихо. — Там поминальный обед. Люди ждут. Минхо кивнул, не поднимая головы. Он не хотел никуда идти. Не хотел смотреть на людей. Не хотел слышать их слова — правильные, скорбные, пустые. Но он знал, что должен. Ради Сынмина. Ради памяти. Ради приличий, которые уже не имели значения, но требовали уважения. Он взял Мину на руки. Она была лёгкой — слишком лёгкой, будто последние несколько дней иссушили её, как те, кто остались здесь, на земле. Она обхватила его за шею, уткнулась носом в плечо и не плакала. Только смотрела на могилу, которая медленно исчезала под слоем земли, и молчала. — Папа, — спросила она тихо, — дядя Сынмин теперь спит под землёй? Минхо не ответил. Он просто прижал её крепче и пошёл за людьми. --- Здание для поминального обеда было недалеко от кладбища — одноэтажное, с низкими потолками и длинными столами, накрытыми белыми скатертями. За окнами моросил дождь, и капли стекали по стёклам, размывая очертания деревьев и памятников вдалеке. Люди шли внутрь не спеша — кто-то уже вытирал слёзы, кто-то, наоборот, только начинал плакать, войдя в здание, где воздух был тяжёлым от скорби и запаха поминальной еды. Минхо остался у входа. Он стоял справа от двери, прижав Мину к груди, и смотрел, как люди заходят, кланяются, проходят к столам. Мать занялась Миной — забрала её у Минхо, усадила за отдельный столик в углу, дала ей сок. Мина не пила. Она смотрела в сторону входа, где стоял её папа, и ждала. Чего — не знала. В углу зала, на небольшом возвышении, стоял портрет Сынмина. Та самая фотография, которую Минхо видел в гостиной, — молодая, живая, с теми самыми тёплыми, почти детскими глазами, от которых у него когда-то перехватывало дыхание. Вокруг портрета стояли белые хризантемы — десятки, сотни, — и их сладкий, чуть горьковатый запах смешивался с ароматом воска от поминальных свечей. Люди подходили к портрету по одному — не толпой, не спеша, давая друг другу время. Кто-то задерживался на секунду, кто-то стоял долго, что-то шептал, плакал, касался рамки пальцами, как будто надеялся почувствовать тепло. Каждый кланялся. Глубоко, по-корейски, с достоинством и болью. Мужчины — сдержанно, женщины — кто-то едва сдерживая рыдания. Старшие кланялись первыми, младшие — следом. Порядок, который никто не устанавливал, но который все соблюдали. Минхо смотрел на них, и внутри него поднималась тошнота. Не от запаха цветов — от пустоты. Он не должен был стоять здесь. Не должен был смотреть на людей, которые кланяются фотографии человека, которого он любил. Он должен был стоять рядом с Сынмином, держать его за руку, слушать, как тот шепчет: «Всё будет хорошо». Но Сынмин ушёл. А Минхо остался. К нему подошёл какой-то мужчина — в чёрном костюме, с сединой на висках, с лицом, которое Минхо не узнал. Он поклонился портрету, потом повернулся к Минхо, взял его за руку. — Мои соболезнования, — сказал он. — Сынмин был хорошим партнёром. Мы будем по нему скучать. Минхо кивнул. Не нашёл слов. Мужчина ушёл. На его месте появилась женщина — пожилая, в чёрном платке, с красными, заплаканными глазами. Она долго стояла перед портретом, что-то шептала. Потом повернулась к Минхо, хотела что-то сказать, но не смогла. Только покачала головой и отошла. Чанбин подошёл к портрету, когда почти никого не осталось. Он не кланялся. Он просто стоял, смотрел в глаза Сынмина и молчал. Потом повернулся к Минхо. — Хороший был человек, — сказал он. — Жаль, что мало его знал. — Я тоже мало его знал, — ответил Минхо. — Думал, что будет время. Чанбин не ответил. Он сел рядом, взял Минхо за руку, и они сидели так, глядя на портрет, на белые цветы, на свечи, которые догорали. В комнате было тихо. Только шёпот людей, которые говорили о Сынмине в прошедшем времени. «Был». «Любил». «Ушёл». Минхо закрыл глаза. — Зачем ты оставил меня? — прошептал он. --- Под вечер люди разошлись. Большой зал опустел. Стулья, на которых ещё час назад сидели скорбящие, стояли неровными рядами, кое-где сдвинутые с мест — кто-то вставал, не удосужившись поправить, кто-то оставил салфетку на сиденье, кто-то — программу поминальной церемонии. Уборщица уже заглядывала в дверь, но, увидев Минхо, тихо ушла. Было тихо. Только свечи на столе перед портретом Сынмина потрескивали, догорая, и где-то за окном шуршали шины машин, которые увозили людей обратно в их жизнь, в которой не было Ким Сынмина. Ветер качал ветки за окном, и тени скользили по стенам, как призраки. Минхо сидел на полу. Он опустился на колени перед портретом, когда ушёл последний гость, и не мог подняться. Ноги затекли, колени болели, но он не чувствовал боли. Он смотрел на фотографию Сынмина — на его улыбку, на живые, тёплые глаза — и не мог поверить, что этот человек больше никогда не улыбнётся. Белые хризантемы на столе начали вянуть. Лепестки некоторых цветов уже опали, усыпав поверхность стола тонким белым ковром. Одна из свечей догорела до конца, фитиль задымился, и свет в комнате стал чуть темнее. Минхо не зажигал новую. Он сидел в полумраке, глядя на портрет, и не знал, сколько прошло времени. Он услышал лёгкие шаги. Маленькие, почти бесшумные — Мина научилась ходить на цыпочках, когда не хотела, чтобы её слышали. Минхо поднял голову. Она стояла в дверях, в чёрном платьице, которое ей купили специально для похорон. В одной руке она держала Тото — прижала его к груди, как щит от чужих взглядов, — в другой сжимала край платья, нервно теребя ткань. — Папа... — голос её был тихим, почти шёпотом. — Пойдём домой. Минхо повернул голову к дочери. Её глаза — огромные, тёмные, как у Сынмина — смотрели на него с тревогой, которую он не хотел видеть в таком маленьком лице. — Малыш... — сказал он, и голос его дрогнул. — Ещё чуть-чуть. Он не мог уйти. Не сейчас. Не тогда, когда Сынмин остался здесь один, в холодном зале, среди увядающих цветов и догорающих свечей. Мина перевела взгляд на портрет. Посмотрела на улыбающегося Сынмина, на его живые глаза, которые, казалось, смотрели прямо на неё. — Почему дядя Сынмин умер? — спросила она, и голос её задрожал. — Иди сюда, зайчонок, — сказал он. — Садись ко мне. Мина подошла, села к нему на колени, прижалась спиной к его груди. Тото она положила рядом — на пол, лицом к портрету, чтобы он тоже мог смотреть на дядю Сынмина. Минхо обнял её, прижал к себе, чувствуя, как её маленькое, тёплое тело дрожит. — Он болел, — сказал Минхо тихо. — Очень сильно. Долго болел. Ты не знала... — А ты говорил ему, что надо к врачу? — спросила Мина. — Говорил. И врачи говорили. Но он не слушался. Мина нахмурилась, поджала губы. — Дядя Сынмин плохой, — сказала она. — Надо слушаться врачей. — Он не плохой, — ответил Минхо. — Просто... он устал. И боялся. — Чего боялся? — Что его перестанут любить. Если узнают, что он болен. Мина замолчала. Обдумывала услышанное. Минхо поцеловал её в висок — невесомо, едва касаясь губами кожи, пахнущей ветром и детством. — Зайчонок, — сказал он, и голос его дрожал. — Мне нужно кое-что тебе рассказать. Мина подняла голову, посмотрела на него снизу вверх. Её глаза — огромные, тёмные — встретились с его глазами. — Что, папа? — спросила она. Минхо сглотнул. Комок в горле был таким большим, что, казалось, вот-вот задушит. Он не знал, как произнести эти слова. Не знал, как объяснить ребёнку то, что взрослые не всегда могут понять сами. Но он должен был. Сынмин заслужил это. Мина заслужила это. — Сынмин, — сказал он. — Он твой папа. Был твоим папой. Мина замерла. Она не отстранилась, не заплакала, не закричала. Просто замерла, как зверек, который почуял опасность и боится пошевелиться. Её глаза расширились, брови поднялись. — Ты мой папа, — сказала она. Это был не вопрос. Утверждение. — Да, малыш. — Минхо погладил её по голове. — Я твой папа. И всегда им буду. Но у тебя есть ещё один папа. Второй. — Но у Юны в садике один папа, — сказала Мина, показывая один палец. — У всех по одному папе. — Не у всех, — ответил Минхо. — У некоторых детей есть два папы. Или две мамы. Или нет никого. Семьи бывают разными. Мина нахмурилась. Ей было трудно понять. Мир, в котором у человека может быть два отца, был слишком большим для её маленького сознания. — А почему дядя Сынмин раньше не сказал, что он мой папа? — спросила она. — Он сам не знал, — честно ответил Минхо. — Он узнал недавно. — И он обрадовался? — Очень. Он очень обрадовался. Он всегда хотел иметь дочку. Мина замолчала. Долго смотрела на портрет Сынмина — на его улыбку, на его живые, тёплые глаза. Мина сползла с его колен. Медленно, неуверенно, как будто боялась, что пол уйдёт из-под ног. Она подошла к столу, на котором стоял портрет Сынмина. Остановилась, посмотрела на него — снизу вверх, как смотрела на всех взрослых. Вытянула руку, дотронулась до рамки кончиками пальцев. — Спи спокойно, папочка, — сказала она. Голос её был тихим, спокойным, почти взрослым. — Я тебя люблю. Она погладила фотографию — так, как гладила Сынмина по щеке, когда он сидел на диване в гостиной. Провела пальцами по стеклу, по его улыбке, по его глазам. Минхо смотрел на неё, и слёзы текли по его щекам. Он не вытирал их. Он плакал тихо, без звука, боясь спугнуть этот момент. Мина постояла ещё немного, потом повернулась, подошла к отцу, взяла его за руку. — Пойдём домой, папа, — сказала она. — Я устала. Минхо кивнул. Поднялся, взял её на руки, прижал к груди. Она обхватила его за шею, положила голову на плечо, закрыла глаза. Он вышел из зала, не оглядываясь. --- Минхо проснулся от звонка. Сознание возвращалось медленно, как будто он всплывал с глубины, где не было ни звука, ни света, ни боли. Веки были тяжёлыми — такими тяжёлыми, что он с трудом разлепил их. Комната плыла перед глазами — размытые очертания стен, пятна света на потолке, знакомый силуэт шкафа. Он не понял, где находится. Спальня была его. Квартира? Нет, он давно не был в этой квартире. Они переехали к Сынмину. Но это была его кровать, его стены, его простыни. Старые, потёртые, с выцветшим рисунком. Дом, в котором он жил до встречи с Сынмином. В голове гудело. Телефон на тумбочке вибрировал, напоминая о звонке. Громко, настойчиво, неумолимо. Он протянул руку. Пальцы дрожали, когда они взяли телефон. Номер был неизвестный. Чужой. Незнакомый. Минхо нажал зелёную кнопку, поднёс трубку к уху. Голос после сна был хриплым, незнакомым. — Алло? В трубке откашлялись. Голос был мужским, спокойным, деловым. Никакой скорби. Никакой боли. Только холодная, профессиональная вежливость. — Вы Ли Минхо? — Да... С кем я разговариваю? Пауза. Мужчина на том конце провода, видимо, проверял бумаги. Минхо слышал, как шуршат страницы, как где-то далеко стучат по клавишам. — Я нотариус Ким Сынмина, — сказал мужчина. Минхо сел на кровати. Сердце, которое последние дни билось ровно, как у спящего, пропустило удар. Потом забилось где-то в горле, в висках, в кончиках пальцев. Кровь отлила от лица, и он почувствовал, как холод разливается по телу — от позвоночника к рукам, к ногам, к животу, где росла новая жизнь. — Мистер Ким месяц назад переписал все свои доходы на вас и ребёнка, — продолжал нотариус. — Дом, деньги, машины. Счета в банках, акции, доли в компаниях. Всё. Минхо не дышал. Он сжимал телефон так сильно, что побелели костяшки, но не чувствовал боли. — Что? — выдохнул он. — Он пришёл ко мне через неделю после того, как вы переехали к нему, — сказал нотариус. — Сказал, что хочет оформить завещание. Я удивился — он был молод, здоров. Он сказал: «У меня есть семья. Омега и маленькая дочь. Я хочу, чтобы после меня они ничего не нуждались». Минхо закрыл глаза. Он слышал слова, но не понимал их. Дом, деньги, машины. Счета в банках. Всё. Сынмин переписал всё на него. На Мину. На будущего ребёнка, которого он никогда не увидит. — Но я... — начал Минхо и замолчал. — Что? — спросил нотариус. — Я не просил его. Я не хочу... — Понимаю, — перебил нотариус. — Но вы должны понимать: это его воля. Он хотел, чтобы вы и ваша дочь жили достойно. Не отказывайтесь. Это обидит его память. Минхо сглотнул. Комок в горле был большим, колючим, почти болезненным. — Когда можно подъехать? — спросил он. — В понедельник, — сказал нотариус. — В двенадцать. Я пришлю вам адрес. — Хорошо. Минхо опустил телефон, уронил его на кровать. Смотрел на треснутый экран, который медленно темнел, погружаясь в спячку. — Зачем ты это сделал? — прошептал он. — Зачем? Ответа не было. В соседней комнате завозилась Мина. Минхо услышал, как она зовёт его, и пошёл к дочери. --- В понедельник Минхо сидел в кабинете нотариуса — маленькой, тесной комнате, которая пахла старой бумагой и лаком для мебели. На стенах висели дипломы и лицензии в золотых рамках, на столе — стопки документов, перевязанные белыми лентами. Нотариус был мужчиной лет пятидесяти, с сединой в волосах и добрыми, усталыми глазами. Он смотрел на Минхо с сочувствием, но без жалости. Профессионально. — Вот, — он положил перед Минхо толстую папку. — Здесь все документы. Можете не торопиться. Минхо смотрел на папку. Чёрная, кожаная, с золотым тиснением. Имя Сынмина. Дата рождения. И дата смерти — написанная от руки. Он открыл её. Пальцы дрожали, когда он перелистывал страницы. Чёрно-белые тексты, напечатанные мелким шрифтом. Цифры. Проценты. Графики. Акции. Счета в банках. Свидетельства о праве собственности на недвижимость. Дом. Тот самый, в котором они жили. Теперь этот дом принадлежал Минхо. Деньги. Сумма, которую он не мог произнести вслух. Цифра с таким количеством нулей, что у него темнело в глазах. Сынмин говорил, что богат. Минхо не представлял, насколько. Машины. Две. Та самая, на которой они ездили в парк. Та, на которой Сынмин уехал в последний раз. Доли в компаниях. Десятки. Сынмин владел половиной города, и теперь всё это переходило к Минхо и его детям. — Почему он не сказал мне? — спросил Минхо, не поднимая головы. — Почему скрыл? — Наверное, не хотел, чтобы вы волновались, — сказал нотариус. — Или думал, что у него ещё много времени. Минхо закрыл папку. — Что мне делать? — спросил он. — Жить, — ответил нотариус. — Растить детей. Помнить его. Минхо кивнул. Убрал папку в рюкзак, который принёс с собой, и вышел из кабинета. На улице было холодно. Ветер трепал волосы, бросал в лицо горсти сухих листьев. Минхо стоял на ступеньках, сжимая в руках рюкзак, в котором лежала целая жизнь, и не знал, что делать дальше. Рядом остановилась машина. Чёрный Mercedes. Та самая. Водитель вышел, открыл дверь. — Ли Минхо-сси, — сказал он. — Я отвезу вас домой. Минхо сел в машину. Салон пах кожей и Сынминым. Нет, не Сынминым. Только памятью о нём. Машина тронулась. Минхо смотрел в окно, проплывающие огни, и думал о том, что Сынмин всё предусмотрел. --- Месяцы шли. Живот Минхо рос медленно, но верно — сначала почти незаметно, под свободными свитерами и толстовками, которые остались от Сынмина. Мина ничего не замечала, или делала вид, что не замечает. Они теперь жили в доме Сынмина. Минхо не хотел возвращаться в старую квартиру — слишком много воспоминаний, слишком много боли. Здесь, в этих стенах, Сынмин улыбался, держал Мину на руках. Здесь он был счастлив. Минхо надеялся, что когда-нибудь и он сможет быть счастливым. Ребёнок развивался отлично. Врачи говорили, что всё хорошо, что плод активный, здоровый, что роды, скорее всего, пройдут без осложнений. Минхо кивал, слушал, но не слышал. Он делал всё, что нужно — пил витамины, вовремя ложился спать, гулял с Миной. Но внутри была пустота. Пустота, которую не мог заполнить никто. Прислуга помогала. Тётя Кён готовила, убирала, следила за порядком. Водитель возил Мину в садик и обратно. Минхо не нужно было работать — деньги, которые оставил Сынмин, позволяли ни в чём не нуждаться. Но он работал. Переводил документы, отвечал на письма, консультировал бывших клиентов. Ему нужно было чем-то занять голову, чтобы не сойти с ума. На пятом месяце живот стал виден очень хорошо. Круглый, твёрдый, тяжёлый. Минхо ложился спать на бок, подкладывая подушку под живот, и просыпался от того, что ребёнок толкался — сильно, требовательно, как будто хотел напомнить, что он здесь, что он жив, что он ждёт встречи. Минхо позвал Мину в гостиную. — Зайчонок, — сказал он, садясь на диван и приглашая дочь сесть рядом. — Мне нужно тебе кое-что сказать. Мина забралась на диван, устроилась рядом, положила голову ему на плечо. — Что, папа? — спросила она. Минхо взял её маленькую руку и положил на свой живот. — Чувствуешь? — спросил он. Мина замерла. Под её ладошкой что-то шевельнулось — толчок, такой сильный, что она отдёрнула руку и посмотрела на отца огромными глазами. — Там кто-то есть? — спросила она. — Да, — сказал Минхо. — Там живёт маленький человек. У тебя будет братик или сестрёнка. Мина смотрела на его живот, потом на его лицо, потом снова на живот. — Правда? — прошептала она. — Правда, — ответил Минхо. Мина запищала. Она спрыгнула с дивана, запрыгала по комнате, хлопая в ладоши, и кричала так громко, что, наверное, было слышно на всей улице. — У меня будет сестрёнка! — кричала она. — Я хочу сестрёнку! Я буду с ней играть! Я научу её танцевать! Минхо улыбался, глядя на неё. Первая улыбка за долгое время. — А если будет братик? — спросил он. Мина остановилась. Задумалась. Нахмурилась. — Ну... — протянула она. — Я его тоже буду любить. Но лучше пусть будет сестрёнка. Минхо рассмеялся. Смех был коротким, тихим, но настоящим. — Посмотрим, — сказал он. --- На девятом месяце Минхо уже с трудом вставал с дивана. Живот был огромным — тяжёлым, круглым, как арбуз. Ребёнок пинался, переворачивался, требовал внимания. Мина часто подходила, гладила живот, разговаривала с братиком или сестрёнкой, пела песенки, рассказывала сказки. Той ночью Минхо проснулся от резкой боли внизу живота. Сначала он подумал, что просто неудачно повернулся. Схватился за живот, перевернулся на другой бок, замер. Боль повторилась — сильная, острая, нестерпимая. Минхо застонал, сел на кровати, чувствуя, как по спине течёт холодный пот. Он знал, что это. Схватки. Ребёнок решил появиться на свет. Водитель отвёз его в больницу. Минхо сидел на заднем сиденье, прижимая руки к животу, дышал глубоко и часто, как учили на курсах. Мину оставили с прислугой — она спала и не знала, что её отец уехал рожать. Врачи встретили его у дверей. Осмотрели, сделали УЗИ, покачали головой. — Ножное предлежание, — сказал врач. — Ребёнок перевернут. Нужно кесарево. Минхо кивнул, не спрашивая деталей. Он доверял врачам. Он хотел только одного — чтобы ребёнок родился здоровым. Операция длилась недолго. Минхо лежал на столе, чувствовал, как врачи что-то делают, но боли не было — только давление, только странное ощущение, что внутри него что-то меняется. Потом он услышал крик. Громкий. Требовательный. Живой. Мальчик. 3 килограмма 200 граммов. 56 сантиметров. Врач поднёс ребёнка к Минхо, показал маленькое, красное, сморщенное личико. Мальчик кричал, размахивал кулачками, открывал рот, требуя еды, тепла, заботы. — Джуён, — прошептал он. — Ли Джуён. Ты будешь Джуёном. Мальчик как будто услышал — затих на секунду, открыл мутные, ещё ничего не видящие глаза и снова закричал. Минхо улыбнулся. — У тебя голос папин, — сказал он. — Такой же громкий. Такой же требовательный. Он взял сына на руки — в первый раз, — прижал к груди, поцеловал в лоб. Он был самым красивым ребёнком на свете. --- Через три дня их выписали. Водитель забрал их из больницы, помог донести сумку до машины, открыл дверь. Минхо сел на заднее сиденье, держа на руках Джуёна, который спал, завернутый в белое одеяльце. Рядом лежала сумка с вещами — маленькая, но тяжёлая. Минхо смотрел в окно, на проплывающие дома, и думал о том, как сильно изменилась его жизнь. Дома их встретила Мина. Она бегала по коридору, заглядывала в каждую дверь, не могла усидеть на месте. — Где братик? — кричала она. — Покажи его! Я хочу его видеть! — Тише, Мина, — сказал Минхо, заходя в гостиную. — Он спит. Не разбуди его. Мина замерла на месте, зажала рот руками, чтобы не издавать лишних звуков. Её глаза — огромные, тёмные — смотрели на белый свёрток в руках отца с таким выражением, будто она увидела чудо. Минхо положил Джуёна на диван в гостиной — широкий, мягкий, тот самый, на котором они когда-то сидели втроём. Мальчик не проснулся, только нахмурился во сне и снова затих. Мина подошла на цыпочках. Опустилась на корточки рядом с диваном, поджала колени к животу, положила локти на край. Она смотрела на младенца снизу вверх, и её лицо было серьёзным, почти взрослым. — А почему он такой маленький? — спросила она. — У тебя живот был вот такой! Она развела руки в стороны — широко, насколько могла, — показывая, каким огромным был живот у её отца. Минхо улыбнулся, опустился на корточки рядом с ней. — Он вырастет, — сказал он. — Когда-нибудь он станет большим. Как ты. — А он меня будет слушаться? — спросила Мина. — Если ты будешь хорошей сестрой, — ответил Минхо. — Будешь с ним играть, заботиться о нём, защищать. — Я буду, — серьёзно сказала Мина. — Я обещаю. Она протянула руку и осторожно, кончиками пальцев, коснулась щеки Джуёна. Кожа была тёплой, мягкой, бархатистой. — Привет, Джуён, — сказала она. — Я твоя сестра. Я буду тебя любить. Младенец пошевелился во сне, причмокнул губами, но не проснулся. Минхо смотрел на них — на своих детей, на маленькую девочку, которая обещала защищать брата, и на крошечного мальчика, которому ещё предстояло узнать этот мир, — и чувствовал, как что-то тёплое разливается в груди. — Папочка, — сказала она. — А папа теперь на небе? Минхо посмотрел на дочь. В её голосе не было вопроса. Было утверждение. Она уже знала. Она приняла. Она просто хотела услышать это от него. — Да, малыш. — Минхо погладил её по голове, чувствуя под пальцами мягкие, тёмные волосы, пахнущие ромашкой и детством. — Он на небе. Мина кивнула, как будто проверяла свои догадки. Потом снова посмотрела на Джуёна, который спал на диване, завернутый в белое одеяльце. Маленькое, розовое личико было спокойным — новорождённые не видят снов. Только тепло и темноту, которые напоминают им о том, откуда они пришли. — Папа, — позвала она, глядя в потолок, туда, где за белой краской и люстрой, наверное, было небо. — Смотри, какого братика папочка привёз. Она говорила это Сынмину. Спокойно. Просто. Без слёз, без надрыва, без той взрослой, тяжёлой скорби, которая давила на плечи Минхо каждый день. Она говорила так, будто Сынмин стоял рядом. Будто он вышел на минуту и сейчас вернётся. Будто он просто невидим, но слышит. — Он маленький, — продолжала Мина, обращаясь к потолку, к небу, к тому, кто там, наверху, может быть, смотрел на них. — Но он вырастет. Я буду за ним смотреть. Я буду защищать его. Обещаю. Её голос был твёрдым. Серьёзным. Таким, каким бывает у человека, который даёт клятву. Минхо смотрел на неё, и слёзы текли по его щекам. Он не вытирал их. Не мог. Они текли сами — тихо, без звука, как дождь за окном. — Ты слышишь, папа? — спросила Мина у неба. — Я буду хорошей сестрой. Минхо смотрел на свою дочь, она была уже такой взрослой. — Папа, — сказала она тихо. — А папа на небе знает, что я его люблю? — Знает, — ответил Минхо, целуя её в макушку. — Он всё знает. Мина кивнула. — Тогда я скажу ему ещё раз, — сказала она и, подняв голову к потолку, громко, чётко, как будто Сынмин стоял в двух шагах, произнесла: — Я люблю тебя, папа.