Дом стреляющих юнцов

Вернулся в комнату я в странном состоянии. С одной стороны, я был рад, что моей жизни и заднице ничего не угрожает. Можно выдохнуть. Можно перестать сжиматься в комок при каждом скрипе половицы. Можно, наконец, поверить, что меня не собираются пытать, насиловать или резать на органы в ближайшем подвале. Эта мысль – простая, глупая, почти примитивная – грела где-то в груди, ослабляя напряжение, которое сжимало меня со вчерашнего вечера. С другой стороны, я был напуган неизвестностью. Страх этот был другим. Не острым, не паническим – тягучим, как смола. Он растекался где-то под рёбрами, липкий и тёмный, и я никак не мог от него избавиться. Какое обучение меня ждёт? Чем мне предстоит заниматься? Род занятий Бориса мне был не известен, но что-то внутри подсказывало, что ничем хорошим он не занимается. Хотя… после нашего разговора это «что-то» уже не было таким уверенным. Я рухнул на кровать, даже не снимая тапочек, и уставился в потолок. В голове крутились обрывки фраз, жесты, интонации. Тёплая усмешка. Рука на моей макушке. Он обращался со мной, словно с ребёнком, которого только что забрал из приюта. Где-то в волосах я еще чувствовал тепло его ладони. Противное, дурацкое ощущение. Я не должен был чувствовать ничего, кроме страха и отвращения. Меня купили. Меня привезли в чужой дом без спроса. Мне угрожали — пусть и мягко, пусть и с сожалением в голосе, но угрожали. Лёша. Его жизнь. Его безопасность. Я должен был ненавидеть Бориса. Но почему-то не мог. Я уставился в потолок. Скучно, тоскливо, впереди ещё целый день или… а сколько вообще времени? Я нащупал на кровати «Нокию» — маленький циферблат показывал два часа дня. Не отходя далеко, я вновь решился позвонить брату. Быстро набрав его номер, я прижал телефон к уху. Гудки отдавались в голове, смешивая мысли, руки слегка тряслись – а если возьмёт трубку? А если её возьмёт не он, а, например, тётя? Сердце колотилось где-то в горле, и каждый новый гудок казался вечностью. Но гудки оборвались. Автоответчик сухо обозначил, что абонент по-прежнему недоступен. Я отложил телефон. Снова лёг на спину, уставившись в уже знакомую трещинку на потолке. Мысли ворочались лениво, нехотя, как мухи. Весь оставшийся день я только и занимался тем, что курил, складывая окурки в круглую стеклянную пепельницу, дарованную мне Ириной, слушал музыку и в тысячный раз перечитывал сборник рассказов Чехова. Балкон стал моим убежищем. Я выходил туда каждые полчаса, дышал холодным ноябрьским воздухом, подпевал завывающему в наушниках Полу Маккартни, смотрел на серое небо и на газон, который скоро занесёт снегом. Сигареты кончались, и я мысленно прикидывал, надолго ли мне хватит оставшихся пачек. В комнате я листал Чехова. Рассказы я знал почти наизусть, но перечитывал снова и снова – они успокаивали. «Тоска», «Спать хочется», «Каштанка». Я задерживался на некоторых абзацах, перечитывал по несколько раз, но мысли всё равно улетали куда-то далеко. Дома у меня были и сборники стихов Маяковского, Есенина, Ахматовой и моей любимой Цветаевой. Я мог провести весь день в своей комнате, вслух зачитывая любимые стихи. Они всегда согревали меня вечерами, когда брат был на работе или усердно учился. Особенно Цветаева. Её строки – резкие, колючие, но при этом такие живые – всегда отзывались во мне чем-то глубинным. Я иногда шептал отрывки перед сном, и становилось легче. Здесь, в чужой комнате, я боялся читать вслух. Стены казались слишком тонкими, тишина – слишком внимательной. Поэтому я просто перелистывал страницы, водил пальцем по строчкам, но голоса не включал. Стихи оставались в голове, крутились на повторе, но не согревали. Они были чужими в этом доме. Как и я. Я снова взял телефон. Проверил экран — пусто. Ни сообщений, ни пропущенных. — Лёша, ну ответь, — прошептал я в тишину. — Пожалуйста. Телефон молчал. Я отложил его и снова уставился в потолок. Мысли текли медленно, вязко. Я думал о том, как сложится завтрашний день. О том, что Борис обещал начать обучение. О том, что скоро приедут мальчики. Я понятия не имел, как с ними разговаривать, чем их занять, как быть старшим, когда сам чувствовал себя потерянным. Но где-то глубоко внутри, под слоем тоски и страха, шевелилось что-то ещё. Что-то похожее на… интерес? На желание узнать, что будет дальше? Я закрыл глаза. Наушники всё ещё играли в ушах, кассета давно закончилась, но я не менял её. Тишина между песнями была почти такой же громкой, как музыка. Завтра начнётся что-то новое. Я не знал, хорошее или плохое. Но я был почти уверен, что хуже, чем вчера, уже не будет. На этот раз разбудил меня не Леннон своим «Twist and Shout», а дикий скрежет в начале «Свободы» Летова. Пока Игорь Фёдорович задавался вопросом, как всё-таки Незнайка платил за свои вопросы, я искал мобильник в складах одеяла. Сердце билось как ненормальное. Во-первых, я надеялся, что все же позвонил брат, а во-вторых, я боялся, что громким припевом «Свободы» разбужу весь дом. Наконец, я нащупал злосчастную «Нокию», но вызов уже завершился и ор Летова оборвался. Пока я искал, кто всё-таки мне звонил, звонок повторился, и я ответил, прикладывая телефон к уху. Я сразу пожалел о столь опрометчивом решении. В ухо мне проорали, получше любых колонок: — Ты там совсем ахуел?! Я тебе все конечности поотрываю, где ты есть?! Миша. Его голос я узнаю из сотен – высокий, резкий, он врывается в ухо, как удар током. Он никогда не стеснялся выражаться матом, грубить, вставлять в разговор колкости. Вот и сейчас он мучает мой воспалённый мозг своим ором, и я на секунду зажмуриваюсь, потому что голова идёт кругом. — Миш, тебе чего надо? — всё так же хрипло отвечаю я ему, голос садится, в горле першит. — Как это «чего надо»?! Ты, осёл, где? Почему трубки не берёшь? Опять пьяный где-нибудь валяешься?! Я хотел было ему ответить, но он не дал мне этого сделать своей новой яростной тирадой: — Почему я только сейчас узнаю от полуживого Лёши, что ты пропал, что находишься ты хуй знает где, и почему твой тупой брат сразу к нам не обратился?! — Что… Что значит «полуживого»? — Я вскочил с кровати, сердце забилось чаще, яростно гоняя кровь по телу. В голове пронеслась тысяча мыслей, одна страшнее другой. В трубке послышался голос Феди – он звучал где-то на фоне: — Да не ссы, этот придурок просто переволновался! Я услышал лёгкие хлопки — он, кажется, легонько стучал по щекам Лёши, пытаясь привести его в чувство. — Лех, ну ты чего, он ответил, всё заебись. — Да не бей ты его, идиота кусок! — как всегда «вежливо» обратился к Феде Миша, но в голосе его сквозило беспокойство. — А как он, по-твоему, на меня внимание обращать буде… — Федя замолчал на секунду, а затем я услышал: — Чего-чего? А, дать тебе трубку… Миха, давай сюда мобилу. Я замер, сжимая телефон так, что побелели пальцы. Внутри всё тряслось. Послышалось недовольное сопение в трубке, шорох, а затем я услышал тихий, едва знакомый голос. — Женя, это ты? — Голос Лёши дрожал. Он звучал не так, как всегда – мягко, спокойно, уверенно. Сейчас в нём была только усталость и какая-то хрупкая надежда. — Что с тобой? Где ты? Всё в порядке? Я открыл рот, чтобы ответить, но слова застряли в горле. — Лёш… — мой голос сорвался. Я замолчал на секунду, сглотнул ком в горле, заставил себя говорить ровнее. — Лёша, я… со мной всё нормально. Я в порядке. Он не ответил сразу. Я слышал, как он дышит, как набирается сил, чтобы сказать хоть что-то. — Слава богу... Я не мог позвонить тебе, мама заперла дома без связи. Только сегодня они уехали — он на секунду замолчал, а затем продолжил — Через Мишу наконец до тебя дозвонились... Где ты сейчас? Я замолчал, не зная, как объяснить. Не хотел, чтобы он рисковал. Не хотел, чтобы он лез в это дерьмо. Не хотел, чтобы Борис… Мысль о Борисе ударила током. Он же предупреждал. Если кто-то начнёт искать, если Лёша встанет на его пути… — Лёша, послушай меня, — сказал я быстро, стараясь, чтобы голос звучал твёрже, чем я себя чувствовал. — Со мной всё в порядке. Правда. Я в безопасности. Меня… — я запнулся, подбирая слова, — здесь хорошо кормят. У меня есть комната. Со мной никто не делает ничего плохого. — Где ты? — повторил он. В голосе его появилась знакомая упрямая нотка. — Адрес скажи. Мы приедем. Миша с Федей помогут, они… — Лёша, нет! — вырвалось у меня громче, чем я планировал. Я прикусил губу, взял себя в руки. — Не надо. Пожалуйста. Не ищи меня. Не приезжай. Тишина в трубке стала тяжёлой, почти осязаемой. — Женя… — голос Лёши был растерянным, испуганным. — Что ты говоришь? Конечно, мы приедем. Мы не оставим тебя там, с этими… — Лёша, — перебил я, чувствуя, как время уходит, как каждая секунда разговора может стоить ему слишком дорого. — Послушай меня. Пожалуйста. Человек, который меня… который здесь главный, он… он не причиняет мне зла. Он обещал дать мне образование. Он говорит, что хочет сделать меня своим преемником. — Преемником? — Лёша растерянно повторил слово, будто не понимая его значения. — Кого? Чего? — Я не знаю, — честно ответил я. — Пока не знаю. Но он… он не выглядит как монстр, Лёш. Он говорил со мной. Сказал, что выкупил ещё двоих мальчиков, младше меня. Что они будут жить здесь. Что мы будем как… как семья. Слова вылетали из меня, путанные, нелепые, но я не мог остановиться. Мне нужно было, чтобы он понял. Чтобы не лез. Чтобы остался в безопасности. — Женя, — голос Лёши стал тише, но в нём появилась та самая мягкая сталь, которую я так хорошо знал. — Ты слышишь себя? Ты говоришь, что человек, который тебя купил, хочет быть твоей семьёй. Это… это неправильно. Это не нормально. — Я знаю, — сказал я, чувствуя, как внутри всё сжимается. — Я знаю, Лёш. Но у меня нет выхода. Он сказал… он сказал, что не тронет тебя, если ты не полезешь сюда. В трубке повисла тишина. Такая долгая, что я начал бояться, что связь оборвалась. — Он тебе угрожает, — наконец сказал Лёша, и в голосе его не было вопроса. Только холодная, страшная уверенность. — Лёш, пожалуйста. Не ищи меня. Не приезжай. Дай мне время разобраться. Я обещаю, я буду звонить, когда смогу. Просто… просто будь там. Пожалуйста. Я услышал, как он выдохнул – долго, тяжело, словно нёс на плечах неподъёмный груз. — Ты просишь меня ничего не делать, — сказал он тихо. — Когда моего брата держат в плену. — Меня не держат в плену, — возразил я, хотя сам не был до конца уверен в правдивости этих слов. — У меня есть комната, я выхожу, когда хочу, меня кормят, со мной разговаривают. Это не плен, Лёш. Это… я не знаю, что это. Но точно не плен. Он молчал. Я слышал его дыхание, чувствовал, как он борется с собой, как хочет сказать «нет», рвануть ко мне, перевернуть всё вверх дном. И знал, что не позволю. — Обещай мне, — сказал я, чувствуя, как голос начинает дрожать. — Обещай, что не будешь искать. Не сейчас. Дай мне время. — Женя… — Лёша, пожалуйста. — В моём голосе прозвучало что-то, чего я не слышал в себе никого. Мольба. Настоящая, отчаянная мольба. — Обещай. Ради меня. Тишина тянулась бесконечно. Я затаил дыхание, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. — Обещаю, — наконец сказал Лёша, и голос его был таким тихим, что я едва расслышал. — Но если… если что-то пойдёт не так, если он сделает тебе больно, если ты поймёшь, что тебе нужно уйти… ты позвонишь. Сразу. И я приеду, что бы ни случилось. Хорошо? Я закрыл глаза. По щеке скатилась слеза — горячая, противная. — Хорошо, — прошептал я. — Обещаю. Мы молчали. Просто слушали дыхание друг друга, и в этой тишине было больше, чем в любых словах. — Лёш, — сказал я наконец, — береги себя. Пожалуйста. — Ты тоже — ответил он, и в голосе его проступила та самая мягкость, которую я так любил. Я нажал отбой, не дожидаясь, пока он скажет что-то ещё. Боялся, что не выдержу. Боялся, что начну умолять его забрать меня отсюда. Боялся, что разрушу всё, что только что построил. Потом я вытер лицо, глубоко вдохнул, выдохнул. Телефон полетел на кровать, а я направился в душ. Все остатки сна как рукой сняло – спасибо ору Миши. Снял мятую рубашку, брюки, нижнее бельё. Повернул кран – холодная вода полилась мне на голову. От неожиданности я тихо вскрикнул и принялся крутить чёртовы вентили, настраивая температуру. Наконец я оказался под тёплыми струями воды. Стоял, прикрыв глаза, позволяя теплу растекаться по плечам, по спине, смывать липкое напряжение последних дней. Вода шумела в ушах, заглушая мысли, и на несколько минут я просто существовал – ни о чём не думая, ничего не решая. Выйдя из ванной комнаты в чём мать родила, я направился к шкафу. Достал свежее бельё, белую блузку и чёрные брюки. Посмотрел на себя в зеркало, снова покопался в шкафу и нашёл чёрную строгую жилетку. Натянул на себя, посмотрел вновь – то, что нужно. Строго. Собранно. Когда на тебе хорошая одежда, ты чувствуешь себя увереннее, даже если внутри всё дрожит. Старый трюк, которому меня научили на тех дурацких приёмах. Работает до сих пор. Расчесался. Волосы ещё были слегка мокрыми от воды, я откинул пряди назад, надеясь, что они не сильно намочат одежду. Сегодня я выглядел так, будто знаю, что делать. Или хотя бы делал вид. Затем сел за туалетный столик. Запудрился, подвёл глаза чёрным карандашом, подкрасил тушью. Движения отточенные, привычные – я делал это сотни раз, не глядя, на автомате. Я любил это дело – действовало как-то успокаивающе. Как будто методичное движение карандаша по веку заставляло все в моей голове устаканиться. Выглядел я как настоящий граф, не меньше. Завершающим штрихом стал парфюм, который я распылил в области шеи. В воздухе остался слабый запах мяты и сандала – знакомый, успокаивающий. От него веяло домом, вечерами, когда я сидел в своей комнате, слушал музыку и знал, что Лёша где-то рядом. Сейчас запах остался, а дома не было. Снова захотелось курить. За балконной дверью я достал последнюю сигарету, чиркнул колёсиком зажигалки и затянулся. Дым наполнил лёгкие, смешиваясь с холодным утренним воздухом. Я выдохнул, наблюдая, как белое облачко тает в сером небе, и в голове сами собой поплыли мысли – ни о чём, ни о ком, просто пустота, заполненная образами. Мне показалось, что если долго смотреть в серое небо, можно увидеть, как облака складываются в слова. Не на русском, не на каком-то другом – на языке, который понимает только тот, кто забыл, как говорить. Там, наверху, всё течёт медленнее, и время не торопится заканчиваться. Интересно, чувствуют ли облака, что их несут? Или они сами выбирают, куда плыть? Наверное, им всё равно. Им хорошо просто быть. Быть и таять, когда приходит время. …Когда я был маленьким, я верил, если положить камень под язык, можно научиться понимать язык птиц. Я пробовал несколько раз. Камни были холодными, соль щипала язык, но птицы всё равно орали что-то своё, а я ничего не понимал. Потом я вырос и понял, что птицам, наверное, не о чем говорить. Они просто кричат, потому что так надо. Потому что тишина страшнее любого крика. …Интересно, помнят ли звёзды тех, кто на них смотрел? Или они светят одинаково для всех – и для влюблённых, и для потерянных, и для тех, кто уже никогда не поднимет голову? Наверное, им всё равно. Звёзды не умеют помнить. Они просто горят, пока могут. А потом гаснут. И никто не замечает. Занимался рассвет – где-то за горизонтом появилась тонкая полоса оранжевого цвета. Сигарета догорела почти до фильтра. Я затушил окурок о перила, бросил его в стеклянную пепельницу. Холод пробрался под жилетку, заставил поёжиться. Я зашёл обратно в комнату, плотно закрыл за собой дверь. В голове всё ещё кружились обрывки мыслей – ни о чём, никуда не ведущие. Просто способ заполнить тишину, чтобы не думать о главном. Не думать о том, что будет дальше. Нашел где-то в складах одеяла мобильник, посмотрел на время – шесть тридцать семь. Сидеть в комнате дальше не хотелось, а потом я попытался вспомнить дорогу для библиотеки. Выйдя из комнаты, я направился к лестнице на первый этаж. Не боясь, спустился по скрипучим ступенькам и принялся по памяти искать заветную комнату. Двери сменяли друг друга, создавалось ощущение, что я хожу кругами, при том что коридор был прямее некуда. Методом проб и ошибок я всё же нашёл её. Библиотека встретила меня тишиной. Не той пугающей, давящей тишиной, которая была в коридорах, а другой – глубокой, уютной, какой-то домашней. Бесконечные ряды стеллажей тянулись вверх, почти до потолка, корешки книг теснились друг к другу, образуя пёструю мозаику из цветов, оттенков, имён. Здесь было темновато – только узкие полосы утреннего света пробивались сквозь неплотно задёрнутые шторы, подсвечивая танцующие в воздухе пылинки. И запах… Запах старых книг. То, что я любил в книгах больше захватывающих историй, так это их запах – пыль, смешанная с мыльным раствором, чуть терпкая, чуть сладковатая. Такой был у них запах. Я прошёл вдоль одного из стеллажей, рассматривая пёстрые корешки, читая надписи, ища знакомые фамилии. Пальцы скользили по переплётам – одни были новыми, хрустящими, другие потёртыми, хранившими тепло чужих рук. Здесь был Достоевский, соседствующий с Дюма, чуть дальше примостился Булгаков. Толстой соседствовал с Набоковым и его чёртовой «Лолитой». Примерзкая история. При всей моей ненависти к Гумберту Гумберту, в фильме я проникся им, лишь из-за актёра. Уж очень хорошо он умел плакать. Я остановился у полки, где стояли тонкие томики стихов. Есенин, Ахматова, Блок. Мои. Я провёл пальцами по корешку цвета слоновой кости, вытащил сборник. Раскрыл наугад, пробежался глазами по строчкам, не вчитываясь, просто наслаждаясь знакомым ритмом. Рядом кто-то кашлянул. Я вздрогнул, резко обернулся, прижимая книгу к груди, как щит. В кресле у окна, которое я не заметил с порога, сидела Тётя Надя. В руках она держала чашку, из которой поднимался пар, и смотрела на меня с мягкой, чуть виноватой улыбкой. — Не хотела тебя пугать, золотце, — сказала она негромко. — Сижу тут, чай пью. А ты весь в книгу ушёл – не слышал, наверное, как я тут чаем сёрбаю. Я выдохнул, расслабляя плечи. — Доброе утро, — сказал я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Я не помешал? — Что ты, милый, — она отставила чашку на столик, жестом приглашая меня подойти ближе. — Это твоя библиотека тоже. Хочешь, чаю налью? Я посмотрел на книгу в руках, потом на неё. — Да, — сказал я тихо. — Спасибо. Она подняла со столика небольшой фарфоровый чайничек и принялась наливать чай в маленькую кружечку. Янтарная жидкость струилась из одного сосуда в другой, источая приятный, чуть травянистый аромат. Женщина подала мне чашечку – тонкий фарфор приятно грел ладони – и предложила сесть в соседнее кресло. Я опустился в мягкое, глубокое кресло, чувствуя, как оно обволакивает со всех сторон. Книгу положил на колени, чашку осторожно поставил на подлокотник. Хорошо. Тихо. Спокойно. Впервые за несколько дней я мог просто сидеть и ни о чём не думать. — Ты чего здесь так рано и уже при параде? — Тётя Надя смотрела на меня с мягкой укоризной, в которой сквозило скорее беспокойство, чем недовольство. — Боря просил разбудить тебя часиков в восемь… Она на секунду замолчала, а затем всплеснула руками, и её глаза округлились. — Ты, наверное, голодный! Со вчерашнего утра ничегошеньки не ел, бедняжка. — Я вчера завтракал, — возразил я, но живот предательски заурчал, и Тётя Надя укоризненно покачала головой. — Завтракал! А ужинал? А сегодня? — Она уже поднималась с кресла, поправляя передник. — Пойдём скорее, я, что-нибудь приготовлю. Ирина ещё спит, нечего её будить, я сама управлюсь. — Тётя Надя, не надо, — попытался остановить её я, но она уже направлялась к выходу, энергичная, несмотря на свой возраст. — Ничего не «не надо»! Растущий организм должен есть, а не по библиотекам с утра пораньше шастать. Пошли, говорю, бегом! Я встал с удобного кресла и направился за ней к двери. Уходит не хотелось, но организм отчаянно требовал еды, а потому, прислушавшись к его требованию, я поплёлся за Тетей Надей в сторону кухни.