Дом стреляющих юнцов

В кухне было теплее, чем во всём остальном доме. Я сидел за небольшим столиком и наблюдал, как Тётя Надя замешивает тесто. Её руки двигались плавно, уверенно – чувствовалось, что эта работа знакома ей до мелочей. Вскоре тесто зашипело на сковородке, превращаясь в ароматные оладушки. Женщина виртуозно орудовала лопаткой, переворачивая маленькие блинчики. Масло недовольно шипело от нагрева, но ни разу не плюнуло в старушку – будто знало, что с ней лучше не ссориться. Надежда Игоревна переложила румяные оладушки на небольшую тарелку, открыла баночку вишнёвого варенья, перекладывая сладкую красную субстанцию в фарфоровую пиалу. На плите засвистел чайник, и Тётя Надя, выключив конфорку, взяла его и принялась наливать кипяток в фарфоровый заварник, где уже покоился ароматный чай. Пар поднимался над чашками, его запах смешивался с вишнёвой кислинкой, и в этой маленькой кухне, пахнущей домашним уютом, было почти невозможно поверить, что совсем рядом существует какой-то другой мир – холодный, опасный, где людей продают и покупают. — Ты чего задумался, золотце? — Тётя Надя поставила передо мной тарелку с оладушками, пододвинула варенье. — Ешь, пока горячие. — Спасибо, — сказал я, беря один. Он был мягким, таял на языке вместе с вишнёвым вареньем. В коридоре послышались шаги. Я поднял голову, прислушиваясь. Шаги были лёгкими, спокойными, без той тяжёлой уверенности, с которой ходил Борис. В дверях кухни показалась Ирина. Девушка была в простом домашнем платье, темные волосы собраны в небрежный пучок, на лице – сонная, но тёплая улыбка. Она зевнула, прикрывая рот ладонью, и сказала: — Доброе утро. Оладушками уже пахнет, а я ещё и не умывалась. — Садись, садись, — Тётя Надя махнула рукой, уже доставая новую тарелку. — Для всех хватит. Ирина скользнула на стул напротив меня, бросила короткий, любопытный взгляд, но ничего не спросила. Просто взяла оладушек, макнула в варенье и с удовольствием откусила. — Ты сегодня рано, — заметила она, обращаясь к Тёте Наде. — А чего спать-то? — та пожала плечами. — Молодой человек с утра пораньше в библиотеку подался. Я и встала. Ирина снова посмотрела на меня, и в её глазах мелькнуло что-то тёплое, почти сестринское. — Не спится? — спросила она. — Не хотелось лежать, — ответил я честно. — Думал, найду что почитать. — Нашёл? Я качнул головой, кивая на стопку книг, которую прихватил с собой – Есенин, немного Ахматовой, на всякий случай. — Хороший выбор, — одобрила Ирина, и в её голосе не было снисхождения – только простая констатация. — У Надежды Игоревны тоже есть любимые книги. Она их по ночам перечитывает. — А ну не болтай, — Тётя Надя шутливо погрозила ей лопаткой, но глаза её смеялись. — У каждого свои слабости. — Чего ещё читаешь? — обратилась ко мне Ирина. — Не всё же стихи да стихи… Проза? — Я читаю всё, если это не «Война и мир» или какая-нибудь зарубежная классика, — честно ответил я. — Не люблю тягомотину. — Ты только это при Борисе Ульяновиче не сказани. — Она слегка сморщила маленький носик в блёклых веснушках, будто сама когда-то сказала нечто подобное Борису и теперь вспоминала об этом с лёгкой досадой. — Он слишком любит Толстого. Видел, сколько у него сборников в библиотеке? Она выжидающе посмотрела на меня. Я отрицательно покачал головой, и она распахнула глаза в притворном удивлении. — Не видел? Да это слепым нужно быть, чтобы не увидеть. Они там целый стеллаж занимают, чуть ли не с потолком вровень. — Прекрати донимать парня, дай ему поесть! — Тётя Надя прикрикнула с лёгкой строгостью, но в голосе её сквозило скорее умиление, чем недовольство. — И вообще, когда я ем, я глух и нем! Ирина сморщилась ещё выразительнее, но уже с оттенком капризной детскости, и ответила: — Ну, Теть Надь, мы ж не дети малые, в самом деле… — А ведёте себя как дети! — Тётя Надя покачала головой, но уголки её губ подрагивали в улыбке. Она положила передо мной ещё один оладушек, словно решив, что я ем недостаточно быстро. — Ты ешь, ешь, не слушай её. Она у нас любительница языком почесать, а сама полчаса над одним бутербродом сидеть может. Ирина фыркнула, но спорить не стала. Вместо этого она снова повернулась ко мне, и в её взгляде мелькнуло что-то живое, почти озорное. Я откусил ещё один оладушек и подумал, что, наверное, это и есть то самое чувство, когда перестаёшь быть гостем и начинаешь быть… своим. Или почти своим. В коридоре послышались шаги. Другие, не такие лёгкие, как у Ирины, но и не тяжёлые. Размеренные, спокойные. Шаги человека, который не спешит, потому что привык, что всё вокруг подчиняется его ритму. Я напрягся – по привычке, по старому рефлексу, который, наверное, уже не вытравить. Но заставил себя не сжиматься, не опускать глаза. Просто продолжал жевать, делая вид, что ничего не произошло. В дверях показался Борис. Он был без пиджака, в простой светлой рубашке с закатанными рукавами – так я видел его впервые. Без этой своей брони он выглядел почти обычным. Почти человеком, который мог бы сидеть на этой кухне каждое утро, пить кофе и читать газету. — Доброе утро, — сказал он, и голос его был ровным, без той холодной властности, которую я слышал вчера. Скорее усталым. Или просто привыкшим к тому, что утро всегда начинается так. — Доброе, Борис Ульянович, — отозвалась Тётя Надя, и в её голосе звучала спокойная теплота, как у человека, который давно знает другого и принимает его любым. — Садись, я сейчас оладушков подкину. — Не стоит, — он прошёл к столу, сел напротив меня, и я почувствовал, как комната стала чуть теснее. Не от угрозы – от его присутствия. От того, как он занимает пространство, даже когда не пытается. — Я кофе выпью, и хватит. — Ещё как стоит! — Тётя Надя упёрла руки в бока, и в её голосе зазвучала такая непоколебимая уверенность, что даже Борис на секунду растерялся. — Язву заработаешь, потом мучаться будешь. Ешь давай, и не спорь со мной! На одном кофе сидишь, так нельзя. Я ожидал, что Борис сейчас осадит её одним взглядом. Но он лишь виновато опустил плечи, и в его лице вдруг проступило что-то почти детское, беззащитное, чего я никак не ожидал увидеть. — Надежда Игоревна… — начал он, но Тётя Надя уже поставила перед ним тарелку с румяными оладушками, щедро политыми вареньем, и многозначительно поджала губы. — Ешь, говорю. Не маленький. Борис посмотрел на тарелку, потом на неё, потом на меня – и в его взгляде мелькнуло что-то вроде смущения. Как у школьника, которого застали на месте преступления. А потом он взял вилку и покорно принялся за еду. Ирина тихонько хихикнула, прикрыв рот ладонью. Тётя Надя удовлетворённо кивнула и вернулась к плите, бормоча себе под нос что-то о том, что «молодые совсем себя не берегут, а потом мучаются». Я смотрел на Бориса, который жевал оладушек с таким видом, будто делал это под дулом пистолета, и не мог сдержать улыбку. — Ну что ты на меня смотришь? — Борис поймал мой взгляд, и в его голосе послышалась лёгкая, почти смущённая нотка. — Ешь давай, пока не остыло. — Я уже наелся, — сказал я, но взял ещё один оладушек, чтобы не обижать Тётю Надю. — Молодец, — одобрительно сказала она, оборачиваясь. — А ты, Борис Ульянович, третий бери. Нечего мне тут из себя худющего строить. — Надежда Игоревна, я уже… — Третий, я сказала! Борис вздохнул, подчиняясь. Ирина в это время налила ему в чашечку чай и пододвинула поближе. Он доел оладушки, вытер губы салфеткой, и прежняя собранность вернулась к нему, словно он снова надел невидимый пиджак. Но в глазах ещё оставалось что-то тёплое, почти домашнее. — Кстати, о делах, — сказал он, поворачиваясь ко мне. Я замер, не зная, чего ожидать. — Сегодня начнём, — сказал он просто. — Незачем откладывать. После завтрака приведи себя в порядок и жди меня в кабинете. Я проведу вводное занятие – расскажу, что к чему. Познакомлю с теми, с кем тебе предстоит работать. Я кивнул, чувствуя, как внутри смешиваются любопытство и тревога. — Не бойся, — добавил Борис, и в его голосе прозвучало что-то почти отеческое. — Первый шаг всегда страшный. Но я рядом буду. И никто тебя не укусит. — Если только Тётя Надя со своей лопаткой, — неожиданно для себя ляпнул я. Тишина повисла на секунду. А потом Борис рассмеялся – негромко, но искренне, и я впервые услышал его смех. Тётя Надя фыркнула, прикрывая улыбку, а Ирина уже не скрывала своего хохота. — Ну вот, — сказал Борис, отсмеявшись, — характер показывать начал. — Он поднялся из-за стола, одёрнул рубашку. — Через час в кабинете. Не опаздывай. Он вышел, и кухня снова выдохнула. Я сидел, переваривая услышанное. Сегодня. Всё начнётся сегодня. — Не переживай, золотце, — Тётя Надя погладила меня по плечу, и её рука была тёплой, успокаивающей. — Боря своё дело знает. Я допил чай, чувствуя, как внутри разгорается что-то, чему я не хотел давать названия. Не страх. Не злость. Может быть, просто решимость. Я поднялся, забрал свои книги. — Я в комнату, — сказал я. — Привести себя в порядок. — Иди, иди, — Тётя Надя кивнула. — И не забудь – я всегда рядом, если что. Я вышел в коридор, и шаги мои звучали увереннее, чем я себя чувствовал. Вернувшись в комнату, я решил сменить одежду. Принялся копаться в шкафу и заметил бордовую блузку – с изящными рукавами-фонариками, элегантным жабо и просто милейшими пуговицами-жемчужинками. Я не помнил, чтобы у меня когда-то была такая… да и из чемодана я её не выкладывал. Может, она уже висела здесь, когда я только приехал? Или Тётя Надя решила добавить что-то в гардероб, пока я спал? Я не знал, но блузка была просто дивной красоты. Даже цвет меня не смущал – я всегда предпочитал оттенки зелёного красному, но эта бордовая… Я снял её с вешалки и аккуратно уложил на кровать. Снял жилетку и блузку, расстегнул брюки, а затем залез в новую, пахнущую порошком красотку. На мне она сидела идеально – так, будто шили специально, вымеряя каждый миллиметр. Ткань приятно скользила по плечам, воротник ложился точно по шее, рукава мягко собирались у запястий. Брюки приняли свой прежний вид, я надел поверх жилетку. Выглядел я ещё лучше, чем утром. Волосы, которые я решил не собирать утром, заметно растрепались. Я расчесал их и собрал в низкий хвост. Покопался в косметичке – там можно было найти ленты всех цветов и размеров, которые я успел собрать за свой недолгий срок. Я надеялся найти хотя бы красную, но наткнулся на идеально подходящую бордовую – в тон блузке, словно кто-то позаботился об этом заранее. Я повязал её бантом поверх хвоста. Получилось аккуратно, даже изящно. Брату бы понравилось. Так, причёсанный и красивый, я вышел на балкон с новой пачкой сигарет. Оставалось ещё две – если буду экономней, смогу растянуть их примерно недели на три. Или на две, если нервы сдадут. Я закурил, глядя на серое небо, на газон, который постепенно серел от первых намёков на иней. Выкурив свою законную сигарету, я вернулся в комнату. Вспомнив про книги, взятые с собой из библиотеки, я устроился на кровати, открыв сборник Ахматовой. Дома у меня был такой же – один из моих преподавателей подарил мне его на день рождения. Я тогда ещё удивился: стихи в подарок, это же старомодно. А потом прочитал и понял, что лучше подарка не было. Я провёл пальцами по страницам, нашёл знакомые строчки. Читал медленно, почти шёпотом, чтобы никто не услышал. Стихи успокаивали, возвращали туда, где я был собой – не преемником, не купленным мальчиком, просто Женей, который любит слова и тишину. Время тянулось медленно. Я поглядывал на часы, отсчитывая минуты до встречи в кабинете. Каждый раз, когда стрелка делала очередной круг, внутри что-то сжималось. Не страх – скорее ожидание. Как перед выходом на сцену, когда ты уже выучил роль, но всё равно не знаешь, как пойдёт спектакль. Я перевернул ещё одну страницу. И подумал, что, наверное, это и есть самое трудное – не знать, что будет через час, но всё равно идти. Потому что выбора нет. Или потому, что он всё-таки есть, и я его уже сделал. До оговоренного времени оставалось ещё добрых пятнадцать минут, но я решил выйти заранее – мало ли сколько я буду искать злосчастный кабинет. Я отложил сборник и поднялся с кровати. Хоть я и был в пушистых домашних тапочках, они никак не портили мой внешний вид. Скорее мне было откровенно насрать на обувь – не на приём к королеве иду, в конце концов. Дверь в мою комнату со скрипом отворилась, и я вышел в коридор. Решив, что буду двигаться так, как прикажет сердце, я двинулся вперёд, в другое крыло поместья. Миновал скрипучую лестницу и огромное окно, за которым серело хмурое утро, и вышел в коридор, чуть короче того, в котором жил я сам. Здесь было тише. И темнее. Свет падал только из окон в торцах, отбрасывая длинные тени на стены. Я шёл медленно, рассматривая двери, мимо которых проходил. Какие-то были приоткрыты, за другими слышались приглушённые голоса. Я не заглядывал – не хотел казаться любопытным. Или просто боялся увидеть что-то, к чему ещё не был готов. Коридор тянулся, казалось, бесконечно, и я уже начал сомневаться, туда ли иду, когда впереди показалась тяжёлая дубовая дверь, отличавшаяся от остальных. Массивная, с бронзовой ручкой и едва заметным глазком на уровне лица. Кабинет. Я узнал бы его и без таблички. Я остановился перед дверью, перевёл дыхание. Сердце билось ровно, но где-то в животе всё ещё копошился тот самый липкий страх, который я никак не мог вытравить. — Ну что ж, — прошептал я себе под нос, — посмотрим, что там у тебя за дела, Борис Ульянович. Я поднял руку, чтобы постучать, но дверь открылась раньше, чем я успел коснуться дерева. На пороге стоял Борис – при параде, так сказать. Светлый выглаженный костюм прекрасно сидел на его фигуре, тёмные с проседью волосы были аккуратно убраны назад. От утреннего домашнего Бориса, которого Тётя Надя заставляла есть оладушки, не осталось и следа. Он посмотрел мне в глаза и, как умел, улыбнулся – той самой спокойной, чуть насмешливой улыбкой. — Я уж думал, ты заблудился, — сказал он, отступая вглубь кабинета. — Проходи. Я переступил порог, стараясь, чтобы шаги звучали увереннее, чем я себя чувствовал. Дверь за моей спиной закрылась с тихим щелчком. Кабинет оказался больше, чем я ожидал. Тяжёлая дубовая мебель, стеллажи с папками и книгами, большое окно, выходящее в сад. В центре стоял массивный письменный стол, на котором ровными стопками лежали какие-то документы. В воздухе пахло деревом, кожей и едва уловимым табаком. Но моё внимание сразу приковал человек, стоящий у окна. Он был очень высоким – даже выше Бориса. Рыжие волосы, собранные в небрежный хвост, отливали медью в свете утреннего солнца. Когда он повернулся, я увидел зелёные глаза – яркие, живые, с каким-то почти детским любопытством. Он улыбнулся мне – открыто, без тени притворства. — А это Роман, — сказал Борис, жестом приглашая меня сесть на стул напротив стола. — Мой… назовём это «заместитель по особым поручениям». Рома, знакомься. Тот самый Женя, о котором я говорил. Роман отошёл от окна и сделал шаг в мою сторону. Я невольно выпрямился – он был настолько высок, что даже с расстояния в пару метров заставлял чувствовать себя маленьким. Но в его глазах не было ни превосходства, ни снисхождения. Только искренний интерес. — Женя, — он протянул руку, и я пожал её. Ладонь у него была широкой, тёплой, пожатие – крепким, но без попытки показать силу. — Борис Ульянович много о вас рассказывал. Говорит, вы способный. — Посмотрим, — ответил я, и он усмехнулся – мягко, без насмешки. — Это уже половина успеха, — сказал он, отпуская мою руку. — Тот, кто уверен, что он гений, обычно учится хуже всех. Он отошёл к стеллажу, достал оттуда тонкую папку и положил передо мной на стол. — Присаживайтесь, — сказал Борис, занимая своё кресло за столом. — Разговор будет долгий. Я сел. Роман расположился на диване у стены, вытянув длинные ноги и сложив руки на груди. В его позе не было той подобострастной выправки, которую я ожидал увидеть у помощника такого человека, как Борис. Он сидел свободно, почти по-домашнему, и это почему-то успокаивало. — Начнём с простого, — сказал Борис, открывая папку. — Ты уже догадался, чем я занимаюсь. Не буду ходить вокруг да около. Моя организация оказывает определённые услуги людям, у которых есть деньги и проблемы. Услуги эти… не всегда законны. Иногда – совсем незаконны. Но они необходимы тем, кто к нам обращается. Он говорил спокойно, буднично, как будто обсуждал погоду или новости. Я слушал, стараясь не пропустить ни слова. — Твоя задача сейчас – учиться, — продолжил он. — Понимать, как всё устроено. Видеть систему. Роман будет тебя курировать. Показывать, рассказывать. Задавать вопросы – ему. Понял? Я кивнул. — Понял. Роман чуть подался вперёд, и его зелёные глаза стали серьёзными. — У тебя есть вопросы? — спросил он. — Любые. Сейчас самое время их задавать. Я задумался. Вопросов было много, но я не знал, какие из них можно задавать сейчас, а какие – нет. — Любые? — переспросил я. — Любые, — подтвердил Борис. — Глупых вопросов не бывает. Бывают неправильные ответы. Я перевёл дыхание. — Как вы выбираете, кого… — я запнулся, подбирая слово, — кого принимать в работу? Есть у вас какие-то принципы? Или любой заказ, за который платят? Роман посмотрел на Бориса, и тот кивнул, разрешая отвечать. — Принципы есть, — сказал Роман. — И они довольно строгие. Мы не работаем с детьми. Никогда. Не работаем с теми, кто не представляет реальной угрозы – например, не берём заказы на журналистов, которые просто пишут неудобные статьи. Не берём заказы, которые исходят из личной мести без веских оснований. Борис Ульянович лично фильтрует каждый запрос. — А если кто-то из ваших… исполнителей нарушит эти принципы? — спросил я. Роман чуть усмехнулся, но в его глазах промелькнуло что-то жёсткое. — Тогда он перестаёт быть нашим исполнителем, — сказал он тихо. — И ему объясняют, почему это было плохой идеей. Я понял. Не угроза – скорее констатация факта. В этой системе есть правила, и они работают для всех. — А как вы… — я снова запнулся, не зная, как мягче сформулировать. — Как вы это делаете? В смысле, технически? — Разными способами, — ответил Роман. — В зависимости от ситуации, от заказа, от того, кто объект. Кто-то уходит тихо, как будто уснул и не проснулся. Кто-то… — он сделал паузу, подбирая слова, — кто-то должен уйти громко, чтобы другие видели и боялись. Но это редкость. Чем меньше шума, тем лучше для всех. Он говорил об этом так спокойно, будто объяснял, как заваривать чай. И это спокойствие было страшнее любых подробностей. — А вы… — я посмотрел на Романа, потом на Бориса. — Вы сами это делаете? Или у вас есть… специальные люди? Борис усмехнулся – не насмешливо, скорее с лёгкой грустью. — Всему своё время, Женя, — сказал он. — Сначала ты должен понять систему, научиться видеть, как всё работает. Потом – принимать решения. А уж потом… потом мы посмотрим, готов ли ты к практике. — Но ты должен знать, — добавил Роман, и в его голосе появилась мягкость, — что не все здесь работают «в поле». Борис Ульянович, например, уже много лет сам ничего не делает. Он управляет. Анализирует. Принимает решения. Это гораздо сложнее, чем просто… выполнить заказ. — И опаснее, — добавил Борис. — Тот, кто стреляет, рискует только собой. Тот, кто принимает решения, рискует всеми. Я смотрел на них – на спокойного, уверенного Бориса и на высокого, рыжего, с яркими зелёными глазами Романа, и пытался понять, как они оказались здесь. Что привело их в этот мир? И что удерживает? — А вы сами… — начал я, но Роман меня перебил – мягко, без раздражения. — Это вопросы на другой раз, — сказал он, и в его улыбке мелькнуло что-то тёплое, почти извиняющееся. — Сначала – база. Потом – история. Договорились? Я кивнул. — Хорошо, — Борис подвинул ко мне папку. — Тогда начнём. Здесь краткое досье на наших основных партнёров и несколько примеров выполненных заказов с комментариями, почему они были сделаны именно так. Твоя задача на сегодня – прочитать и попытаться понять логику. Почему одного убрали тихо, а другого – громко. Почему один заказ приняли, а другой – отклонили. Завтра поговорим. Я открыл папку. Первая страница – фотография мужчины лет пятидесяти, строгий костюм, холодные глаза. Рядом – список цифр, дат, пометок, смысл которых я пока не понимал. — Если будут вопросы – Роман здесь, — добавил Борис, поднимаясь. — Я ненадолго отлучусь. Рома, присмотри за ним. — Присмотрю, — Роман улыбнулся, и в его улыбке не было ничего, кроме доброжелательности. — Не волнуйтесь, Борис Ульянович, не сбежит. Борис вышел, и дверь за ним закрылась. Я остался в кабинете с высоким рыжим мужчиной, который смотрел на меня с таким спокойным, но все же интересом, что я на секунду растерялся. — Не бойся, — сказал Роман, заметив моё замешательство. — Я не кусаюсь. И вопросы твои мне понравились. Правильные. Он подошёл к столу, сел в кресло Бориса, откинулся на спинку. — Спрашивай, — сказал он. — Пока он не вернулся, могу сказать больше, чем при нём. Я посмотрел на него. В его зелёных глазах танцевали смешинки, но за ними чувствовалась серьёзность. — Почему вы здесь? — спросил я. — Почему вы этим занимаетесь? Роман помолчал, глядя в окно. — Потому что когда-то Борис Ульянович спас мне жизнь, — сказал он наконец. — Я был в… плохом месте. Вытащил он меня не просто так. Я сам захотел остаться. И ни разу не пожалел. — Он перевёл взгляд на меня. — Но это моя история. Твоя будет другой. — А если я не захочу этим заниматься? — спросил я. — Что тогда? Роман посмотрел на меня долгим взглядом. — Тогда не будешь, — сказал он просто. — Борис Ульянович не держит тех, кто не хочет. Но, — он чуть наклонил голову, — я почему-то сомневаюсь, что ты откажешься. — Это почему? — Потому что ты любопытный, — он улыбнулся. — И потому, что ты уже здесь. И вместо того, чтобы сидеть в комнате и жалеть себя, ты пришёл, привёл себя в порядок и задаёшь правильные вопросы. Это дорогого стоит, Женя. Я не знал, что ответить. Он вдруг опустил взгляд вниз, на мои ноги, и тихонько хихикнул: — Милые тапочки. Лицо моё зарделось. До этой фразы мне было абсолютно плевать на эти чёртовы тапочки – пушистые, домашние, с каким-то нелепым рисунком, на который я утром даже не обратил внимания. Но сейчас, под его насмешливым, но незлым взглядом, мне очень захотелось их снять. Провалиться сквозь землю или хотя бы спрятать ноги под стул. Заметив мою реакцию, Рома улыбнулся шире и сказал: — Да чего ты смущаешься? — он пожал плечами с таким видом, будто ничего особенного не произошло. — У меня такие же. Он снова развалился на диванчике, вытянув длинные ноги, и я заметил, что на нём и правда такие же тапочки – только серые, а не бежевые, как у меня. Почему-то это открытие сбило всю мою неловкость. Я выдохнул, чувствуя, как напряжение отпускает. — Тоже от Тёти Нади? — спросил я. — Ага, — Рома кивнул, разглядывая свои ноги с почти детской гордостью. — Она всем в доме такие выдаёт. Говорит, чтобы по полу не стучали босыми ногами. А с ней, сам понимаешь, спорить бесполезно. Я невольно улыбнулся. Представил, как этот высокий рыжий мужчина с зелёными глазами, который, наверное, может быть очень страшным, когда нужно, безропотно надевает пушистые тапочки, потому что Тётя Надя сказала. Что-то в этом было почти домашнее, тёплое. Я, чтобы чем-то занять руки, открыл папку, но не успел прочитать ни слова. Роман вдруг спросил: — Ты стрелять умеешь? Я поднял голову. Он смотрел на меня спокойно, без издёвки, как будто спрашивал, умею ли я кататься на велосипеде или плавать. Как, по его мнению, тепличный мальчик, из которого на протяжении почти четырнадцати лет растили куколку, может уметь стрелять? Я даже не знал, как правильно держать пистолет, не то, что стрелять. В моём мире не было места такому – ни в доме тёти, где меня учили играть на фортепиано и красиво говорить, ни в школе, где другие мальчишки обсуждали игрушки, о которых я мог только слышать краем уха. Оружие было из другой жизни. Из той, в которую меня только начинали вводить. Я посмотрел на Романа, на его открытое, доброе лицо, и решил не врать. — Нет, — сказал я честно. — Никогда не приходилось. Я ожидал насмешки или хотя бы лёгкого недоумения – ну как же, парень почти взрослый, а пистолет в руках не держал. Но Роман просто кивнул, будто это было самым обычным делом. — Ничего, — сказал он, и в его голосе прозвучала спокойная уверенность, от которой мне почему-то стало легче. — Я научу. И стрелять, и драться. Это по моей части. Он откинулся на спинку дивана, сложив руки за головой, и добавил почти небрежно: — В этом деле главное не уметь. Главное – не бояться учиться. А с этим у тебя, я смотрю, порядок. Я смотрел на него и чувствовал, как внутри отпускает ещё один узел, который, казалось, был затянут намертво. Я не знал, что ждёт меня впереди. Но то, что рядом с человеком, который говорит «я научу» и не смотрит на тебя свысока, уже было облегчением. — А когда? — спросил я. — Когда начнём? Роман усмехнулся, и в его зелёных глазах заплясали смешинки. — А тебе не терпится? — Просто интересно, — сказал я, стараясь, чтобы голос звучал равнодушно, но он меня, кажется, раскусил. — Завтра, — сказал он. — Сегодня читай. Осваивай теорию. А завтра с утра, если Борис Ульянович не будет против, сходим в тир. — Тир здесь? — удивился я. — А ты думал, в этом доме только библиотека и кухня? — Роман подмигнул. — Тут много чего есть. Со временем всё увидишь. Пальцы вдруг зачесались – тем особым, знакомым зудом, который появлялся перед игрой на музыкальных инструментах. Я вдруг понял, что не держал в руках скрипки вот уже целую неделю. Не садился за рояль, не чувствовал под пальцами гладких, чуть прохладных клавиш. Не проводил по струнам гитары, почти забыв лёгкую боль от зажима очередного аккорда. Внутри что-то кольнуло. Тоска? Или просто привычка, которая напомнила о себе, когда я наконец перестал думать только о выживании? — А в поместье есть рояль или пианино? — спросил я, поднимая голову. Рома удивлённо посмотрел на меня. — Ты играть умеешь? — его глаза слегка загорелись, и в этом блеске было что-то почти детское, неподдельное. — Не только на клавишных, — сказал я, и в голосе моём невольно проступила гордость, которой я сам от себя не ожидал. — Ещё на гитаре, скрипке, контрабасе и виолончели. Между прочим, я с отличием окончил музыкальную школу. — Ну ниче себе… — Рома хлопнул своими рыжими ресницами, и на его лице появилось такое искреннее восхищение, что мне стало почти неловко. — Рояль есть. На нём раньше Николай Михайлович играл. Как-нибудь покажу, где он, ты только напомни. — Обязательно, — сказал я, чувствуя, как внутри разливается что-то тёплое. Музыка всегда была моим убежищем, таким же, как и книги – тем местом, где я мог быть собой, не примеряя чужие роли. Мысль о том, что скоро я снова смогу прикоснуться к инструменту, согревала. Я кивнул, снова опуская глаза в папку. Но мысли уже улетели куда-то вперёд, к роялю, к знакомому ощущению, когда мир сужается до нот и пауз, а всё остальное перестаёт иметь значение. Завтра в тир. Первый выстрел, которого я никогда не делал. Было страшно. Но было и то самое любопытство, о котором говорил Роман. Желание узнать, на что я способен. И понять, смогу ли я стать тем, кого здесь ждут. Я перевернул страницу папки, но мысли всё ещё кружили где-то между клавишами и пистолетным стволом. Между прошлым, в котором я был просто Женей – музыкантом, читающим стихи, – и будущим, которое пока не имело имени. — Рома, — сказал я, не поднимая головы. — М? — А рояль настроен? Он усмехнулся – тихо, понимающе. — Понятия не имею. Но если нет – найдём мастера. В этом доме, Женя, всё возможно. Я улыбнулся уголками губ и снова уткнулся в папку. Но внутри уже звучала мелодия – та самая, которую я, наверное, сыграю, когда впервые сяду за рояль в этом доме. Что это будет? Что-то знакомое, старое? Или что-то новое, чего я раньше не играл? Как и всё в этой жизни, которую мне предстояло прожить, я узнаю это только тогда, когда пальцы коснутся клавиш. — Ром, — сказал я, не поднимая головы. — Чего? — Спасибо. За… ну, в общем, спасибо. Он не ответил. Но я чувствовал на себе его взгляд – спокойный, тёплый, одобрительный. И этого было достаточно. Я снова углубился в папку, стараясь вникнуть в каждую строчку. Имена, даты, суммы, пометки на полях, сделанные чьим-то аккуратным, почти каллиграфическим почерком. Чужие жизни, упакованные в сухие факты. Я пытался представить этих людей – не только тех, кого… убирали, но и тех, кто заказывал. Какие они? Что движет человеком, который платит деньги за чужую смерть? Страх? Месть? Желание защитить то, что считает своим? — Не пытайся их понять, — раздался голос Романа, словно он прочитал мои мысли. — По крайней мере, не сейчас. Сначала просто запоминай факты. Понимание придёт потом. Я поднял голову, собираясь что-то ответить, но в этот момент за дверью послышались шаги. Твёрдые, уверенные, они приближались, и я невольно выпрямился. Дверь открылась, и в кабинет вошёл Борис. Он был всё в том же безупречном костюме, но в руках держал небольшой кожаный портфель, которого раньше не было. Его взгляд скользнул по мне, задержался на папке, которую я так и не закрыл, и, кажется, он остался доволен увиденным. — Ну как? — спросил он, закрывая за собой дверь. — Успеваешь осваиваться? — Да, — ответил я. — Роман помогает. Борис перевёл взгляд на Романа, и тот чуть приподнял руку в ленивом жесте, подтверждая. — Не мешаешь ему? — поинтересовался Борис, и в его голосе прозвучала лёгкая, почти отеческая насмешка. — Я вообще ангел, — невозмутимо ответил Роман. — И вообще, у нас продуктивный диалог был. Я даже успел выяснить, что он стрелять не умеет, но зато в музыке шарит. Борис подошёл к столу, положил портфель на край, и я заметил, как Роман чуть изменил позу – не напрягся, но стал более внимательным. Как будто присутствие портфеля меняло что-то в атмосфере. — Тогда нужно вызывать настройщика, хоть Колин рояль снова зазвучит. — В его голове сквозила тоска, как по давно умершему человеку. — На счет стрельбы не беспокойся. Всему научим. У нас для этого есть Рома – лучший инструктор, каких я знаю. Роман усмехнулся, но не стал спорить. — Я предложил завтра сходить в тир, — сказал он. — Если вы не против. Борис посмотрел на меня, потом на Романа, и кивнул. — Хорошо, — сказал он. — Но сначала – теория. База. Я хочу, чтобы он понимал, зачем и почему, прежде чем брать в руки оружие. — Само собой, — Роман поднялся с дивана, потянулся – и это зрелище было впечатляющим: его фигура, казалось, занимала полкабинета. — Я только основы. Держать, целиться, не бояться звука. Остальное – ваше. Борис опустился в своё кресло, и я заметил, как он устало потёр переносицу. Несколько секунд он сидел с закрытыми глазами, и я вдруг подумал, что эта усталость – не от сегодняшнего дня. Она накопилась за годы, за сотни решений, которые он принимал, за груз ответственности, который нёс на своих плечах. — Женя, — сказал он, открывая глаза, — как тебе первый день? Я задумался. Сказать, что всё отлично? Будет неправдой. Сказать, что страшно? Тоже не совсем. — Странно, — ответил я честно. — Я не ожидал, что всё будет так… обычно. Борис поднял бровь. — Обычно? — Ну, — я пожал плечами, подбирая слова, — я думал, будет больше криминала. Люди в чёрном, оружие на столах, напряжённая музыка из фильмов. А здесь – папки, тапочки, и вы спорите с Тётей Надей из-за оладушек. Повисла тишина. А потом Борис рассмеялся – негромко, но искренне, и я впервые увидел, как его лицо разглаживается, уходит та холодная собранность, которую он носил, как броню. — Тапочки, — повторил он, качая головой. — Рома, слышишь? Тапочки произвели впечатление. — Это Надежда Игоревна, — Роман развёл руками с видом человека, который здесь вообще ни при чём. — Я человек подневольный. — А кто здесь не подневольный? — Борис всё ещё улыбался, и в этой улыбке было столько тепла, что я на секунду забыл, кто он такой. — Ладно, Женя, рад, что ты не разочарован. Но предупреждаю: криминал, как ты выразился, ещё будет. Просто он не в каждом дне. Чаще всего наша работа – это бумаги, звонки, принятие решений. А стрельба – это уже крайний случай. И мы делаем всё, чтобы к нему не прибегать. Он открыл портфель, достал оттуда ещё одну папку – тоньше первой, с грифом, написанным от руки. — Это на сегодня, — сказал он, пододвигая её ко мне. — Несколько текущих вопросов. Посмотри, подумай, что бы ты сделал. Не отвечай сейчас – подумай. Завтра обсудим. Я взял папку. Она была тяжёлой, хотя листов в ней было немного. Вес решений, которые когда-то принял кто-то другой. И которые мне предстояло научиться принимать самому. — Хорошо, — сказал я. Борис посмотрел на часы, потом на Романа. — Рома, проводи его до комнаты. И проследи, чтобы пообедал. Надежда Игоревна будет ругаться, если пропустит. — Есть, — Роман изобразил подобие воинского приветствия, но в его глазах плясали смешинки. — Пошли, Женя. А то мы тут ещё час просидим, и нам обоим достанется от Тёти Нади. Я поднялся, забирая обе папки. На секунду задержался у двери, обернулся. — Борис Ульянович, — сказал я. Он поднял голову. — Спасибо. За то, что… — я запнулся, не зная, как сформулировать. — За то, что все не так, как я думал. Он посмотрел на меня долгим взглядом, и в его глазах было что-то, что я не смог прочитать. Одобрение? Грусть? Надежду? — Не за что, Женя, — сказал он наконец. — Иди. И отдыхай. Завтра будет сложный день. Я вышел в коридор, и Роман закрыл за мной дверь. — Он хороший, — сказал Роман, когда мы пошли по коридору. — Знаешь, многие думают, что такие люди, как он, – монстры. Но монстры не заставляют своих людей есть оладушки и не волнуются, пообедал ли мальчик, которого они привели в дом. — А какие они? — спросил я. — Такие люди? Роман задумался. Шаги его были мягкими, почти бесшумными, несмотря на рост. — Разные, — сказал он наконец. — Борис Ульянович – из тех, кто помнит, что он человек. Это и делает его опасным, и спасает одновременно. — Он посмотрел на меня сверху вниз, и в его зелёных глазах я увидел серьёзность. — Ты запомни это, Женя. Как бы далеко ты ни зашёл в этом деле – не забывай, кто ты есть. Иначе однажды проснёшься и поймёшь, что внутри пусто. Я кивнул, хотя до конца не понимал, о чём он говорит. Но слова его засели где-то внутри, чтобы, наверное, прорасти позже, когда я буду готов их понять. Мы шли по коридору, и в доме было тихо. Только где-то внизу слышался голос Тёти Нади, которая что-то выговаривала Ирине, и звон посуды, и этот привычный, почти домашний шум, который делал этот странный дом чуть менее чужим. — Рома, — сказал я, когда мы подошли к моей комнате. — М? — А вы… вы тоже таким были? В начале? Он остановился, посмотрел на меня. В его глазах мелькнуло что-то – воспоминание? Боль? — Другим, — сказал он наконец. — Я был другим. Но это долгая история. Как-нибудь расскажу. А теперь иди, читай. И не забудь про обед. Он хлопнул меня по плечу – легко, почти по-дружески – и пошёл дальше по коридору, высокий, рыжий, в своих нелепых пушистых тапочках. Я смотрел ему вслед и думал о том, что, наверное, этот дом не такой страшный, как мне казалось. И люди в нём – не монстры. По крайней мере, не все. Я открыл дверь в комнату, зашёл, положил папки на кровать. Взгляд упал на тапочки. Я посмотрел на них, потом вспомнил, что у Романа такие же, и улыбнулся. Я сел на кровать, открыл первую папку и начал читать.