Дом стреляющих юнцов

Обед прошел без происшествий. Рома шутил, подначивал Ирину, она злилась на него, смеясь, Тётя Надя что-то бурчала беззлобно про то, что лбы здоровые, а ума так и нет. Горячий суп источал приятный аромат, клубился пар над кружками с чаем. Атмосфера на кухне заставляла на некоторое время забыть о том, где я нахожусь и что ждет меня в будущем. Закончив с обедом, я вернулся в комнату. Было почти пять часов, когда я начал отрубаться. Глаза слипались, мысли путались, и единственное, чего хотелось – упасть лицом в подушку и не двигаться. Но не ложиться же мне спать в этой прекрасной блузке. Пришлось снять её, как и остальную одежду. Я зашёл в ванную комнату, решив, что прекрасной идеей будет набрать ванну. Горячая вода побежала из крана, постепенно заполняя немалые габариты чугунной громадины. Пар поднимался к потолку, запотевали зеркала, и в этой влажной, тёплой тишине я наконец позволил себе выдохнуть. За прошедшие дни я и не замечал, как моё грязное бельё, которое я, к своему стыду, складировал на тумбе в ванной, магическим образом исчезало. Полотенце каждый раз становилось чистым, пахло порошком. А сейчас заметил. Удивительно, что мой чуткий, тревожный сон в этом доме превратился в крепкий, почти непробудный – такой, что я перестал замечать, как кто-то заходит в мою комнату, пока я сплю. Или это я просто настолько вымотался, что организм отключался напрочь, не спрашивая разрешения? Я залез в ванну. Горячая вода обожгла кожу, но я не стал ждать, пока остынет, – погрузился сразу, с головой, чувствуя, как тепло растекается по телу, расслабляет мышцы, разгоняет туман в голове. Я привык мыться в кипятке. Федя часто шутил, что таким образом я готовлюсь к аду. Возможно, он был прав всё это время. Я никогда не был верующим – в доме тёти бог был чем-то далёким, формальным, чем-то, о чём говорят на Пасху и забывают на следующий день. Но сейчас, лёжа в горячей воде, чувствуя, как она обжигает кожу, я как никогда осознал: за всё, что я буду делать в будущем, бог меня накажет. Ну и пусть накажет. Мне-то что? Это из-за его криво построенной судьбы я оказался здесь. Из-за его молчания, когда меня продавали. Где он был, когда меня выставляли на этих чёртовых встречах, как куклу? Нет уж. Если он решит меня наказать – пусть встаёт в очередь. Те, кто меня продал, кто купил, кто смотрел и молчал — они были первыми. А я… я просто выживаю. И если для этого нужно стать тем, кем они меня хотят видеть – значит, так тому и быть. Я закрыл глаза, позволяя воде остывать. Мысли текли медленно, тягуче, как этот пар, поднимающийся к потолку. Я думал о том, что Федя, наверное, был прав. Но не в том смысле, который вкладывал в свою шутку. Ад – это не место. Ад – это когда у тебя нет выбора. Когда твоя жизнь – цепочка решений, которые за тебя приняли другие. И я, кажется, начинал выбираться из этого ада. Даже если дорога вела туда, где меня ждало что-то похуже. Вода из горячей стала еле тёплой. Пора было выбираться. Я потянулся за полотенцем – чистым, пушистым, пахнущим порошком. И снова подумал о том, что кто-то заботится об этих мелочах, пока я сплю. Тётя Надя? Ирина? Или кто-то, кого я ещё не видел? В доме Бориса всё было устроено так, что жизнь текла ровно, незаметно, и только когда я начинал всматриваться, я замечал эти маленькие чудеса. Или просто удобства, к которым здесь привыкли. А для меня они всё ещё были чудесами. Чистое полотенце. Исчезнувшее бельё. Мелочи. Но из этих мелочей складывалось что-то важное. То, чего у меня не было в доме тёти. То, чего мне так не хватало. Я вышел из ванной, закутавшись в халат. Спать хотелось невыносимо, но я знал: если лягу сейчас – проснусь среди ночи и буду лежать, глядя в потолок, перебирая в голове всё, что случилось за день. Имена из папки, которую дал Борис. Лица, которых я никогда не видел, но которые уже начали сниться. Судьбы, которые мне предстоит понять. Решения, которые мне предстоит научиться принимать. Поэтому, предварительно скинув халат на пол, я просто лёг на кровать, не заставляя себя закрывать глаза. Смотрел на потолок, слушал тишину, чувствовал, как тело тяжелеет, как мысли становятся тягучими, неповоротливыми. А завтра – тир. Первый выстрел. Я думал об этом и не чувствовал страха. Только то самое любопытство, о котором говорил Рома. Интересно, каково это – держать в руках оружие? Каково это – знать, что от тебя зависит, куда полетит пуля? И каково это – однажды понять, что ты готов выстрелить не в мишень? Я вспомнил свои пальцы на струнах гитары. Лёгкую боль от зажима аккордов. Ту самую, без которой музыка казалась ненастоящей. Может быть, здесь то же самое? Может быть, чтобы научиться стрелять, нужно сначала привыкнуть к боли? Или, наоборот, научиться её не бояться? Мысли путались, таяли. Я чувствовал, как сознание уплывает куда-то, где нет ни папок, ни тиров, ни имён, которые нужно запоминать. Только тишина. Только тепло. Только ощущение, что я здесь – и пока это не так страшно. Я закрыл глаза. И провалился в сон. Без сновидений, без тревоги, просто в тёмную, тёплую тишину, тёплую тишину. Я проснулся среди ночи, как и предполагал. Но не от того, что выспался, а от того, что пиздец как хотелось курить. И в туалет. И сушняк дикий — какой ужас! Если с куревом и справлением нужды всё было понятно, чётко и совсем не страшно, то для решения последней проблемы нужно было идти на кухню. В коридорах, скорее всего, темно, как в заднице у негра… а я боялся темноты. Не так, как в детстве, конечно, но в отчем доме, даже будучи здоровым лбом, я бегал по тёмным коридорам так, словно за мной натурально гнались. Сердце колотилось, дыхание сбивалось, и каждый скрип половицы казался шагом кого-то, кто идёт по мою душу. Сейчас, наверное, будет то же самое. Но желание скорее попить воды было сильнее страха. Решив справиться хотя бы с одной из проблем, я поднялся с кровати и удалился в ванную комнату. Выполнив поставленную задачу с грандиозным успехом, я поднял с пола халат, закутался в него и двинулся в тёмный коридор. За дверью было темно. Не просто ночная темнота, а какая-то густая, вязкая – как будто глаза выкололи. Я замер на пороге, прислушиваясь. Дом молчал. Где-то вдалеке тихо гудели трубы, где-то скрипнула половица – то ли от ветра, то ли от времени. Ничего страшного. Обычный дом. Обычная ночь. Я не маленький. Я сделал шаг. Второй. Третий. Пальцы нащупали стену, и я двинулся вдоль неё, стараясь ступать бесшумно. Тапочки на босу ногу – это, конечно, не самое лучшее решение для похода по чужому дому в темноте, но снимать их и мёрзнуть мне не хотелось. Я шёл медленно, считая шаги, чтобы потом вернуться обратно. Коридор казался длиннее, чем днём. Каждая дверь, мимо которой я проходил, вызывала желание прибавить шагу. А вдруг сейчас откроется? А вдруг кто-то выйдет? А вдруг… — Ты чего по ночам шастаешь? Я вздрогнул так, что чуть не подпрыгнул на месте. В конце коридора, в слабом свете луны, пробивающемся через большое окно, стояла Ирина. В длинной ночной рубашке, босая, с растрёпанными волосами. В руках она держала кружку и смотрела на меня с лёгким недоумением. — Воды хотел — выдавил я, чувствуя, как сердце пытается выскочить из груди. Она хмыкнула – не зло, скорее понимающе. — Пойдём, я тебе налью. А то заблудишься в темноте, будешь тут до утра бродить. Она развернулась и пошла вперёд, не оборачиваясь, уверенная, что я пойду за ней. Я пошёл. С ней коридор не казался таким страшным. Мы шли молча. Ирина ступала легко, босиком по холодному полу, и я слышал, как её ночная рубашка тихонько шуршит при каждом шаге. В полумраке она казалась почти призраком – светлым, тёплым, не страшным. Кухня встретила нас тишиной и лунным светом, который пробивался сквозь не задернутые шторы. Ирина включила маленький ночник над раковиной. — Садись, — она кивнула на стул, сама подошла к холодильнику. — Вода или что-то другое? Молоко? Компот? — Воду, — сказал я, садясь. — Просто воду. Она достала графин, налила в кружку, поставила передо мной. Сама взяла свою, села напротив, поджав под себя ноги. Я пил. Вода была холодной, свежей, с едва уловимым привкусом лимона. Сушняк отступал, оставляя после себя только лёгкую тяжесть в голове. — Не спится? — спросила Ирина, глядя на меня поверх кружки. — Сначала спалось, — ответил я. — А потом захотелось пить. И курить. — Курить – это ты зря, — она покачала головой, но без осуждения. — Надежда Игоревна говорит, что в твоём возрасте курить вредно. — Я и так уже весь испорченный, — буркнул я, делая ещё глоток. Ирина усмехнулась. — Испорченный он. Парень, который на рояле играет, стихи читает и боится темноты. Ну прямо настоящий преступник. Я поднял на неё глаза. Она не насмехалась – просто констатировала факт, и в её голосе было что-то почти тёплое. —Не только на рояле, — сказал я — И я не боюсь темноты — звучало совсем неубедительно. — Ага, — она хмыкнула. — Я видела, как ты по коридору шёл. Ты там каждую половицу проверял, прежде чем наступить. Я промолчал. Спорить не хотелось. Да и какой смысл? Она всё равно видела. — Знаешь, — сказала Ирина, отставляя кружку, — я тоже боялась темноты, когда сюда попала. Я посмотрел на неё внимательнее. При свете ночника её лицо казалось мягче, а веснушки на переносице – ярче. — Давно ты здесь? — спросил я. — Третий год, — она пожала плечами. — Борис Ульянович нашёл меня… в общем, в не очень хорошем месте. Я там работала официанткой в одном заведении. Не для девочек из приличных семей, скажем так. Она говорила спокойно, будто пересказывала чужую историю. — Я нахамила какому-то важному клиенту. Он разозлился. Хотел меня то ли грохнуть, то ли изнасиловать. Борис Ульянович был там в тот вечер. Вмешался. А потом спросил, не хочу ли я уехать. Я сказала – да. И вот, — она обвела рукой кухню, — я здесь. — И не жалеешь? Она задумалась. Её пальцы водили по краю кружки, чертили невидимые узоры. — Жалею, — сказала она наконец. — Иногда. По ночам, когда не спится. Вспоминаю, как там было. Плохо, но привычно. А здесь… здесь всё по-другому. И это страшно иногда. — Мне тоже страшно, — сказал я тихо. Ирина посмотрела на меня, и в её глазах мелькнуло что-то понимающее, почти родное. — Знаю, — сказала она. — Ты хорошо держишься, Женя. Лучше, чем я в первый месяц. Я плакала каждую ночь. — Я тоже плакал, — признался я. — В первую ночь. — И правильно, — она кивнула. — А теперь перестал. Это хорошо? Я не знал. Хорошо ли перестать плакать, когда внутри всё ещё болит? Или это значит, что привыкаешь? Становишься как они? — Не знаю, — ответил я честно. Ирина протянула руку и легонько коснулась моей ладони. Пальцы у неё были холодные, но прикосновение было тёплым. — Знаешь, что мне помогло? — спросила она. — Что? — Понять, что я здесь не одна. Что есть Тётя Надя, есть Рома, есть другие. Что Борис Ульянович… — она запнулась, подбирая слова, — он не монстр. Он делает страшные вещи, да. Но он совсем не такой плохой, каким может показаться. И он дал мне дом. Не тюрьму. Дом. Я смотрел на её руку, на свои пальцы, которые лежали неподвижно. Я чувствовал тепло её ладони и думал о том, что она, наверное, права. Здесь есть те, кто заботится. Тётя Надя с её оладушками. Рома с его зелёными глазами и пушистыми тапочками. Даже Борис, который, кажется, искренне верит, что даёт нам шанс. — Спасибо, — сказал я. — За что? — удивилась она. — За то, что сказала. И за то, что не дала заблудиться в коридоре. Она улыбнулась – светло, по-детски, и убрала руку. — Пойдём, провожу тебя до комнаты. А то ещё раз заблудишься, будешь до утра по дому бродить. Я допил воду, поставил кружку на стол. Ирина уже поднялась, поправляя ночную рубашку. — Ирина, — сказал я, когда мы вышли в коридор. — М? — А ты курить не пробовала? Она фыркнула. — Пробовала. Не понравилось. — И правильно, — сказал я, почти копируя её интонацию. — В твоём возрасте курить вредно. Она толкнула меня в плечо – легонько, беззлобно. — Иди уже, граф по вызову. Я замер на секунду. — Это еще что такое? — Рома сказал, что у тебя будет «заебатая кликуха», когда начнёшь работать. Я сначала подумала, что ты таксистом будешь. Я не сдержал усмешку. — Нет, таксистом вроде не планирую. — Ну и славно, — сказала она, останавливаясь у моей двери. — Спи давай. Завтра у тебя важный день. И если Рома начнёт тебя подкалывать – не слушай. Он добрый, просто любит шутить. — Я заметил. Она кивнула и пошла дальше по коридору, лёгкая, бесшумная, почти призрачная в лунном свете. Я зашёл в комнату, закрыл дверь. Спать всё ещё хотелось, но та лёгкость, которая появилась после разговора с Ириной, не давала упасть в подушку сразу. Я вышел на балкон, все же, курить хотелось. Огонек зажигалки сверкнул в темноте, я затянулся, через пару мгновений выпуская дым в холодный воздух. Луна висела низко, подсвечивая голые ветки деревьев, иней на газоне серебрился в её свете. Красиво. Непривычно красиво для ноября, который я всегда ненавидел. Может быть, в этом ноябре всё будет иначе. Может быть, этот дом, эти люди, этот новый мир – не то, чего я боялся. Может быть, я смогу здесь остаться. Или хотя бы попытаться. Я затушил окурок в пепельницу, \ вышел в тёплую комнату, закрывая балконную дверь. Скинул халат, забрался под одеяло. Глаза слипались, мысли таяли, уступая место тёплой, мягкой дремоте. Перед тем как провалиться в сон, я услышал, как где-то в доме тихо хлопнула дверь. И чьи-то шаги – мягкие, вкрадчивые – прошли по коридору. Я улыбнулся в темноту. Здесь кто-то всегда ходит по ночам. И это, наверное, нормально. Для этого дома. Я закрыл глаза. Я проснулся от дикого ора Леннона. Телефон орал где-то в складках одеяла, но я не успел даже пошевелиться – в комнате что-то грохнуло, следом раздалось тихое, но очень выразительное: — Твою ж мать… Я резко сел на кровати, спросонья ничего не понимая. В голове гудело, глаза слипались, но картина, представшая передо мной, заставила проснуться мгновенно. Посреди комнаты, у моей тумбочки, стояла девушка с тряпкой в руках. Этой тряпкой, кажется, было моё нижнее бельё. Она сжимала его так, будто это была единственная опора в жизни. У ног её валялась опрокинутая корзина для белья, из которой торчал угол моего халата, и ещё какие-то вещи рассыпались по полу. Она замерла, как статуя, а потом медленно, с ужасом на лице, повернула ко мне голову. Выражение у неё было такое, будто это я застал её за чем-то непристойным. Я смотрел на неё, она смотрела на меня. Джон продолжал орать где-то под одеялом. — Так это ты воруешь мои трусы, — сказал я хриплым со сна голосом. Девушка – я её раньше не видел, на вид лет девятнадцать, ростом ниже меня примерно на две головы. Черные как смоль волосы стянуты в небрежный хвост. Она стояла статуей, раскрыв свои узкие черные глаза так, что и не понять, что она азиатка. — Я не ворую! — возмущённо выпалила она, и её щёки залились краской. — Я… я убираю! Это моя работа! — Тряпкой из моего белья? — я приподнял бровь, чувствуя, как сон окончательно отступает, уступая место едкому веселью. — Это не тряпка! — она с такой силой сжала мои трусы, будто собиралась их задушить. — Я просто… корзину уронила, когда будильник заорал. А тряпка… у меня своя тряпка есть! Она отчаянно заозиралась по сторонам, и я заметил, что на поясе у неё действительно болтается вполне приличная, чистая тряпка. — И часто ты убираешься в моей комнате, пока я сплю? — спросил я, стараясь не улыбнуться. — Каждое утро, — буркнула она, наконец бросая моё бельё в корзину, как будто оно обжигало пальцы. — Надежда Игоревна сказала, что вы спите чутко и лучше не беспокоить. Вот я и… прихожу, когда вы спите. Но вы обычно спите крепче! — «Twist and Shout» кого хочешь разбудит. Она подняла корзину, поправила выпавшие вещи, но уходить не спешила. Стояла, переминаясь с ноги на ногу, и всё ещё была красной, как варёный рак. — Вы… вы Борису Ульяновичу не расскажете? — спросила она тихо. — Про трусы? — Про трусы? — я чуть не рассмеялся вслух, но сдержался, вспомнив, как сам недавно смущался из-за тапочек. — Нет, не расскажу. Она выдохнула с таким облегчением, будто я только что помиловал её. — Спасибо! — выпалила она и, схватив корзину, почти выбежала из комнаты, споткнувшись о порог и снова выругавшись себе под нос. А потом развернулась и тихо сказала — Меня Адия зовут. — Женя — коротко ответил я. Она кивнула и дверь за ней закрылась. Я откинулся на подушку, пытаясь переварить только что произошедшее. — Это было странно, — сказал я сам себе. Телефон наконец смолк. Я нашёл его в складках одеяла, посмотрел на время. Половина восьмого. В голове всё ещё было мутно, но сон окончательно отступил. Я сел, потёр лицо ладонями. — Ворует мои трусы, — повторил я, и всё-таки усмехнулся. Я встал, потянулся и направился в ванную. Почистил зубы, принял душ, уже привычно складывая нижнее бельё на тумбочку, завернулся в мягкий халат и вышел обратно в комнату. Вспомнив про тир, решил, что одеться нужно удобнее, в потому выбрал черные брюки и водолазку в тон. Волосы собрал с низкий пучок, перевязал черной лентой. Как будто на похороны... добавил белый ремень. Ну а что, должен же в образе быть какой-то акцент. Сел за туалетный столик, запудрился, подвел глаза, подкрасил ресницы. Из косметички на меня смотрела ярко-красная помада... нет, не сегодня. Посмотрел на себя – бледная поганка, как мне и надо. Довольный проделанной работой, я влез в пушистые тапочки и вышел в коридор.