Дом стреляющих юнцов

Дверь распахнулась резче, чем я планировал, и с ходу встретилась с чем-то мягким. Раздался глухой стук, следом сдавленное: — Ох, блять… Я замер, всё ещё держась за ручку. Передо мной стоял Рома, болезненно щурящийся и потирающий ушибленный лоб. На том месте, куда пришёлся удар, уже проступало красное пятно. — Нормально ты меня приложил, — сказал он, и я с облегчением услышал в его голосе не злость, а скорее удивлённое веселье. Он опустил руку, и на лице его заиграла широкая улыбка. — Боевое крещение, можно сказать. Я хотел извиниться, но язык повернулся в другую сторону. — Это тебе за «графа по вызову», — я недовольно фыркнул, стараясь, чтобы голос звучал как можно более колко. — Я тебе не шлюха какая-нибудь. Рома замер на секунду, а потом рассмеялся – громко, искренне, запрокинув голову. — Обиделся, — констатировал он, вытирая выступившие от смеха слёзы. — Ну прости, прости, Граф. Как-то само в голову пришло. Я решил тактично промолчать. Вчера ночью новое прозвище меня особо не задевало – тогда я был слишком вымотан, чтобы вообще что-то чувствовать. Но сегодня, когда ум был чист, а с глаз спала пелена страха, мне было уже не всё равно. Однако, решив, что лучше не начинать ссору на пустом месте, я лишь махнул Роме рукой, и мы двинулись по коридору в сторону кухни. Почти весь путь до лестницы мы шли молча: Рома вполне расслабленно, я – чуть насупленно, чувствуя, как обида медленно оседает где-то под рёбрами. Но в самом конце коридора Роман неожиданно спросил: — Кстати, Борис Ульянович вернул тебе документы? Я замер на секунду. В моих глазах, при большом желании, можно было бы рассмотреть маленькое колечко загрузки. — Какие документы? — переспросил я, но вскоре до меня дошло. — Паспорт что ли? — Ага. И паспорт, и СНИЛС, и свидетельство о рождении. Всё, что у тебя было. Я остановился. Честно говоря, я даже не думал об этом. В суматохе первых дней, в этом бесконечном кружении мыслей о том, что со мной будет, о Лёше, о Борисе, о новой жизни, я просто забыл о них. — Нет, — сказал я тихо. — Не вернул. — Значит, пока у него. — Он сказал это спокойно, будто ничего особенного, но я вдруг остро почувствовал, как что-то внутри сжимается. — Зачем они ему? — спросил я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Опеку на тебя оформлял, наверное. Тебе же нет восемнадцати? Я кивнул. — Во-о-от, — протянул Рома, и в его голосе прозвучала та самая лёгкая, почти ленивая уверенность, которая, кажется, была частью его натуры. — Ты напомни ему, он забыл, наверное... Он сказал это так буднично, будто речь шла о забытой на столе кружке, а не о моих документах и опеке. Я смотрел на него, пытаясь понять, шутит он или говорит серьёзно. — Забыл? — переспросил я. — Такие вещи забывают? — Борис Ульянович – да, — Рома пожал плечами, и принялся перечислять, загибая пальцы — У него сейчас забот выше крыши. Ты, плюс те мальчишки... Сегодня за ними поедете. — он сделал небольшую паузу, будто вспоминая. — Плюс работа. Документы для него формальность. Он уже решил, что ты остаёшься, а бумажки… бумажки подождут. — На тебя он тоже опеку оформлял? — Не-е-е, — протянул Рома, убирая руки в карманы. — Мне повезло попасть сюда уже совершеннолетним. Он сказал это так спокойно, будто речь шла о чём-то обыденном, но я вдруг поймал себя на мысли, что в этом «повезло» скрывается куда больше, чем кажется на первый взгляд. Значит, он сам сделал этот выбор. Или, по крайней мере, так казалось. — Ты лучше скажи: завтрак есть будешь или так и пойдёшь в тир голодным? Надежда Игоревна мне потом голову оторвёт. — Буду, — ответил я, чувствуя, как желудок настойчиво требует еды. Главное, что бесшумно. — Иначе она меня лопаткой. Рома усмехнулся. — Вот и правильно. Пошли, Граф. А то ещё чай остынет. Завтрак прошёл быстро и почти без разговоров. Тётя Надя, как всегда, пыталась накормить меня по плотнее. Но перед тиром напрочь отбило аппетит, потому я отказался. Рома молча допил свой кофе, перекинулся парой фраз с Ириной, а потом кивнул мне: — Ну что, Граф, погнали. Пока Борис Ульянович не передумал. Я поднялся из-за стола, чувствуя, как внутри всё сжимается. Не то, чтобы страшно – скорее то самое предстартовое напряжение, когда ещё не знаешь, справишься или нет. Мы вышли из кухни и двинулись в противоположную от лестницы сторону – туда, где я ещё не был. Коридор тянулся, сворачивал, и я понял, что без провожатого точно заблудился бы. — Тир в подвале? — спросил я, когда мы начали спускаться по узкой каменной лестнице. — А ты думал, в бальном зале? — Рома обернулся, и в его улыбке мелькнуло что-то озорное. — Здесь всё серьёзно, Граф. Никаких окон, хорошая звукоизоляция. Соседи не жалуются. Соседи. Я усмехнулся про себя. Какие соседи? Дом стоял в глубине участка, обнесённый высоким забором. Здесь можно было стрелять хоть круглые сутки – никто бы не услышал. Лестница закончилась, и мы оказались перед массивной железной дверью. Рома набрал код на панели, дверь щёлкнула и открылась, пропуская нас внутрь. Пахло порохом. И ещё чем-то металлическим, холодным, от чего по коже пробежали мурашки. Тир оказался именно таким, как я представлял – длинное помещение с несколькими стрелковыми позициями, стены обшиты чем-то, что должно было гасить звук, и в конце – бумажные мишени с нарисованными кругами. Искусственный свет, никаких окон. — Ну как? — спросил Рома, наблюдая за моей реакцией. — Нормально, — сказал я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. Рома улыбнулся. Он подошёл к одной из стоек, взял с полки пистолет. — Смотри. Он проверил, заряжено ли оружие – я заметил, как его пальцы привычно, на автомате, проделывают знакомые движения. Вытащил магазин, заглянул внутрь, вставил обратно. — Первое и главное правило, — сказал он, поворачиваясь ко мне. — Оружие всегда заряжено. Даже если ты уверен, что нет. Даже если только что проверил. Даже если оно лежит на полке сто лет. Понял? — Понял, — кивнул я. — Второе, — он сделал шаг ко мне, протягивая пистолет рукояткой вперёд. — Никогда не направляй оружие на то, во что не готов стрелять. На людей – особенно. Даже в шутку. Даже если оно разряжено. Понял? — Понял. — Тогда держи. Я взял пистолет. Он оказался тяжелее, чем я думал. Холодный металл, шершавая рукоятка. Я держал его в руках, чувствуя, как пальцы привыкают к новой, непривычной тяжести. — Первое впечатление? — спросил Рома. — Тяжёлый, — честно ответил я. — Привыкнешь. — Он встал рядом, поправил мою руку. — Держи крепче, но не пережимай. Расслабь плечи. Ты не на скрипке играешь, но и кувалдой не машешь. Я сделал, как он сказал. Пистолет в руках чувствовался чуть легче, но всё равно странно. — Теперь стойка, — Рома отошёл на шаг, осматривая меня со стороны. — Ноги на ширине плеч. Корпус чуть вперёд. Не заваливайся. Я подстроился, чувствуя, как тело принимает непривычную позу. — Смотри на мишень, — он кивнул в конец тира, где на стойке висела бумажная мишень с чёрным кругом в центре. — Прицелься. Медленно. Не спеши. Я поднял пистолет, стараясь совместить мушку с прорезью, как показывал Рома. Руки дрожали – от напряжения или от волнения, я не знал. Может быть, и то, и другое. — Дыши, — сказал Рома спокойно. — Выдохни, а на задержке дыхания жми. Не дёргай, просто плавно нажимай. Я выдохнул. Замер. Нажал на спусковой крючок. Грохот выстрела ударил по ушам, даже несмотря на защиту, которую я не надел – Рома, кажется, решил, что сначала нужно просто привыкнуть к звуку. Пистолет дёрнулся в руках, и я чуть не выронил его, но удержал. — Ничего, — Рома хлопнул меня по плечу. — Первый раз у всех так. Смотри. Я перевёл взгляд на мишень. Дырка была где-то на краю, даже близко не рядом с центром. Но она была. Я выстрелил. Впервые в жизни. — Неплохо, — сказал Рома, и в его голосе не было насмешки. — Для первого раза – очень даже. Руки не трясутся, в себя не стрелял, глаза целы. Прогресс на лицо. Я опустил пистолет, чувствуя, как внутри бурлит странное чувство – не страх, не облегчение, а что-то другое. Что-то похожее на… азарт? — Давай ещё раз, — сказал я. Рома усмехнулся, но кивнул. — Давай. Только сначала про защиту не забудь. И совет на будущее – уши береги. Со временем звук привычный, но сначала барабанные перепонки не железные. Он протянул мне наушники, и я надел их, чувствуя, как мир вокруг становится приглушённым, почти ватным. Только собственное дыхание и глухой стук сердца. Я поднял пистолет. Выдохнул. Прицелился. И выстрелил снова. Грохот уже не казался таким оглушительным – наушники делали своё дело, превращая выстрелы в глухие, приглушённые хлопки. Пистолет дёрнулся в руках, но я уже держал его крепче, увереннее. — Лучше, — сказал Рома, и я краем глаза заметил, как он кивнул. — Но не зажимайся. Ты словно пытаешься его задушить. — Я не… — Расслабь плечи, — он подошёл сзади, и я почувствовал его руки на своих плечах – тёплые, широкие, уверенные. — Оружие – это продолжение твоей руки. Если рука напряжена, ствол будет гулять. Он чуть надавил, опуская мои плечи, и я невольно выдохнул. От него пахло кофе и чем-то свежим, почти неуловимым. Мятой? Или просто мылом? — Так лучше, — сказал он, и его голос прозвучал прямо над ухом. Я почувствовал тепло его дыхания на своей шее и замер на секунду, забыв, что держу в руках оружие. — Жень? — А? — я дёрнулся, возвращаясь в реальность. — Да, лучше. Рома отошёл, и я тут же почувствовал холод на том месте, где только что были его руки. — Тогда давай ещё раз. Медленно. Не спеши. Я поднял пистолет, снова прицелился, стараясь не думать о том, как близко он только что стоял. О том, как его пальцы массировали мои плечи, снимая напряжение. О том, что мне, кажется, понравилось. Выстрел. Ещё один. Ещё. Мишень в конце тира постепенно покрывалась дырками, пока ещё далекими от центра, но уже не такими разбросанными, как первые. — Неплохо, — Рома подошёл к кнопке, нажал, и мишень поплыла к нам. Он снял её, повертел в руках. — Ты быстро учишься. — У меня хороший учитель, — сказал я, и в моём голосе прозвучало что-то, чего я не планировал. Теплота? Или даже… кокетство? Я опустил глаза, надеясь, что он не заметил. — Льстишь, Граф, — Рома усмехнулся, но в его голосе не было насмешки. Скорее… смущение? Или мне показалось? Он повесил новую мишень, отошёл к стойке, взял ещё один пистолет. — Попробуй этот, — сказал он, протягивая мне. — Легче. И отдача меньше. Начнём с базы, а потом уже перейдём к тяжёлой артиллерии. Я взял оружие. Он и правда был легче, удобнее ложился в руку. — А ты… — начал я, потом запнулся. — Что? — Рома поднял бровь. — Ты всегда таким спокойным был? Или это работа сделала? Он посмотрел на меня долгим взглядом. В его зелёных глазах мелькнуло что-то, чего я не смог прочитать. Грусть? Или просто усталость? — Я не всегда был спокойным, — сказал он наконец. — Но когда вокруг тебя постоянный хаос, ты либо учишься сохранять спокойствие, либо сходишь с ума. Я выбрал первый вариант. — А второй? — Второй, — он усмехнулся, — я оставил другим. Я хотел спросить ещё, но он покачал головой. — Давай, Граф. Не отвлекайся. Ещё двадцать выстрелов, и пойдём обедать. Тётя Надя сказала, что, если я тебя голодным приведу, она мне уши открутит. — Она тебе не открутит, — сказал я, поднимая пистолет. — Она добрая. — К тебе – да, — Рома усмехнулся. — Ко мне – строгая. Говорит, что я её лучшие тарелки бью. — А ты бьёшь? — Иногда, — он развёл руками. — Но не специально. Я выстрелил. Потом ещё. Рома стоял рядом, изредка подходя поправить стойку, чуть коснуться локтя, чуть надавить на плечо. И каждый раз я ловил себя на мысли, что жду этих прикосновений. Что мне нравится, когда он рядом. Это было странно. Ново. И немного пугающе. — Всё, — сказал Рома, когда я отстрелял последний магазин. — Руки не отвалились? — Нет, — я опустил пистолет, чувствуя приятную усталость в предплечьях. — Но чувствую, что скоро отвалятся. — Это нормально, — он забрал оружие, поставил на полку. — Со временем привыкнешь. Мышцы запомнят. — Как на скрипке, — сказал я. Рома обернулся. — Что? — На скрипке. Сначала пальцы болят, потом привыкают. Мозоли появляются. А потом ты уже не можешь без этого. Он посмотрел на меня внимательно, и в его глазах мелькнуло что-то тёплое. — Наверное, ты прав, — сказал он. — Всё, к чему привыкаешь, становится частью тебя. Мы стояли в тире, окружённые запахом пороха и тишиной, и я вдруг подумал – а если я привыкну к нему? К его рукам на моих плечах, к его голосу рядом, к его зелёным глазам, которые смотрят на меня с такой… теплотой? — Пошли, — сказал Рома, хлопнув меня по плечу. — А то Тётя Надя заждалась. Я кивнул и пошёл за ним, чувствуя, как внутри разливается что-то тёплое, почти незнакомое. Что-то, чему я пока не решался дать имя. Пока я поглощал горячий борщ, я не заметил, как в кухне появился Борис. Он неспешно прошёл к столу и сел. Тётя Надя тут же подала ему тарелку, даже не спрашивая, будет ли он есть – будто точно знала, что будет. Сначала мы ели в тишине. Только вытяжка шумела, видимо, Тётя Надя забыла её выключить; да лампа на потолке слегка гудела, навевая какое-то сонное спокойствие. Затем Борис оторвал взгляд от супа и обратился ко мне: — Через час будем выезжать за мальчиками. Он снова поднял ложку, но перед тем, как отправить бульон в рот, бросил: — Приведи себя в порядок. Больно ты лохматый. Я немного смутился, но кивнул. Хотел было ответить, но сидящий рядом Рома оказался быстрее: — Мы стреляли же, вот волосы и растрепались. Борис перевёл взгляд на меня, проигнорировав оправдание: — И как? — спросил он. — Затягивает, — сказал я, даже особо не думая. — Но руки быстро устают. — Это пока, — Борис кивнул, возвращаясь к супу. — Потом привыкнешь. — Вот и Рома так сказал, — добавил я. Борис усмехнулся в тарелку, а я поймал на себе быстрый взгляд Ромы – в его зелёных глазах мелькнуло что-то тёплое, почти довольное. — Значит, правильно сказал, — заключил Борис, и разговор угас так же естественно, как и начался. Мы доели в тишине, нарушаемой только звоном ложек и приглушённым бормотанием вытяжки. А я думал о том, что через час я поеду встречать тех, кто окажется в том же положении, что и я. И что, наверное, это мой первый шаг к тому, чтобы стать здесь не просто «купленным», а кем-то большим. Оказавшись в своей комнате, я первым делом принял душ. Горячие струи воды обжигали кожу, не давая лишним мыслям копошиться в голове – только тепло, только пар, только звук падающей воды. Наскоро вытершись полотенцем, я накинул халат и принялся копаться в шкафу в поисках подходящей одежды. Было приятное решение надеть что-то не очень строгое, но при этом тёплое. Мой взгляд упал на вельветовые чёрные брюки, чёрную классическую рубашку и довольно балахонистый тёмно-зелёный свитер. Я поспешил надеть вещи – они лежали мягко, уютно, почти по-домашнему. Затем расчесал ещё слегка влажные волосы, собрал их в низкий хвост. Решил не подводить глаза – не хотелось выглядеть слишком нарядно для поездки, которая, скорее всего, будет не самой простой. С чувством выполненного долга я сел с ногами на кровать, стащил с тумбочки сборник рассказов Чехова и глянул на часы. Ещё добрых сорок минут. Открыл оглавление. В этом сборнике я прочитал всё. Почти. «Вишнёвый сад» всё никак не давался мне – слишком медленный, слишком тягучий. Но сейчас, почему-то, я решил вернуться к этой пьесе. Я перевернул страницу и начал читать, но уже на первой сцене понял, что мысли улетают куда-то в сторону. Раневская. Гаев. Их имение, которое они не могут удержать. Сад, который они так любят, но не готовы спасти. Лопахин, который покупает то, что когда-то было ему недоступно. Он предлагает им выход – разбить сад на участки, сдавать в аренду, жить дальше. Но они не слушают. Они слишком гордые. Или слишком слепые. Или просто не умеют прощаться с прошлым. Я закрыл книгу, не дочитав даже до конца первого акта. А ведь я мог быть на их месте. Или нет? Меня продали. У меня не спрашивали, хочу ли я уходить. Не предлагали спасти сад. Просто взяли и вышвырнули из дома, как ненужную вещь. Может быть, это и к лучшему. Не нужно ничего решать. Не нужно выбирать – остаться или уйти, бороться или сдаться. Всё уже решили за меня. Но теперь… теперь я начинал понимать Лопахина. Я снова посмотрел на часы. Двадцать минут. В комнате было тихо, только часы тикали на стене, отсчитывая минуты до того момента, когда я сяду в машину и поеду за теми, кто, возможно, сейчас так же напуган и потерян, как и я несколько дней назад. Я подумал о мальчиках. Шесть и одиннадцать лет. Они ещё дети. Наверное, они будут плакать, не понимать, что происходит. Может быть, надеяться, что кто-то придёт и спасёт их. Как я надеялся на Лёшу. Но Лёша не пришёл. И не придёт. Не потому, что не хотел, а потому что я сам его остановил. Я отложил книгу, спустил ноги с кровати. Подошёл к балкону и вышел за дверцу. Серело небо, ветер гнал по нему тяжёлые облака. Где-то там, за этим небом, был Лёша. Думал обо мне. Ждал. И, наверное, ненавидел себя за то, что не может ничего сделать. Я схватил с табуретки сигары и зажигалку. Затянулся терпким дымом, прогоняя все мысли, поселившиеся в голове. Теперь они текли неспешно, не спотыкаясь друг об друга. Сигарета отжила своё, и я вышел с балкона. Поправил свитер, посмотрел на себя в зеркало. Пора. Я взял ключ от комнаты – Тётя Надя дала мне свой, с большой брелоком в виде кота – и вышел в коридор. Мальчики ждали. Борис ждал. Рома, наверное, уже сидел в машине, играл в змейку на телефоне или просто смотрел в окно, думая о чём-то своём. А я… я ехал за теми, кто теперь будет жить с нами. И от этой мысли внутри разливалось что-то странное – не страх, не тревога, а почти… волнение. Как перед тем, как взять в руки пистолет. Как перед тем, как прочитать новый рассказ. Как перед тем, как сделать первый шаг в неизвестность. Я спустился по лестнице, чувствуя, как каждая ступенька скрипит под моими тапочками. Внизу уже слышались голоса – Борис отдавал какие-то распоряжения, Рома что-то отвечал, Тётя Надя ворчала про то, что «опять уезжают, а дом пустой стоит». Я улыбнулся уголками губ. Странный дом. Странные люди. Но, кажется, я начинал привыкать.