Дом стреляющих юнцов

Проснулся я ночью от того, что кто-то меня тряс. У меня была особенность: когда меня будили, я не подскакивал, а наоборот, поднимался плавно, словно восставал. Вот и сейчас я медленно сел на кровати, вяло осматриваясь по сторонам, ещё не понимая, что происходит. У кровати я увидел двух сонных мальчиков, которые смотрели на меня со смесью страха и надежды. Я тут же проснулся. — У вас что-то случилось? — я откинул одеяло и спустил ноги на ковёр. — Ты можешь проводить нас на кухню? — тихо спросил Слава. Саша стоял за его спиной, вцепившись в руку брата, и хлопал заспанными глазами. Чёрт… Кухня. Я и сам боялся шастать по дому в темноте. Вспомнил, как недавно пробирался по этому же коридору, вздрагивая от каждого скрипа. А тут мне нужно проводить мальчишек, да ещё и не дрожать от страха в процессе. Ладно, хер с ним. Если мне нужно быть храбрым, чтобы не страдали другие, я буду. — Конечно, могу, — сказал я, стараясь, чтобы голос звучал уверенно. Я сонно потёр глаза, взял с тумбы «Нокию», попутно вспоминая, есть ли там функция фонарика. Влез в тапочки, покопался в меню – и, о чудо, фонарик был. Маленький, тусклый, но лучше, чем ничего. Мы двинулись по тёмному коридору к лестнице. Я держал Славу за руку, подсвечивая путь бледным светом. Слава, в свою очередь, вёл Сашу, крепко сжимая его ладошку. Миновали коридор нашего крыла и скрипучую лестницу – на этот раз я даже не вздрагивал, потому что думал не о своих страхах, а о том, как бы не напугать детей – и вышли в коридор первого этажа. Я зажёг тот самый ночник, который включала Ирина той ночью. Мягкий свет озарил комнату, оседая на стенах лёгким тёплым свечением, и кухня сразу перестала быть страшной. — Садитесь, — сказал я, кивнув на стулья. Слава послушно сел, пододвинувшись поближе к брату. Саша забрался на стул с ногами и уставился на меня сонными глазами. Я достал из холодильника графин с водой и повернулся к мальчикам: — Могу молока погреть. Хотите? Слава покачал головой. А вот Саша кивнул, и в его глазах мелькнуло что-то вроде интереса. — Хорошо, — я кивнул, доставая пакетик молока. Пошарил по шкафам, нашёл стаканы и сотейник. С плитой я всегда был «на ты» – готовил чуть ли не с самого детства, потому что тётя считала, что «мальчик должен уметь себя обслужить». Так или иначе, я без труда зажёг газ и поставил на конфорку сотейник с молоком. Пока оно медленно нагревалось, я одной рукой принялся его помешивать, а другой наливал воду в стакан. Что удивительно – я не пролил ни капли. Наверное, сказывалась привычка делать несколько дел одновременно. Я не стал доводить молоко до кипения, чтобы Саша не обжёгся. Проверил температуру – тёплое, в самый раз. Налил в стакан и вернулся с ношей к столу. — Держи, — я поставил стакан перед Сашей. — Осторожно, горячее. Саша обхватил стакан обеими ладошками, подул и сделал маленький глоток. На его лице появилось что-то вроде улыбки. Слава всё это время молча сидел, сжимая стакан с водой, но не пил. Я заметил, как он смотрит на меня – с той же смесью надежды и настороженности, что и в машине. — Всё хорошо? — спросил я тихо. Он кивнул, но ничего не сказал. Я сел рядом, не приставая с расспросами. Просто сидел, пил свою воду и ждал, пока Саша допьёт молоко. На кухне было тихо и спокойно. Только часы тикали на стене, да где-то вдалеке гудели трубы. — Спасибо, — сказал Слава наконец. Голос у него был тихий, почти неслышный, но я расслышал. — Не за что, — ответил я. — Если что-то понадобится – приходите. В любое время. Хоть ночью. Я не кусаюсь. Саша допил молоко, отставил стакан и зевнул так сладко, что я сам чуть не зевнул. — Пойдёмте обратно, — сказал я, поднимаясь. — А то завтра не проснётесь. Мы двинулись в обратный путь – я снова с фонариком, Слава за руку, Саша за брата. В коридоре было темно, но теперь я не боялся. Или просто делал вид. У двери их комнаты я остановился. — Спокойной ночи, — сказал я. — Если что – стучите. — Спокойной ночи, — ответил Слава. Они скрылись за дверью, и я услышал, как щёлкнул замок. Я постоял ещё секунду, прислушиваясь. Тишина. Ни плача, ни шёпота. Вроде всё в порядке. Вернувшись в свою комнату, я скинул тапочки, забрался под одеяло и уставился в потолок. Мысли крутились вокруг мальчиков. Как они там? Не страшно ли им? Не плачут ли в подушку? Захотят ли ещё прийти? Я закрыл глаза. В голове всё ещё гудел голос Лёши, тёплый и спокойный. «Если им понадобится помощь, они обратятся к тебе». Я улыбнулся в темноте. Пусть обращаются. Я буду рядом. Утром я обнаружил, что у меня нет чистых штанов. Ни одних. Даже те, которые я не особенно любил надевать, лежали в стирке. Взгляд упал на стопку юбок – длинных и не очень, и даже одну, короткую до ужаса. Я, конечно, мог бы надеть шорты, но… да чёрт с ним! У одежды нет пола, верно? Верно! Я схватил чёрную длинную, почти в пол, юбку, чёрную блузку с рюшами и чёрный широкий пояс. Выглядел я как вдова, носящая траур по любимому мужу. Ну и пусть! Зато смотрите, как нарядно! Я расчесался, заплёл волосы в косу, по обыкновению подвёл глаза и запудрился. Чудо, как хорош! Ну и что, что тапочки… Я вновь подошёл к шкафу. Настало твоё время, о мой любимый кардиган! Белый, мягкий, уютный – он довершал образ, делая его почти домашним, почти уютным, если не считать траурного настроения. Такой вот красивый, я вышел из комнаты и направился к двери мальчишек. Я постучал в дверь с номером девять и прислушался. — Выходите, завтрак готов, — сказал я негромко. За дверью послышалось шуршание, тихие голоса, а потом щёлкнул замок. Слава выглянул в коридор, окинул меня быстрым взглядом, но ничего не сказал – только улыбнулся краешком губ. — Идём, — позвал я, протягивая ему руку. Он взял. Саша выскочил следом, уже бодрый и, кажется, выспавшийся, и схватил брата за другую руку. — А ты почему в юбке? — спросил он, поднимая на меня голубые глаза. — Потому что могу, — ответил я просто. Саша подумал секунду, а потом кивнул – видимо, его это устроило. Дети вообще удивительно легко принимают вещи, которые взрослым кажутся странными. Может быть, нам у них стоит поучиться. Когда мы вошли в кухню, внутри уже сидели Борис, Рома и Ирина. Тётя Надя по обыкновению возилась с посудой, рядом крутилась Адия, вытирая кастрюлю и что-то щебеча на своём языке. Пахло овсяной кашей и свежезаваренным чаем. — Доброе утро, — сказал я, помогая Саше сесть на стул. — Доброе, — хрипло, видимо со сна, произнёс Рома, поворачиваясь в мою сторону. Он замер. Отставил чашку с кофе, медленно окинул меня взглядом с головы до ног – и я увидел, как в его зелёных глазах загораются смешинки. — А мы сегодня в трауре? — спросил он, и в голосе его прозвучала та самая лёгкая, дразнящая нотка, к которой я уже начинал привыкать. — Ага, — невозмутимо ответил я, усаживаясь на стул рядом с ним. — По твоей совести. Рома поперхнулся кофе. Ирина тихонько хихикнула, прикрывая рот ладонью. Адия на секунду замерла с кастрюлей в руках, перевела взгляд на меня, потом на Рому, и что-то тихо спросила у Тёти Нади по-казахски. Та только рукой махнула – мол, не обращай внимания. Борис поднял бровь, но ничего не сказал – только усмехнулся в чашку. — И чего ты в ней ходишь? — спросил Рома, когда откашлялся. — Штанов нет, — честно ответил я. — Все в стирке. — А шорты? — Не хочу. — А брюки другие? Я посмотрел на него с вызовом. — Я же сказал: Нет. Чистых. Ты против? Рома поднял руки в примирительном жесте, но улыбка не сходила с его лица. — Я ничего не говорю. Просто спросил. Тебе идёт, — добавил он тише, и мне показалось, или в его голосе действительно прозвучало что-то… тёплое? Я сделал вид, что не расслышал, и отвернулся к столу. Но краем глаза заметил, как Рома всё ещё смотрит на меня – с тем самым выражением, которое я никак не мог расшифровать. Саша, устроившийся на стуле рядом со мной, дёрнул меня за рукав. — А дядя Рома красный, — сообщил он громким шёпотом. Я перевёл взгляд на Рому. Тот и правда слегка покраснел – то ли от кофе, то ли от чего-то другого. — Вижу, — сказал я, с трудом сдерживая улыбку. — Наверное, ему жарко. — Ага, — кивнул Саша, ничуть не сомневаясь. — Пусть свитер снимет. Рома что-то пробурчал себе под нос и уткнулся в чашку. Тётя Надя поставила передо мной и мальчиками тарелки с кашей, и строго посмотрела на Рому: — Ты бы лучше ел, а не языком трепал. — Я ем, — виновато ответил Рома, хватая ложку. Я принялся уплетать кашу, то и дело поглядывая на Рому. Он, ещё немного красный, так же поглядывал на меня, но я вовремя отводил взгляд – каждый раз, когда наши глаза встречались, внутри что-то ёкало, и я поспешно возвращался к тарелке. Борис, видимо заметив нашу игру, отложил ложку и вдруг произнёс, когда Тётя Надя вышла из кухни: — Вы лучше бы ели, а не флиртовали. — А то Тётя Надя вас лопаткой ка-а-ак жахнет! — Ирина взмахнула ложкой, наглядно иллюстрируя, как именно Тётя Надя «жахнула» бы нас, и рассмеялась собственному представлению. Теперь была моя очередь краснеть. Рома тоже вновь приобрёл цвет спелого томата. Мы оба уставились в свои тарелки, под звонкий смех Адии и Саши, больше не поднимая головы. Даже Слава тихонько улыбался, пряча усмешку в чашке с чаем. — Ничего мы не флиртуем, — пробурчал я в тарелку, надеясь, что никто не расслышит. — Конечно-конечно, — с ехидцей протянула Ирина. — Я просто ложкой махала. Рома кашлянул, попытался что-то сказать, но только махнул рукой и тоже уткнулся в еду. Адия, уже не скрываясь, что-то быстро заговорила по-казахски, обращаясь к Тёте Наде, которая как раз вернулась на кухню. Та посмотрела на нас, покачала головой и, к счастью, ничего не сказала – только поставила на стол тарелку со свежими пирожками. — Ешьте давайте, — буркнула она. — А то остынет всё. Саша, сияя от того, что понял шутку (или хотя бы от того, что все смеются), радостно запищал и потянулся за пирожком. Слава аккуратно отодвинул тарелку, чтобы брат не опрокинул чай. Мы с Ромой так и просидели остаток завтрака, старательно глядя в разные стороны и не произнося ни слова. Но я кожей чувствовал его присутствие рядом, и это было странно – одновременно неловко и приятно. Борис, покончив с едой, поднялся из-за стола, бросил на нас короткий взгляд и, кажется, усмехнулся. Но ничего больше не сказал. Только перед выходом обернулся: — Рома, после завтрака зайди ко мне. — Хорошо, — ответил тот, всё ещё глядя в тарелку. Дверь за Борисом закрылась, и на кухне повисла тишина – но не неловкая, а какая-то… почти домашняя. Я доел кашу, отставил тарелку и, набравшись смелости, покосился на Рому. Он поймал мой взгляд и чуть заметно улыбнулся – уголками губ, одними глазами. И я улыбнулся в ответ. Всё остальное как-нибудь переживём. После завтрака я проводил мальчиков до их комнаты, убедился, что они устроились, и вернулся к себе. Сел на кровать, взял книгу, но не читал – смотрел в одну точку и думал о том, что сказал Борис. «Вы лучше бы ели, а не флиртовали». Чёрт. Это было так заметно? Или Борис просто решил подколоть нас на пустом месте? Или… я покраснел, снова вспоминая, как мы с Ромой переглядывались, как он смотрел на меня, как я отводил взгляд. Глупо. Всё это глупо. Он просто… просто добрый. И помогает мне. А всё остальное – мои выдумки. Я уставился в книгу, но строчки расплывались перед глазами. Минут через двадцать в дверь постучали. Коротко, уверенно – я уже знал, кто это. — Войдите, — сказал я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. Дверь открылась, и на пороге появился Рома. Он выглядел немного растерянным – то ли после разговора с Борисом, то ли после утренней сцены на кухне. В руках он держал две кружки с чаем – одну протянул мне. — Присаживайся, — я кивнул на стул у окна, принимая кружку. — Что сказал Борис Ульянович? Рома сел, сделал глоток и посмотрел на меня. В его зелёных глазах мелькнуло что-то – то ли смущение, то ли ещё что-то, чего я не умел читать. — Ничего страшного, — сказал он. — По делу в основном. Проверил, как прошёл тир, как мальчики устроились. Сказал, что завтра продолжим занятия. — А про… — я запнулся, не зная, как спросить. — Про то, что он сказал за завтраком? Рома чуть заметно покраснел – я заметил, потому что сам ещё горел от смущения. — Проигнорировал, — ответил он, глядя в кружку. — И я бы на твоём месте сделал то же самое. Мы помолчали. Тишина была не неловкой – скорее… ожидающей. Как будто оба знали, что нужно что-то сказать, но не решались. — Кстати, — Рома отставил кружку и посмотрел на меня уже серьёзнее, — сегодня приедет настройщик. Я поднял бровь. — Настройщик? Для чего? — Для рояля, — он чуть улыбнулся, и в этой улыбке промелькнуло что-то тёплое, почти заботливое. — Ты же говорил, что хочешь играть. Борис Ульянович распорядился вызвать мастера. К вечеру рояль будет готов. Я замер. Честно говоря, я уже и забыл, что говорил о музыке. Столько всего случилось за эти дни – тир, мальчики, ночные походы на кухню, это странное напряжение между нами… А они помнили. — Серьёзно? — переспросил я, чувствуя, как внутри разливается тепло. — Серьёзнее некуда, — Рома кивнул. — Я сам удивился. Обычно Борис Ульянович не любит, когда в доме посторонние. Но для тебя сделал исключение. Я опустил глаза, пряча улыбку. — Спасибо, — сказал я тихо. — Не мне спасибо, — он пожал плечами. — Это всё он. Мы снова замолчали, но теперь тишина была другой – почти уютной. Я пил чай, Рома сидел напротив, смотрел в окно на серое небо, и мне вдруг подумалось, что я мог бы сидеть так вечно. Без разговоров. Без объяснений. Просто рядом. — Жень, — сказал он вдруг, и я поднял голову. Он смотрел на меня серьёзно, и в его взгляде было что-то, от чего сердце пропустило удар. — Ты сегодня хорошо выглядишь, — сказал он, и в его голосе не было насмешки. — Даже в трауре. Я не знал, что ответить. Горло перехватило, и я просто кивнул, боясь, что голос дрогнет. Рома протянул руку и поправил выбившуюся из косы прядь. Пальцы его были тёплыми, чуть шершавыми, наверное, от оружия. Прикосновение длилось всего секунду, но я почувствовал, как по спине пробежали мурашки. — К вечеру мастер закончит, — сказал он, убирая руку. — Успеешь поиграть перед ужином. — Хорошо, — выдавил я. Рома поднялся, забрал пустую кружку. — Отдыхай пока, — сказал он. — А я пойду, дел полно. Он направился к двери, но у порога остановился. — Жень… — он обернулся. — М? — То, что Борис Ульянович сказал… — он запнулся, и я заметил, как его уши снова стали розоветь. — Не обращай внимания. Он просто шутил. — А я и не обращаю, — ответил я, чувствуя, как внутри всё переворачивается. Рома кивнул и вышел. Дверь закрылась. Я откинулся на подушку, уставился в потолок и прижал ладонь к щеке, к тому месту, где он поправлял прядь. — Чёрт, — прошептал я в пустоту. Потому что это был не просто жест. И не просто слова. И я, кажется, начинал понимать, что именно. Читать не получалось – строчки расплывались перед глазами, мысли улетали куда-то далеко, возвращаясь к утренним событиям. Я бросил книгу на тумбочку и, включив любимый альбом Weezer, откинулся на подушку. Моталась плёнка, «Blue Album» проигрывал мои любимые песни, а я лежал на кровати, глядя в потолок и подпевая – тихо, почти шёпотом, чтобы никто не услышал. Когда кассета закончилась, я вставил следующую – «Коварство и любовь» Агаты Кристи. «Африканка» заставила меня стучать пальцами по простыне в такт и шептать строчки, которые знал наизусть. Музыка заполняла голову, вытесняя ненужные мысли, и на время мне стало легче. Слушая «Viva Kalman!», я вышел на балкон и закурил. Тонкий слой снега в пепельнице так и не растаял – он лёгким одеялом покрывал окурки, припорошил их белизной. Утром я и не заметил, что снег шёл, не переставая. Казалось бы, конец ноября, а зима уже забирает свои права. Снежинки кружились, медленно, лениво оседая на моём кардигане, на кафеле балкона и на перилах. Я залюбовался этим танцем, забыв о сигарете, и сделал всего пару затяжек, прежде чем она почти достигла фильтра. Началась другая песня, плечи начали подмерзать – кардиган на балконе совсем не спасал от холода. Я решил вернуться обратно. Окурок нашёл своё место в пепельнице, а я вернулся в тёплую комнату, закрыв за собой балконную дверь. Внутри всё ещё играла музыка, и я снова лёг на кровать, слушая, как голос Самойлова старшего переплетается с шумом ветра за окном. Скоро вечер. Скоро настройщик закончит. И я сяду за рояль. Эта мысль согревала лучше, чем чай. В дверь постучали. Тихо, неуверенно – не так, как стучал Рома. Я приподнялся на локтях, прислушиваясь. — Женя? — раздался приглушённый голос Славы. — Ты здесь? Я встал, подошёл к двери и открыл. На пороге стояли оба мальчика. Слава – серьёзный, с чуть нахмуренными бровями, держал брата за руку. Саша – взъерошенный, с любопытством заглядывал мне за спину, пытаясь рассмотреть комнату. — Привет, — сказал я, прислоняясь к косяку. — Что случилось? — Ничего, — Слава пожал плечами, но я заметил, как он сжал руку брата чуть крепче. — Скучно просто. А Тётя Надя сказала, что вы к нам не вышли, и мы решили проверить, всё ли в порядке. — Всё в порядке, — я улыбнулся, отступая вглубь комнаты и жестом приглашая их войти. — Заходите. Саша не заставил себя ждать – он юркнул внутрь и тут же принялся рассматривать всё вокруг: стопку книг на тумбочке, кассетный плеер, балконную дверь. — А почему у тебя комната больше? — спросил он, заглядывая за шкаф. — Потому что я старше, — ответил я серьёзно, хотя внутри потеплело от его непосредственности. — Несправедливо, — заключил Саша, но без обиды. Слава прошёл к кровати, сел на край, оглядываясь более спокойно. Его взгляд упал на кассетный плеер. — Что слушаешь? — спросил он. — Агату Кристи, — я сел рядом. — Группа такая. Тебе, наверное, не понравится. — А ты включи, — сказал Слава, и в его голосе прозвучало что-то вроде вызова. — Мы сами решим. Я усмехнулся и потянулся к плееру, перемотав кассету на начало. Зазвучала «Африканка». Саша, который уже успел забраться с ногами на мою кровать, замер, прижимаясь к уху брата, в котором был наушник, и прислушался. — Странная, — сказал он через полминуты. — Но ничего. — Комплимент, — я поклонился шутливо. Слава молчал, слушая. Его лицо было серьёзным, но я заметил, как его пальцы чуть отбивают ритм по колену. — Неплохо, — сказал он наконец. — Мрачновато. — Это я и люблю, — ответил я. Мы сидели втроём в моей комнате, слушали музыку, и мне вдруг подумалось, что это – маленькое, почти незаметное – и есть то самое, ради чего стоит всё остальное. Не заказы, не тир, не документы. А вот это. Когда ты не один. — Жень, — Саша спрыгнул с кровати и подошёл ко мне. — М? — А ты научишь нас стрелять? — спросил он, глядя на меня своими голубыми глазами. Я чуть не поперхнулся воздухом. — Саша! — Слава дёрнул брата за рукав. — Нельзя так прямо. — А что такого? — Саша посмотрел на него с недоумением. — Он же умеет. — Откуда ты знаешь? — спросил я, стараясь не рассмеяться. — Рома сказал, — выдал Саша и тут же прикрыл рот ладонью, поняв, что сказал лишнее. Слава закатил глаза. — Я думал, мы договорились не говорить. — Я забыл, — виновато протянул Саша. Я смотрел на них и чувствовал, как внутри разливается что-то тёплое. Они уже обсуждали меня с Ромой. Спрашивали, умею ли я стрелять. И Рома, наверное, рассказывал про тир. Болтун рыжий. — Научу, — сказал я, и оба мальчика уставились на меня. — Но не сейчас. Вы ещё маленькие. И сначала нужно спросить разрешения у Бориса Ульяновича. — А он разрешит? — спросил Саша. — Не знаю, — честно ответил я. — Но если нет – значит, нет. Договорились? — Договорились, — вздохнул Слава. Саша кивнул, но по его глазам я видел, что он уже придумывает, как обойти запрет. Боец. Песня закончилась, и в комнате повисла тишина, нарушаемая только тиканьем часов. — Ладно, — Слава поднялся. — Пойдём, а то Тётя Надя будет искать. — Спасибо, что зашли, — сказал я. — Спасибо, что впустил, — ответил он серьёзно. Саша на прощание махнул мне рукой и выбежал в коридор. Слава вышел следом, но на пороге остановился. — Жень, — сказал он, не оборачиваясь. — М? — Ты… ты хороший. Спасибо. И он закрыл дверь. Я остался сидеть на кровати, глядя на закрытую дверь и чувствуя, как внутри разливается что-то огромное, тёплое, почти болезненное. — Чёрт, — прошептал я, растирая лицо ладонями. Ближе к семи часам в комнату опять постучали. Я повернул голову и крикнул: — Входите! В комнату вошёл Рома, слегка наклоняясь, чтобы влезть в дверной проём. Раньше я этого не замечал. Может, просто был невнимательным? Или дверь казалась выше, когда я не ждал его визита? — Рояль настроили, — сказал он, и в его глазах мелькнул знакомый тёплый блеск. — Пойдём, я тебя провожу. Я встрепенулся. Спрыгнув с кровати, я не рассчитал прыти – нога зацепилась за край ковра, и я полетел прямиком на пол. Удар вышел несильным, но неожиданным. Я растянулся по ковру, чувствуя, как лицо заливается краской, и мысленно проклиная собственную неуклюжесть. Только не сейчас. Только не при нём. — Женя! — Рома метнулся ко мне, и я услышал в его голосе искреннюю тревогу. Он опустился рядом на корточки, на мгновение прикоснулся к моему плечу. — Ты цел? — Цел, — буркнул я, не поднимая головы. — Споткнулся. — Я видел, — в его голосе уже прорезалась усмешка. — Эффектно. Я поднял глаза. Он сидел рядом на корточках, его зелёные глаза смотрели на меня с облегчением и едва скрываемым весельем. Рома протянул руку. — Давай, вставай, акробат. Я хлопнул его по ладони, и он рывком поставил меня на ноги – легко, будто я ничего не весил. Я оказался к нему ближе, чем ожидал, и снова почувствовал тот самый запах – кофе, морозный воздух и что-то ещё, неуловимо родное. — Ничего не ушиб? — спросил он, не отпуская моей руки. — Только гордость, — ответил я, отводя взгляд. Рома тихо рассмеялся – негромко, почти ласково. — Гордость – дело наживное. Починим. Он разжал пальцы, и я сразу почувствовал холод на том месте, где только что было тепло его ладони. — Идём? — спросил он, кивнув в сторону двери. — Идём, — ответил я, поправляя кардиган и стараясь не смотреть на него слишком долго. Мы вышли в коридор, и я понял, что всё ещё улыбаюсь – несмотря на падение, несмотря на смущение, несмотря на всё. Потому что он был рядом. И потому что он не смеялся надо мной – он смеялся вместе со мной. Рома шёл впереди, чуть сбоку, чтобы я видел его лицо. Он то и дело бросал на меня быстрые взгляды – и каждый раз его губы подрагивали в улыбке. — Ну что? — не выдержал я. — Хватит уже. — Я ничего, — он развёл руками, делая невинное лицо, но глаза его смеялись. — Просто думаю: может, нам на тире сделать полосу препятствий? Ты будешь через ковры прыгать, а я ловить. — Очень смешно, — буркнул я, чувствуя, как щёки снова начинают гореть. — Я серьёзно, — Рома остановился и повернулся ко мне. — Ты главное, в следующий раз, когда решишь эффектно взлететь, предупреди. Я хотя бы камеру приготовлю. — У тебя нет камеры. — Куплю, — парировал он и снова двинулся вперёд. — Для истории. Я закатил глаза, но удержать улыбку не смог. — Знаешь, что я думаю? — сказал он через плечо. — И что же? — Ты специально упал. Чтобы я тебя с пола поднимал. Всё рассчитал, акробат хренов. Я ускорил шаг и легонько толкнул его в спину. Он даже не пошатнулся – только обернулся и посмотрел на меня с притворным возмущением. — Граф, вы на меня руки распускаете? А если я пожалуюсь Борису Ульяновичу? — Жалуйся, — ответил я, стараясь говорить невозмутимо. — А я скажу, что вы меня довели. — Чем это я вас довёл? — Рома прижал руку к груди, изображая оскорблённую невинность. — Своими насмешками. — Это не насмешки, — он вдруг стал серьёзнее, но в глазах всё ещё плясали смешинки. — Это забота. Чтобы ты в следующий раз думал, куда ноги ставишь. Я не нашёлся, что ответить, и мы пошли дальше в тишине. Когда мы подошли к дверям гостиной, Рома пропустил меня вперёд. — После вас, — сказал он, изображая поклон. — Только смотрите, на пороге не споткнитесь. — Рома! — Молчу-молчу, — он поднял руки, но улыбка не сходила с его лица. — Играйте, Граф. Я послушаю. Я толкнул дверь и вошёл в комнату, где в полумраке гостиной стоял рояль – чёрный, огромный, с распахнутой крышкой, похожей на крыло. Он ждал меня. И почему-то я почувствовал, что сейчас, после всей этой дурацкой неловкости и акробатики, я сыграю что-то важное. Может быть, для него. Я сел на банкетку, поправляя юбку, и замер на секунду, глядя на чёрное зеркало крышки. Рояль стоял в полумраке гостиной, торжественный и немного пугающий – как живой зверь, которого я должен был приручить. В голове сразу сложились ноты. Скерцо, сочинение 40. Я играл его на экзамене и… и с треском провалился. Пальцы тогда тряслись, дыхание сбивалось, а старая учительница смотрела на меня с таким разочарованием, что я готов был провалиться сквозь землю. Потом пересдавал – уже с другим произведением, «Колыбельной», – но то, первое Скерцо так и осталось где-то в подсознании, незаконченным, непокорённым. Оно было живым. Рваным. Как я люблю. Пальцы легли на гладкие, чуть прохладные клавиши. Я закрыл глаза на секунду, чувствуя под подушечками знакомую фактуру. Мозг лихорадочно вспоминал ноты и паузы, наставления старенькой учительницы, которая иногда не стыдилась бить меня по рукам металлической линейкой – за небрежность, за лень, за то, что «пальцы как грабли». Первый удар по клавишам – и рояль издал первые ноты Скерцо. Сердце забилось чаще. Звук разлился по комнате, ударил в стены, поднялся к высокому потолку. И вдруг я понял, что пальцы играют сами – запомнили на уровне мышц то, что разум уже почти забыл. Они бежали по клавишам, почти без моего участия, выстукивая ту самую рваную мелодию, которую я когда-то ненавидел и любил одновременно. Я смотрел на свои руки, на их танец над чёрно-белой клавиатурой, и чувствовал, как внутри отпускает что-то, что сжимало меня всё это время. Страх? Неизвестность? Или просто тоска по тому, кем я был до того, как оказался здесь? Музыка заполняла гостиную, вытесняя тишину, и я слышал, как за моей спиной тихо дышит Рома. Не мешает. Не подходит. Просто слушает. Я не видел его лица – только чувствовал присутствие. Тёплое, надёжное, как стена за спиной. Но если бы я обернулся, то заметил бы, как Рома замер у двери, прислонившись плечом к косяку, и смотрит на меня так, будто видит впервые. Он не разбирался в музыке. Но он чувствовал. Каждая нота ударяла где-то под рёбрами, заставляя забыть, как дышать. Рука, висевшая вдоль тела, чуть сжалась в кулак – он даже не заметил этого. Он смотрел на мои пальцы, бегущие по клавишам, на то, как я наклоняю голову, как закрываю глаза на самых сложных пассажах, как моё дыхание сливается с ритмом. «Он прекрасен», — подумал Рома, и сам испугался этой мысли. Он не позволял себе таких слов. Не про других. Не про мальчишку, который оказался здесь всего несколько дней назад, перевернув всё вверх дном. Не про того, кто носит юбки и красит глаза, читает Чехова и стреляет в тире, а теперь сидит за роялем и извлекает из него такую боль и такую красоту, что хочется плакать. Не про того, кому всего семнадцать лет. Семнадцать. Рома внутренне передёрнул. Не пристало здоровому мужику двадцати двух лет от роду допускать такие мысли про мальчишек. Это неправильно. Это за гранью. Это то, о чём не говорят вслух, что прячут глубоко, запирают на семь замков и делают вид, что ничего нет. Но он же видел. Он смотрел на эти пальцы, бегущие по клавишам, на этот профиль, подсвеченный пламенем камина, на эти ресницы и очаровательную родинку на подбородке. Он слышал эту музыку – такую, от которой хотелось одновременно жить и умереть, потому что слишком красиво, слишком больно, слишком… слишком. «Остановись», — приказал он себе. — «Он просто мальчик. Ты просто помогаешь ему. Всё». Но сердце не слушалось. Оно колотилось где-то в горле, когда Женя поднимал глаза и смотрел на него – так прямо, так спокойно, будто читал что-то такое, что Рома сам от себя прятал. Рома перевёл дыхание и заставил себя улыбнуться – той самой лёгкой, привычной улыбкой, за которой можно спрятать что угодно. «Ничего нет», — сказал он себе. — «Ничего не будет». Но он уже знал, что врёт. Рома медленно, стараясь не шуметь, сделал шаг вперёд. Потом ещё один. Он подошёл к роялю и встал так, чтобы видеть мои руки, но сам оказался в поле моего зрения. Зелёные глаза блестели в полумраке. В них не было обычной усмешки, не было той лёгкой насмешливости, к которой я привык. Было что-то другое. Что-то глубокое, почти испуганное. Как будто он увидел что-то, чего не ожидал увидеть. Я чуть сбился, но продолжил играть, опуская взгляд обратно на клавиши. Рома стоял рядом – так близко, что я чувствовал тепло его тела. Он не говорил ни слова. Не аплодировал. Просто смотрел и слушал. А когда я взял последний аккорд и пальцы замерли на клавишах, в гостиной повисла тишина – густая, звонкая, полная невысказанного. — Ты… — голос Ромы прозвучал хрипло. Он замолчал, прочистил горло и повторил: — Женя… я не знал. — Не знал чего? — спросил я, всё ещё глядя на клавиши. — Что ты… — он запнулся, подбирая слова. — Что это так. Я повернул голову и посмотрел на него снизу вверх. Он стоял надо мной, высокий, рыжий, с горящими глазами, и я вдруг понял, что он сейчас не притворяется. Не шутит. Не защищается улыбкой. Он просто… смотрел. И тонул. — Что так – что? — спросил я тихо. Рома открыл рот, закрыл, потом медленно выдохнул и покачал головой. — Неважно, — сказал он, но я видел – это неправда. Ему было не всё равно. Ему было очень не всё равно. Он протянул руку и осторожно коснулся моего плеча – через ткань кардигана, бережно, словно боялся сломать. — Ты молодец, — сказал он. — Даже не представляешь, какой. Я не знал, что ответить. Только смотрел на его пальцы, лежащие на моём плече, и чувствовал, как сердце колотится где-то в горле. — Ещё сыграешь? — спросил он, убирая руку. Я кивнул, не доверяя голосу. — Тогда играй, — он отошёл на шаг и сел в кресло у окна, откуда открывался вид на рояль и на меня. — А я послушаю. Я повернулся к клавишам, положил руки, собираясь с мыслями. Спиной я чувствовал его взгляд – тёплый, тяжёлый, почти осязаемый. И от этого внутри разливалось что-то странное – не страх, не смущение, а что-то другое. То, чему я пока не решался дать имя. Пальцы замерли на клавишах на секунду. Я закрыл глаза, вспоминая. Колыбельная. Я играл её на пересдаче. Сыграл так, что комиссия молчала целую минуту после последнего аккорда. А потом председатель сказал: «Это не техника. Это душа». Тогда я не понял. А теперь – кажется, начинаю. Пальцы тронули клавиши, и зазвучала новая мелодия. Тихая. Тягучая. Она поднималась из глубины рояля, как пар над остывающей водой. Я не торопился, я давал каждой ноте время прозвучать, умереть и освободить место для следующей. Правая рука вела тему – простую, почти детскую, но с такой грустью, что у меня самого сжималось горло. Левая – подхватывала, поддерживала, создавала глубину, как тёмная вода под тонким льдом. Я слышал, как за моей спиной Рома замер. Ни шороха, ни вздоха – будто он боялся спугнуть звук. Финал растворился в тишине. Я снял руки с клавиш и выдохнул – долго, медленно, как после долгого бега. В гостиной было тихо. Я не оборачивался. Я боялся, что если увижу его лицо – то не сдержусь. Скажу что-то, чего не нужно говорить. Сделаю что-то, чего не нужно делать. Тишина затягивалась. — Женя, — голос Ромы прозвучал тихо, почти шёпотом. Я почувствовал, как он встал и подошёл ближе. Я поднял голову. Он стоял рядом с роялем, смотрел на меня, и в его глазах было что-то, чего я раньше не видел. Восхищение? Боль? Или что-то такое, что не умещается в слова? — Это было… — он замолчал, не найдя, как сказать. — Колыбельная, — сказал я. — Чайковский. — Я знаю, — он покачал головой. — Я не про то. Это было… как будто ты меня за живое взял и вывернул. Я не знал, что ответить. Рома протянул руку и осторожно, почти невесомо, коснулся моих волос – поправил прядь, которая выбилась из косы и упала на лицо. — Спасибо, — сказал он. — Я это… я запомню. Он убрал руку и отошёл к двери. — Пойдём ужинать, — сказал он уже обычным голосом, но я видел – это маска. — А то Тётя Надя нас убьёт. Я кивнул, встал, поправил юбку. Ноги были ватными, пальцы ещё помнили клавиши, а в груди всё ещё звучала музыка. Я шёл за Ромой по коридору и думал о том, что сегодня я сыграл эту Колыбельную не для экзамена. Не для учительницы. Не для комиссии. Я сыграл её для него. И, кажется, он услышал то, что я не мог сказать словами.