Дом стреляющих юнцов

Вечером, когда я уже почти поглотил свой ужин, Борис отдал мне папку. Сначала я подумал, что это следующая партия для изучения – очередные досье, имена, цифры, от которых устаёт голова. Но ошибся. — Тут твои документы и расписание занятий, — сказал он, уже поднимаясь из-за стола и давая понять, что разговор окончен. Я открыл папку и извлёк оттуда лист в прозрачном файлике. На нём красивым, можно сказать каллиграфическим, почерком было выведено: «Расписание». С обратной стороны я обнаружил подробное описание занятий на неделю – часы, предметы, имена преподавателей. Я повернул голову к уже уходящему Борису и произнёс: — Спасибо. Он остановился в дверях, бросил короткий взгляд через плечо. — Не меня благодари, а Романа. Он составлял. Борис вышел, а я остался сидеть с папкой в руках, чувствуя, как внутри разливается что-то тёплое и немного неловкое. Рома. Он сидел напротив, уткнувшись в свою тарелку и делая вид, что не замечает моего взгляда. Но я видел, как его уши снова стали розоветь – это уже становилось привычной приметой. — Ром, — позвал я. — М? — он поднял голову, стараясь выглядеть невозмутимым. — Спасибо, — сказал я тихо, чтобы никто больше не слышал. Он чуть заметно улыбнулся – не своей обычной, насмешливой улыбкой, а другой, почти застенчивой. — Не за что, Граф, — ответил он так же тихо. — Учись хорошо, не позорь. Я закатил глаза, но внутри всё пело. Потому что он составил для меня расписание. Потому что он вписал меня в свою жизнь. Потому что он думал обо мне, пока я играл на рояле и курил на балконе. Я снова посмотрел на лист, провёл пальцем по строчкам. Понедельник: стрельба (Роман), английский (Ирина), история (Борис Ульянович). Вторник: тактика (Роман), экономика (Борис Ульянович), литература (самостоятельно)… — А кто будет вести литературу? — спросил я, поднимая голову. — Ты сам, — ответил Рома. — Ты же у нас грамотный. Ирина хихикнула. Тётя Надя, проходившая мимо с подносом, покачала головой, но я заметил, что она улыбается. Я сложил лист и убрал его обратно в папку. Документы – паспорт, свидетельство, СНИЛС – лежали отдельной стопкой, и я вдруг почувствовал странное облегчение. Они вернулись ко мне. Не то чтобы я собирался сбегать, просто стало легче дышать. — Рома, — сказал я, когда мы уже заканчивали ужин. — М? — Ты хорошо пишешь. Он поперхнулся чаем, а я отвернулся, пряча улыбку. Потому что это была правда. И потому что я хотел, чтобы он это знал. Следующая неделя пролетела как один долгий, выматывающий, но какой-то правильный день. Я просыпался, завтракал, занимался, обедал, снова занимался, ужинал и падал в кровать без задних ног. Я читал по ночам, когда не мог уснуть, и это было лучшее время суток. Понедельник начался с тира. Рома ждал меня уже на месте, разложив оружие на стойке, и я заметил, что он выглядит не таким сонным, как обычно. Может, тоже привыкал. — Сегодня будем учиться перезаряжать, — сказал он вместо приветствия. — В прошлый раз ты возился как улитка. Если в бою будешь столько ковыряться, тебя просто на-просто убьют. — В бою, — буркнул я, надевая наушники. — Мы что, воевать собираемся? — Надеюсь, что нет, — он усмехнулся. — Но знать надо. Он показал, как менять магазин, как досылать патрон в патронник, как снимать с предохранителя. Его пальцы двигались быстро, будто сами по себе, и я смотрел не столько на оружие, сколько на них – длинные, уверенные, с аккуратно обрезанными ногтями. — Граф, ты слушаешь? — А? Да. Всё понял. — Тогда давай. Я попробовал. Первый раз выронил магазин, второй, заклинило затвор, третий – получилось. Рома кивнул, и я почувствовал гордость, которую тут же спрятал за деланым равнодушием. — Уже лучше, Граф, — сказал он, и внутри всё запело. Во вторник я провалил тест по экономике. Эти цифры и графики выходили у меня из головы так же быстро, как в неё залетали. Борис Ульянович посмотрел на мои ответы, вздохнул и сказал: — Перепишешь в пятницу. — Перепишу, — пообещал я. Куда я денусь. Зато после обеда мы с Ромой сидели на кухне, и он объяснял мне тактику на салфетках. Рисовал схемы, крестики, стрелочки, а я смотрел на его руку и думал о том, что он мог бы быть художником. Или учителем. Или кем угодно, только не тем, кем стал. — Ты меня слушаешь? — спросил он, поднимая голову. — Да, — соврал я. — Отход на юго-восток, прикрытие с флангов. Он прищурился, но спорить не стал. Только усмехнулся и продолжил чертить. В среду случился английский с Ириной. Она оказалась строгим преподавателем – заставляла повторять слова до тех пор, пока произношение не становилось идеальным. Мы сидели в гостиной, она с учебником, я с тетрадкой, и я чувствовал себя почти школьником. — Ты быстро учишься, — сказала она под конец. — Рома говорил, что ты способный. — Он много чего говорит, — буркнул я, но внутри потеплело. — Он вообще-то не болтливый, — Ирина подняла бровь. — С тобой он почему-то другой. Я сделал вид, что не расслышал, и уткнулся в тетрадь. Вечером мы с мальчишками строили из конструктора замок. Саша был главным архитектором – он раздавал указания, проверял качество и ругался, если детали не подходили. Слава снабжал материалом, а я выполнял самую сложную работу – скреплял то, что они не могли удержать. — Женя, ты неправильно поставил башню! — возмутился Саша. — Это не башня, это флигель, — ответил я. — А что такое флигель? — Пристройка сбоку. Саша задумался, потом кивнул: — Ладно, пусть будет флигель. Потом пришёл Рома, посмотрел на наше творчество и сказал: — Похоже на штаб. Саша засиял. Слава улыбнулся уголками губ. А я поймал себя на мысли, что мне хорошо. Просто хорошо. В четверг я впервые сыграл для мальчишек. Я сидел за роялем, перебирал клавиши, подбирая что-то простое, и вдруг заметил, что Саша стоит в дверях и смотрит на мои руки с таким восторгом, будто я делаю что-то невероятное. — А это ты умеешь? — спросил он, протягивая мне потрёпанный нотный лист. Я нашел парочку, когда копался в гостиной. — Умею, — ответил я и сыграл ему ненавистную «Умирающие птицы». Не всю, только начало. Саша слушал, приоткрыв рот, а когда я закончил, сказал: — Научишь? Я посмотрел на его маленькие пальцы и подумал, что из него мог бы выйти музыкант. — Когда подрастёшь, — пообещал я. Слава стоял в дверях и слушал, прикрыв глаза. Потом сказал: — Ты мог бы зарабатывать этим. Я усмехнулся: — Может быть. Но сейчас я учусь другому. Он не стал спрашивать – чему. Просто кивнул и увёл брата ужинать. В пятницу я пересдал экономику. Борис Ульянович молча поставил зачёт, и мы с Ромой тихо отметили это на кухне чаем с пирожками. — Тётя Надя, откуда пирожки? — спросил я. — Адия испекла — она гордо выпрямилась. — Не все же мне у плиты стоять. — Мы тоже вам помогаем, — возразил Рома. — Помогают они, — фыркнула Тётя Надя. — Мешают только. Адия за её спиной хихикнула и что-то сказала по-казахски. Я не понял, но Рома вдруг покраснел. — Что она сказала? — спросил я. — Ничего, — буркнул он, утыкаясь в чашку. — Рома! — Говорит, что мы с тобой как кот и собака, — сдался он. — Вечно то дерёмся, то вместе чай пьём. Адия захихикала громче, а я задумался: кот и собака? Это хорошо или плохо? Наверное, хорошо. Потому что собаки котов не бросают. В субботу у нас был выходной. Я проспал до десяти, потом долго валялся в кровати, слушая музыку. После обеда мы с мальчишками достраивали замок – он получился огромным, почти со Славу ростом, и Саша заявил, что теперь это не замок, а крепость. — А кто в крепости живёт? — спросил я. — Мы! — Саша обвёл рукой себя, брата, меня, Рому, который зашёл посмотреть на результаты. — А Рома кто? — спросил я. — Рома – главный защитник, — авторитетно заявил Саша. — Он высокий, его все боятся. — А я вот Тётю Надю боюсь, — возразил Рома. — С её-то лопаткой... Мы рассмеялись. Даже Слава улыбнулся. Вечером я сидел в своей комнате, перебирал кассеты и думал о том, что эта неделя была почти нормальной. Почти хорошей. Почти. Я не знал, что ночь воскресенья приготовила мне сюрприз. День прошёл спокойно. Завтрак, прогулка с мальчишками по саду, обед, чтение, ужин. Я лёг спать с чувством, что начинаю привыкать. Что этот дом перестаёт быть чужим. Что я, кажется, нашёл место, где можно дышать. И провалился в сон – без тревоги, без сновидений. А потом проснулся от того, что не мог пошевелиться. Сначала я не понял, что происходит. Просто открыл глаза и увидел потолок, серый, в трещинках, которые успел изучить за эти дни. Луна светила в окно, отбрасывая на пол бледные прямоугольники. В комнате было тихо. Слишком тихо. Даже часы на стене, кажется, перестали тикать. Я попытался повернуть голову – и не смог. Шея застыла, будто кто-то держал меня за подбородок невидимой рукой. Я попробовал пошевелить пальцами – ничего. Ногами – тоже ничего. Даже веки не слушались – они были приоткрыты, и я не мог ни закрыть глаза, ни открыть их шире. Сердце пропустило удар, а потом заколотилось где-то в горле – часто и больно «Это сон», — подумал я. — «Просто сон. Сейчас проснусь». Но я не просыпался. И тогда я почувствовал давление на грудь. Тяжёлое, как бетонная плита. Оно мешало дышать – я вдыхал, но воздух не доходил до лёгких, застревал где-то в горле. Каждый вдох давался с хрипом, каждый выдох с болью. Лёгкие горели, требуя кислорода, но я не мог набрать воздуха полной грудью. В комнате было холодно. Не как в декабре – как в склепе. Мороз пробирал до костей, хотя я лежал под одеялом, в пижаме, и батареи работали исправно. Я попытался закричать и не смог. Рот не открывался. Язык прилип к нёбу, как кусок сухой бумаги. Я кричал внутри, так, что разрывало голову, так, что в ушах звенело, но снаружи было тихо. Только мой собственный хрип, только стук сердца, который, казалось, вот-вот выскочит из груди. А потом я увидел её. В углу комнаты, у шкафа, стояла фигура. Я не видел лица. Не видел одежды. Только силуэт – высокий, тёмный, почти чёрный на фоне серых стен. Он был не просто тенью, нет, он был плотным, материальным, он дышал, я чувствовал его дыхание – холодное, липкое, как сырой подвал. Она стояла неподвижно, но я знал – она смотрит на меня. Её взгляд давил на лоб, на виски, на грудь, и я чувствовал, как он проникает внутрь, в самую глубину, туда, где прячутся самые страшные мысли. «Тебя здесь нет», — подумал я. — «Ты не настоящая. Ты – сон. Ты – галлюцинация». Но она не исчезала. И тогда она шагнула вперёд. Я услышал шаги. Медленные, тяжёлые, они отдавались в полу, в стенах, в моей голове. Скрип половицы. Ещё шаг. Ещё. Она приближалась, и с каждым шагом давление на грудь усиливалось. Скрип. Шаг. Скрип. Я хотел закрыть глаза, но веки не слушались. Я смотрел на неё – на это чёрное, бесформенное нечто, которое подходило всё ближе. Она остановилась у кровати. Наклонилась. Я почувствовал холод. Не ветер, не сквозняк – что-то мёртвое, ледяное, что дышало мне в лицо, касалось щёк, губ, век. Это дыхание пахло сыростью и чем-то сладковатым, тошнотворным – как цветы на похоронах. — Ты наш, — сказала она. Голос был не снаружи. Он звучал внутри – в голове, в груди, в каждой клетке тела. Шёпот, который невозможно было не услышать. — Ты всегда был наш. Её лицо было близко – так близко, что я должен был видеть черты. Но я не видел ничего. Только темноту. Только пустоту. Только два тёмных провала вместо глаз, в которые можно было провалиться и не вернуться. Она протянула руку. Я почувствовал прикосновение к горлу – холодные, длинные пальцы сжались, перекрывая дыхание. Я хотел закричать, дёрнуться, отбросить её, но тело не двигалось. — Уже скоро, — прошептала она. — Ты станешь таким, как мы. Она убрала руку, выпрямилась и отступила к двери. Я слышал, как она идёт – медленно, неспешно, будто знала, что я никуда не денусь. Скрип. Шаг. Скрип. И вдруг — всё кончилось. Давление на грудь исчезло. Я вдохнул – глубоко, жадно, почти закашлявшись от резкого притока воздуха. Тело отпустило, я дёрнулся, сел на кровати, хватая ртом воздух, дрожа, мокрый от пота. В комнате никого не было. Только луна, только тени от штор, только моё собственное отражение в тёмном стекле балконной двери. Я сидел, прижавшись спиной к изголовью, сжимая в руке браслет. Сердце колотилось так, что я чувствовал его удары в висках, в пальцах, в кончиках ушей. На простыне остались следы от моих ногтей – я вцепился в матрас так сильно, что чуть не порвал ткань. В горле саднило то ли от крика, который не вырвался наружу, то ли от того прикосновения, которого не было. Я не спал больше в ту ночь. Сидел, прижав колени к груди, и смотрел на дверь. Ждал, что она откроется. Что тень вернётся. Что пальцы снова сомкнутся на горле. Дверь не открылась. Но когда начало светать, я понял: сегодня я не смогу заснуть один. И завтра, скорее всего, тоже. Когда будильник прозвенел, уведомляя о начале нового дня, я поднялся с кровати и на негнущихся ногах поплёлся в ванную. Всё тело дрожало мелкой, противной дрожью, которую я не мог унять. Я чувствовал себя разбитым, пустым, будто ночная тень высосала из меня все силы. В зеркале отражалось бледное лицо с красными глазами и тёмными кругами под ними. Я выглядел как покойник. И чувствовал себя соответственно. Я умылся холодной водой, почистил зубы и встал под душ. Прохладные струи отрезвляли, успокаивали мысли, что были в беспорядке после прошедшей ночи. Я стоял, закрыв глаза, и чувствовал, как вода стекает по лицу, по плечам, смывая липкий страх, который до сих пор сидел под кожей. Но полностью смыть его не удалось. Я выключил воду, вытерся, посмотрел на себя в запотевшее зеркало. Потрогал горло – там, где ночью были пальцы. Кожа была чистой, без следов, но ощущение прикосновения осталось. Холодное, липкое, чужое. — Ты справишься, — сказал я своему отражению. Голос прозвучал хрипло, неуверенно. Отражение не ответило. Только смотрело на меня пустыми глазами. Я вышел из ванной, оделся – на этот раз выбрал чёрную водолазку и серые брюки, волосы собрал в низкий хвост. Под глаза положил немного тонального, чтобы скрыть следы бессонницы. Не хотелось, чтобы кто-то задавал вопросы. Не хотелось объяснять, что со мной случилось. Я и сам не знал, что это было. Сон? Галлюцинация? Или… Я отогнал эту мысль. — Доброе утро, — сказал я, входя в кухню. Тётя Надя обернулась от плиты, бросила на меня быстрый взгляд и нахмурилась. — Ты чего такой бледный? Ночью не спал? — Спал, — соврал я. — Просто приснилось кое-что. Она хотела что-то сказать, но в этот момент в кухню вошёл Рома. Он был в своей обычной водолазке, с влажными после душа волосами, и от него пахло кофе и мятой. Он посмотрел на меня – и замер. Я увидел, как его глаза скользнули по моему лицу, задержались на тёмных кругах, которые тональный крем не смог скрыть полностью. Он ничего не сказал, но я почувствовал, что он всё понял. Или почти всё. — Жень, — позвал он тихо. — Что? — я старался, чтобы голос звучал ровно. — После завтрака зайди ко мне, — сказал он. — Нужно кое-что обсудить. Я кивнул, не спрашивая, что именно. Я знал, что обсуждать мы будем не расписание. И не стрельбу. После завтрака он повёл меня в до этого незнакомое крыло. Оно было даже меньше, чем крыло, в котором жил Борис. Я чувствовал себя исследователем, который зашёл туда, куда его не звали, но провожатый шёл впереди уверенно, без сомнений. Рома достал ключ и открыл дверь без номера в самом начале коридора. Она со скрипом поддалась, и он пропустил меня внутрь. — Садись куда хочешь, — произнёс он негромко. Я осмотрелся. Комната оказалась размером чуть больше моей, но обставлена чуть иначе. У стены стоял огромный разложенный, но аккуратно заправленный диван. Стол у окна, заваленный какими-то бумагами и журналами, дверь на балкон и два кресла рядом со шкафом. Тёмное дерево, кожаные подлокотники, потёртые, но ухоженные. А на подоконнике и полках цветы. Много цветов. Герань, фиалки, какой-то пышный папоротник, ещё несколько горшков с растениями, которых я не узнал. Живые, зелёные, ухоженные. Я не ожидал увидеть такое в комнате Ромы. Он заметил мой взгляд и чуть усмехнулся. — Тётя Надя говорит, что мужчине полезно за чем-то нежным ухаживать, — сказал он, пожимая плечами. — А я привык уже. Они не шумят, не спорят. Просто растут. Я кивнул, чувствуя, как внутри что-то теплеет. Цветы. В комнате киллера – цветы. Это было так неожиданно и так по-человечески, что у меня перехватило дыхание. В комнате пахло кофе, табаком и той самой свежестью, которую я чувствовал от него самого. И ещё, чуть влажной землёй и зеленью. Я сел в одно из кресел, чувствуя, как усталость наваливается с новой силой. Рома устроился в другом, напротив, и некоторое время мы молчали. Он смотрел на меня, я смотрел в пол, изучая рисунок паркета. — Женя, — позвал он наконец. Я поднял голову. Его зелёные глаза были серьёзными, без обычной усмешки. — Что случилось? — спросил он прямо. — Не ври, что ничего. Я вижу. Я открыл рот, собираясь сказать что-то привычное – «всё нормально», «просто не выспался», «голова болит», но слова застряли в горле. Потому что врать ему становилось всё труднее. Потому что он сидел напротив и ждал правды, и я чувствовал, что имею право на слабость. Хотя бы здесь. Хотя бы с ним. Я опустил глаза, сжал пальцы в кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони. — Я… — начал я и замолчал. — Не торопись, — сказал Рома тихо. — Я никуда не ухожу. Я сидел, уставившись в свои руки, и чувствовал, как слова застревают в горле. Я не хотел говорить. Не хотел вспоминать. Но он ждал, и это ожидание было тяжелее любых расспросов. — Ночью… — начал я и замолчал, сглотнув. — Ночью со мной случилось что-то странное. — Что именно? — спросил Рома. В его голосе не было сомнения, только тихий вопрос. — Я проснулся, но не мог пошевелиться. — Я провёл ладонью по лицу, чувствуя, как пальцы дрожат. — Совсем. Тело как будто… отключилось. Я лежал с открытыми глазами и не мог даже пальцем пошевелить. Не мог позвать на помощь. Не мог закричать. Дышать – и то с трудом. Рома молчал. Не перебивал, не задавал уточняющих вопросов. Просто смотрел на меня, и этого было достаточно. — Я чувствовал, что кто-то есть в комнате, — продолжил я тише. — Кто-то смотрит на меня. Кто-то стоит рядом, давит на грудь, мешает дышать. Мне казалось, что в углу кто-то есть. Я не видел – повернуть голову не мог, но я знал, чувствовал кожей. Голос дрогнул, и я ненавидел себя за эту слабость. — Я не спал больше, — сказал я. — Сидел до утра, смотрел на дверь. Боялся, что это повторится. Рома молчал несколько секунд, и я поднял на него глаза. Его лицо было серьёзным, но не испуганным, скорее сосредоточенным, как будто он решал какую-то задачу. — Сонный паралич, — сказал он наконец. — Слышал о таком? Я покачал головой. — Это когда мозг просыпается, а тело – нет, — объяснил он. — Обычно это случается от стресса, недосыпа, переутомления. — Он помолчал. — А у тебя, Женя, всего этого выше крыши. Я смотрел на него, пытаясь переварить услышанное. — То есть… это не… — я не договорил. — Не мистика, — подтвердил он. — Просто организм. Страшно – да. Но не опасно. И не настоящее. Я выдохнул – долго, медленно, чувствуя, как напряжение понемногу отпускает. — А ощущение, что кто-то есть… — начал я. — Галлюцинация, — Рома пожал плечами. — Мозг дорисовывает то, чего боится. Темнота, стресс, непонимание – вот и готово. Сам себя напугал. Он говорил так буднично, так уверенно, что я почти поверил. Почти. — Откуда ты знаешь? — спросил я. — Всякое бывало, — он усмехнулся, но в глазах мелькнуло что-то серьёзное. — Не у меня, у других. Он подался вперёд и положил руку на моё колено – тяжело, тепло, ободряюще. — Сегодня, если не сможешь спать один – приходи. Хочешь, прямо сейчас оставайся. Диван большой, места хватит. Я поднял на него глаза. Он не шутил. В его зелёных глазах не было насмешки, только забота. — Я подумаю, — сказал я. — Думай, — он убрал руку и откинулся обратно. — Но не слишком долго. Я не хочу, чтобы ты опять не спал всю ночь. Я кивнул и снова уставился в пол. Страх никуда не делся. Но теперь он хотя бы обрёл имя. И это уже было легче. После занятий, которые прошли не очень гладко, я вернулся в свою комнату, умылся, переоделся и так – в пижаме, халате и тапочках, двинулся в комнату Ромы. То ли недосып так на мне сказывался, то ли что-то ещё, но сердце билось сильнее, чем хотелось бы. Я постучал в самую первую дверь и принялся ждать. Тишина. Шаги. Скрип половиц. Вскоре дверь открылась, и на пороге я увидел Рому – в пижамных штанах, с щёткой во рту и растрёпанными рыжими волосами. Сонный, домашний, почти неузнаваемый. Он кивнул, приглашая войти, и снова удалился в ванную, оставив меня стоять посреди комнаты. Я старался не обращать внимания на мысли, крутящиеся вокруг его голого торса. Он был не худым, но и не накачанным – просто крепким, жилистым, с широкими плечами и узкими бёдрами. Кожа бледная, с редкими веснушками, которые терялись в свете тусклой лампы. Внутри я надеялся, что он всё же оденется. Но нет, он не оделся. Только халат сверху накинул и всё. Небрежно, на одно плечо, оставляя второе открытым. — Проходи, садись, — сказал он, выходя из ванной и вытирая лицо полотенцем. — Я сейчас. Я сел в знакомое кресло, сжался в комок, поджав под себя ноги, и уставился в пол. Сердце колотилось где-то в горле, и я ненавидел себя за эту реакцию. Рома бросил полотенце на спинку стула, подошёл к дивану и начал его разбирать. Я смотрел, как его лопатки двигаются под кожей, как перекатываются мышцы на спине, и чувствовал, что краснею. Хорошо, что в комнате было темно – горел только ночник на столе. — Ты будешь спать с краю или у стены? — спросил он, оборачиваясь. — Мне всё равно, — выдавил я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Тогда я лягу у стены, — решил он. — Чтобы ты мог выйти, если что. Он забрался на диван, устроился на спине, заложив руки за голову. Халат распахнулся, и я снова увидел его грудь – ключицы, ложбинку. Мой взгляд сам собой устремился ниже на, о господи, рыжую дорожку волос, уходящую вниз. — Ты идёшь? — спросил он, прикрывая глаза. Я встал, подошёл к дивану, чувствуя, как ноги дрожат. Не от страха – от чего-то другого. Я лёг на край и натянул одеяло до подбородка. — Спокойной ночи, — сказал Рома. — Спокойной, — ответил я шёпотом. Мы лежали в темноте. Я слышал его дыхание – ровное, спокойное, совсем рядом. Чувствовал тепло его тела, которое пробивалось сквозь одеяло. Запах – тот самый, свежий, почти лесной. Сердце всё ещё колотилось, но уже не от страха. Я закрыл глаза, слушая его дыхание. Диван был широким, но я всё равно чувствовал его тепло через одеяло, через разделяющие нас сантиметры. Хотелось придвинуться ближе. Спрятать лицо у него в плече и провалиться в сон без сновидений. Я не придвинулся. Только сжался в комок, подтянув колени к груди, и заставил себя дышать медленно, в такт ему. Проснулся я от того, что не мог пошевелиться. Сердце ухнуло куда-то вниз, и я уже приготовился к липкому ужасу, к давящей тишине, к холодному дыханию над ухом. Но ничего не произошло. Я просто лежал, с открытыми глазами, и понимал, что тело слушается. Пальцы. Руки. Ноги. Всё работало. — Выдохни, — раздался тихий голос рядом. — Ты просто замер во сне. Рома. Я повернул голову. Он лежал на боку, лицом ко мне, и смотрел на меня в полумраке. Глаза его блестели – он не спал. Или проснулся от моего дыхания. — Приснилось что-то? — спросил он тихо. — Не помню, — голос сел, я прочистил горло. — Просто… испугался. — Бывает, — он помолчал. — Хочешь воды? — Нет. — Я перевёл дыхание, чувствуя, как страх медленно отпускает. — Спасибо. Он кивнул и снова откинулся на подушку, но глаза не закрыл. Смотрел на меня – внимательно, спокойно, и от этого взгляда становилось легче. — Иди сюда, — сказал он вдруг. Я не понял. — Что? — Иди сюда, — повторил Рома и чуть приподнял одеяло, освобождая место рядом с собой. — Ты весь сжался, как ёж. Так не выспишься. Я смотрел на него, не веря своим ушам. Он предлагал мне лечь рядом. В буквальном смысле – рядом. — Рома, я… — «Я» да «я», — перебил он спокойно. — Делай что хочешь. Но мне, кажется, тебе нужно не бояться, а спать. А так ты будешь чувствовать, что я рядом. И перестанешь вздрагивать. Я колебался секунду. Потом подвинулся. Медленно, осторожно, боясь спугнуть этот момент. Я лёг рядом, чувствуя, как диван прогибается под моим весом, как наши плечи почти касаются. Рома опустил одеяло, укрыл меня, и вдруг его рука легла на моё плечо. Тяжело. Тепло. — Так лучше? — спросил он. — Не знаю, — честно ответил я. — Узнаем, — он чуть сжал пальцы, и я почувствовал, как напряжение начинает уходить. Мы лежали в тишине. Я слышал его сердце – ровное, спокойное, оно отбивало ритм где-то совсем рядом. Или это моё? Я перестал различать. — Жень, — позвал он через некоторое время. — М? — Если что-то случится – разбуди. Хорошо? — Хорошо, — ответил я. Он убрал руку, и я сразу почувствовал холод. Но через секунду его пальцы нашли мои – под одеялом, в темноте. Просто легли сверху, не сжимая, не переплетая. — Спи, — сказал он. Я закрыл глаза. И впервые за эту ночь — не боялся. Утром я проснулся от того, что мне было жарко. Очень жарко. Я лежал на боку, уткнувшись носом в чью-то грудь, а чья-то рука обнимала меня за плечи, прижимая к твёрдому, тёплому телу. Я открыл глаза. Передо мной была бледная кожа, редкие веснушки и ключица. Рома спал. Его дыхание было ровным, глубоким, грудь мерно поднималась и опускалась. Я замер. Когда мы успели? Как? Я не помнил. Но факт оставался фактом – мы лежали в обнимку, и мне было хорошо. Спокойно. Тепло. Я не стал выбираться. Просто закрыл глаза и притворился, что ещё сплю. Потому что боялся, что, если пошевелюсь – это прекратится. — Ты дышишь, — раздался сонный, чуть хриплый голос. — Я чувствую. Я поднял глаза. Рома не открывал их, но уголки его губ чуть приподнялись. — Дышу, — прошептал я. — И смотришь. — И смотрю. Он медленно открыл глаза – зелёные, мутные со сна. — Сколько времени? — спросил он. — Не знаю, — честно ответил я. — Я без часов. Он усмехнулся, и его рука на моей талии чуть сжалась, как будто он проверял, не исчез ли я. — Ты как? — спросил он. — Спал? — Спал, — кивнул я. — Это хорошо, — он зевнул, прикрывая рот ладонью, и я увидел, как напряглись мышцы его шеи, как дёрнулся кадык. Мы лежали ещё несколько минут. Я – прижавшись к его плечу. Он – глядя в потолок, перебирая пальцами край одеяла. Никто из нас не спешил вставать. — Рома, — сказал я. — М? — А что теперь? Он повернул голову, посмотрел на меня. В его глазах не было привычной насмешки, только серьёзность и что-то ещё – то, чему я все еще не хотел давать названия. — Теперь – утро, — сказал он. — Идём завтракать. Тётя Надя будет ругаться, если мы опоздаем. Он сел, потянулся, и я увидел, как его спина выгнулась, услышал, как хрустнули позвонки. Халат сполз с плеча, и Рома одёрнул его, накидывая обратно. Но я успел заметить и запомнить. Я тоже сел, чувствуя, как по спине пробегает холод – без его тепла стало пусто. — Жень, — он вдруг повернулся ко мне и, не говоря ни слова, протянул руку и убрал прядь волос, упавшую мне на лицо. Заправил за ухо, и его пальцы задержались на моей щеке на секунду дольше, чем нужно. — Ты… — начал он и замолчал. — Что? — спросил я, боясь услышать ответ. — Ничего, — он убрал руку. — Идём. Он встал и пошёл в ванную, оставив меня сидеть на диване, прижимать ладонь к щеке и чувствовать, как сердце колотится где-то в горле. Мы не говорили об этом утром. Не говорили днём. Не говорили вечером. Но когда следующей ночью я снова постучал в его дверь – он открыл без вопросов. И мы снова легли рядом. А утром он снова поправил мои волосы. И это стало привычкой.