Дом стреляющих юнцов

Так прошёл месяц. Декабрь пролетел в бесконечных занятиях, прогулках и нередких ночёвках. Иногда мелкие прибегали ко мне в те ночи, когда я ночевал в своей комнате. Я читал им сказки, а потом мы засыпали втроём на моей кровати. Двадцать первого декабря началась подготовка к Новому году. Тётя Надя, Адия и Ирина драили дом со страшной силой. На протяжении почти недели их было невозможно увидеть без тряпки в руках или швабры в паре с ведром. Когда же Тётя Надя начала резать бесконечные салаты, я внутри надеялся, что мы сможем всё это съесть. Но сомнения поутихли, когда в один из дней приехали двое мужчин. Один – высокий, но всё же ниже Ромы, блондин, слегка отливающий рыжиной на свету, с буквально чёрными глазами. Это был Василий – коллега Ромы по цеху. Знакомство с ним вышло привычным: он перепутал меня с девушкой. В тот день мы с Ромой пришли на стрельбище. Он что-то воодушевлённо болтал, а я с интересом слушал, пока не заметил мужчину с здоровенной винтовкой в руках. Он повернулся, помахал Роману, а когда мы подошли, попросил представить ему Ромину «пассию». Ромка тогда покраснел так, что его горящие уши можно было бы увидеть из космоса. Я толкнул его в бок локтем – мол, подыгрывай. Мне было просто интересно, как долго представившийся Василием мужчина будет думать, что я девушка. Но прокололся я, когда хрипло заржал в голосину после Роминой шутки. Надо было видеть лицо блондинчика, когда я вслух сказал ему, что я парень. Второй же – выше меня на полголовы, с чёрными как смоль волосами, подозрительно похожий на Адию молодой парнишка. Как я позже узнал, он приходился ей старшим братом, и звали его Айдар. Он почему-то сразу понял, что я парень, даже с учётом того, что при знакомстве я выглядел буквально как барышня. Айдар посмотрел на меня, спокойно протянул руку для рукопожатия и сказал: «Айдар». Без сомнений, без лишних вопросов, без той дурацкой неловкости, которую устроил Василий. Айдар вообще был немногословным. Он помогал Адие драить дом, таскал тяжёлые коробки с ёлочными игрушками, а в свободное время сидел в углу с книгой или смотрел в окно. Он не лез в разговоры, но, когда я обращался к нему – отвечал вежливо, спокойно, без лишней фамильярности. Я почему-то сразу проникся к нему симпатией. Может быть, потому что он не пытался меня разглядывать. Может, потому что он был тихим, как я сам когда-то. А может, потому что в его чёрных глазах не было того любопытства, которое меня бесило в других. Он просто был. И этого оказалось достаточно. Если опустить новые знакомства, то подготовка шла полным ходом. Мы с мальчишками вырезали снежинки из каких-то ненужных документов. Снежинки-зебры – полосатые, неровные, но от этого не менее красивые, украсили окна зала, коридора, жилых комнат и всех мест, куда нам удалось добраться. Даже кабинет Бориса пестрел снежинками и мишурой. Я заглянул туда случайно и чуть не рассмеялся: суровый кабинет с тяжёлой мебелью и такой неожиданный, почти детский беспорядок. Потом мы поехали за ёлкой. Дома у нас была искусственная, виниловая. Её было сложно собирать, поэтому после сборки она стояла не украшенная ещё какое-то время, пока нас с братом не переставало от неё тошнить. Потом мы, конечно, ставили пластинки «Beatles», танцуя и подпевая, украшали это виниловое нечто. Лёша всегда водружал звезду наверх, потому что был выше. А я подавал игрушки и критиковал, если он вешал их не туда, куда я задумал. Здесь же, когда мы принесли в дом здоровенную живую ель, я не мог сидеть на месте, выжидая, когда она расправится и её можно будет украшать. Мы с мальчишками прыгали по табуреткам, пытаясь достать до верхних веток. Слава держал меня за ногу, когда я балансировал на шатком табурете, а Саша подавал игрушки и подсказывал, куда их вешать. Когда же пришло время водружать наверх красную звезду, Саша завопил, что именно он хочет её туда поставить. Тут наши табуретки оказались бессильны. — Рома! — позвал я. Рома, который до этого сидел в кресле и с улыбкой наблюдал за нашей вознёй, поднялся, подошёл и в два счёта подсадил Саньку на плечи. Саша, счастливый и раскрасневшийся, насадил звезду на макушку ёлки, и она чуть накренилась в бок. — Криво, — авторитетно заявил Слава. — Ничего не криво, — возразил Саша, болтая ногами в воздухе. — Это так задумано. Рома опустил его на пол, и Саша тут же побежал хвастаться перед Тётей Надей. Я отошёл на пару шагов, прищурился, оценивая результат. — Всё-таки криво, — сказал я. — Поправим, — Рома подошёл ближе, встал рядом, и я почувствовал его тепло. — Главное - звезда на месте. — А что главнее звезды? — Ёлка, — он усмехнулся. — И компания. Я посмотрел на него. Он смотрел на ёлку, и в его глазах отражались разноцветные огоньки гирлянды, которые мы только начали разматывать. — Ты сентиментальный, — сказал я. — А ты зануда, — парировал он. Я толкнул его локтем в бок, он не пошевелился. А потом мы снова взялись за игрушки, и комната наполнилась смехом, вознёй и запахом хвои. Даже тридцать первого декабря Тётя Надя не отходила от плиты – она всё что-то резала, жарила, варила, так что в какой-то момент мне захотелось сказать: «Тёть Надь, ну всё, хватит, горшочек, не вари!» Но горшочек продолжал варить без остановки. Запахи оливье, жареного мяса, мандаринов и корицы смешивались в один густой, праздничный коктейль, от которого кружилась голова даже без шампанского. Кухня гудела, как растревоженный улей. Тётя Надя командовала, Адия и Ирина носились с тарелками и салатницами, Рома с Васей передвигали мебель, а мы с мальчишками путались под ногами и только мешали. Горшочек остановился только когда до полуночи оставался какой-то там час. Мы все устроились за столом, который Вася и Рома перетащили в гостиную из столовой под строгим руководством Адии. Скатерть была белой, с вышитыми снежинками – Тётя Надя достала её из сундука, сказав, что «берегла для особого случая». Пузатый телевизор крутил «Голубой огонёк», эстрадники горланили свои песни, а мы просто болтали под этот гомон, перекрикивая друг друга и телевизор. Ёлка сверкала разноцветными огнями, гирлянда мигала в такт музыке, и в комнате пахло хвоей, мандаринами и чем-то ещё – тем самым, что называется праздником. До двенадцати оставались считанные секунды, а мы судорожно искали канал с обращением Ельцина. — Да дай ты сюда пульт, он на первом сегодня базарит! — вопил на меня Рома. — Да на втором, придурок! — не отставал я, будучи уже поддатым. Спасибо шампанскому, которое в меня вливали все, кому не лень. Ирине спасибо, Тёте Наде спасибо, даже Адия под шумок подлила, когда никто не видел. В голове шумело, но приятно. — А я говорю – на первом! — не унимался Рома. — Так, давайте сюда пульт, — разняла нас Тётя Надя. — Два пьяных дурака не могут канал найти! Она пару раз щёлкнула пультом и попала на второй канал, где, как я и говорил, уже начиналось обращение. Ельцин, краснолицый и серьёзный, говорил что-то про новый этап, про надежды, про страну. Мы не слушали. Вася принялся искать в кармане зажигалку, Айдар рвал мои несчастные тетрадные листы, и все судорожно принялись записывать на них свои желания. Я писал на маленьком клочке и чувствовал, как рука дрожит – то ли от шампанского, то ли от того, что я впервые загадывал желание не в одиночестве. Вокруг суетились, смеялись, кто-то уронил вилку, кто-то закричал «С Новым годом!» раньше времени. Саша прыгал вокруг ёлки, Слава пытался его утихомирить, а Борис, который до этого молча сидел в углу с рюмкой коньяка, вдруг улыбнулся – широко, по-настоящему, как я его ещё не видел. Зашипело шампанское. Пробка ударила в потолок, и Адия взвизгнула от неожиданности. Мы подожгли бумажки – запах палёной бумаги смешался с запахом хвои и мандаринов. Кинули недожжённые угольки в бокалы и залпом выпили. Я же умудрился подавиться своим чертовым желанием «Быть счастливым». Бумажка прилипла к горлу, я захрипел, закашлялся, чувствуя, как лицо начинает синеть. — Твою мать, — услышал я голос Ромы, и тут же его ладонь обрушилась мне на спину – раз, другой, третий. Бумажка выскочила, я сглотнул её уже во второй раз и прокашлялся. — Ну ты и идиот, — выдохнул Рома, всё ещё держа руку на моей спине. Ладонь была горячей, и я чувствовал её даже через водолазку. — Зато счастливый, — прохрипел я, чувствуя, как жжёт в горле, и улыбаясь. Тётя Надя крестилась, Адия прижимала руки к груди и что-то быстро говорила по-казахски, а Саша смотрел на меня круглыми глазами и шепнул Славе: «А Женя теперь правда счастливый будет?» Слава пожал плечами, но я видел, как он улыбнулся. Я сидел, откашливался, чувствовал, как шампанское кувалдой бьёт по голове, и думал, что, наверное, это самое дурацкое желание, которое можно было загадать. Рома убрал руку, но сел ближе – так, что наши плечи почти касались. — С наступающим, Граф, — сказал он тихо, чтобы никто не слышал. — С наступившим, — ответил я. Ёлка сверкала, и кто-то по телевизору уже пел «Пять минут». Я закрыл глаза на секунду и почувствовал, что этот момент – шумный, пьяный и нелепый, я запомню навсегда. Ах, если бы сразу после курантов, подарив друг другу подарки, мы улеглись спать – мир был бы светлее и чище. Но нет. Когда мальчики получили свои свёртки (Саша – конструктор, который он тут же принялся разбирать посреди гостиной, Слава – книгу про динозавров, к которой я приложил открытку с пожеланием «будь сильным, как тираннозавр»), а затем Тётя Надя ушла укладывать их спать, мы, как выразился на следующий день Рома, начали «неистово бухать». Музыка и хохот грохотали до пяти утра. И, ей-богу, я не знаю, как мальчишки вообще уснули под этот балаган. Вася рассказывал байки про свои командировки – то смешные, то страшные, жестикулируя так, что чуть не сбил ёлку. Айдар, который всё время казался молчаливым, вдруг разговорился и оказался удивительно остроумным. Ирина и Адия танцевали посреди комнаты, путаясь в мишуре, а Тётя Надя, махнув на всех рукой, ушла спать под крики «Тёть Надь, останься!» и «Спи, завтра трудный день!». Шампанское кончилось. Потом кончилось вино. Потом кто-то нашёл водку – кажется, её притащил Вася, и началось то, о чём у меня остались только обрывки: как мы с Ромой пели что-то под пиликанье рояля, как Ирина потеряла туфельку и искала её под ёлкой, как Айдар рассказывал наизусть стихи казахских поэтов, а я не понимал ни слова, но слушал заворожённо. Ровно в пять, пьяные в дым, мы с Ромой наконец устремились в его комнату, стараясь не свалиться с лестницы. Он держал меня за руку – то ли чтобы я не упал, то ли чтобы самому не рухнуть. Ладонь у него была горячей, чуть влажной, и я чувствовал, как его пальцы переплетаются с моими, сжимают, не отпускают. Мы двигались медленно, останавливаясь на каждой ступеньке, чтобы перевести дыхание и глупо хихикнуть без причины. Голова кружилась, но не от выпитого – от того, что он рядом, что его плечо касается моего, что в коридоре, залитом тусклым светом редких ламп, нет никого, кроме нас. — Ты как? — спросил он, когда мы дошли до его двери. — Ещё не упал, — ответил я, прислоняясь к косяку. — Это успеется, — он толкнул дверь, пропуская меня вперёд. В комнате было темно, только луна светила в окно, отбрасывая на пол бледные прямоугольники. Цветы на подоконнике чернели силуэтами, и комната пахла хвоей, бенгальскими огнями и Ромой. Я рухнул на диван, не снимая тапочек и водолазки. Просто упал лицом в подушку и замер, чувствуя, как где-то в голове всё ещё кружится ёлка, голоса, музыка и шампанское. — Жень, — услышал я его голос совсем рядом. — Ты живой? — Не уверен, — пробормотал я в подушку. Диван прогнулся – он сел рядом, и я почувствовал, как его рука легла мне на спину, между лопаток. Тяжелая, тёплая. Поглаживающая. — Давай разденемся, — сказал он. — А то завтра будешь как варёный рак. — Не хочу, — простонал я. — Я знаю, — он уже стягивал с меня водолазку, и я лениво помогал, поднимая руки. — Терпеть не могу это делать. — А чего делаешь? — спросил я, чувствуя, как воздух касается голой кожи. — Потому что кто-то должен быть взрослым, — ответил он, и я услышал в его голосе усмешку. Он стащил с меня брюки, я даже не понял, как, – просто вдруг остался в одних трусах, накрытый одеялом, и это было так странно и так правильно одновременно. — Рома, — позвал я, когда он выключил свет и лёг рядом. — М? — Ты спишь? — Ещё нет, — он повернулся на бок, и я почувствовал его дыхание на своей щеке. — Что случилось? — Ничего, — я помолчал. — Просто хотел сказать… Я замолчал, не зная, как продолжить. Слова путались, в голове шумело, но где-то глубоко, под всей этой пьяной кашей, рождалось что-то важное. — Я тебя люблю, Граф, — выдохнул он, и я почувствовал, как его рука накрывает мою. Я замер. Сердце пропустило удар – не от страха, не от неожиданности, а от того, что это были не те слова, которые я ожидал услышать. Или те, которые я сам хотел сказать. — И я тебя, — ответил я, и это прозвучало хрипло, неуверенно, но честно. Он не ответил. Только сжал мою руку крепче и чуть подвинулся ближе – так, что наши плечи, бёдра и колени соприкоснулись. Я чувствовал его тепло, его дыхание, его запах – всё это обволакивало, усыпляло, заставляло забыть, где я и кто я. — Рома, — позвал я ещё раз. — М? — голос у него был сонный, почти невнятный. — Ты правда меня любишь? Он помолчал. Я уже думал, что он уснул, но вдруг он переплёл наши пальцы – медленно, осторожно, будто боялся, что я отодвинусь. — Правда, — сказал он тихо. — А ты? — И я правда, — ответил я, и это было так просто, так естественно, что я не понял, почему боялся этих слов всю жизнь. Мы лежали в темноте, держась за руки, и я слышал, как за окном воет ветер, как где-то в доме скрипит половица, как бьётся моё сердце в унисон с его. — С Новым годом, Граф, — прошептал он. — С Новым годом, — ответил я. Он поднёс мою руку к своим губам и поцеловал – легко, почти невесомо, в пальцы, в те самые, которые бегали по клавишам, держали сигарету и сжимали пистолет. Я закрыл глаза. И провалился в сон – тёплый, глубокий, без сновидений, с ощущением, что впервые за долгое время я там, где должен быть. С тем, с кем должен быть. Проснулся я, когда солнце уже клонилось к закату. Блеклые оранжевые лучи отразились на стене, и я пялился на них, мучаясь от головной боли. Каждый удар пульса отдавался в висках, во рту было сухо, как в пустыне Сахара, и единственное, чего хотелось – чтобы кто-нибудь меня прикончил. Или хотя бы принёс воды. Рома ещё спал. Он лежал на спине с открытым ртом, закинув ногу и руку на меня, занимая почти весь диван и дико храпя. Храп был таким, что, кажется, стены вибрировали. Я попытался скинуть с себя его конечности, но Роман был таким кабаном, что его руки и ноги, казалось, весили целую тонну. Я дёрнулся – ноль реакции. Ещё раз – он только что-то пробормотал во сне и притянул меня ближе, уткнувшись носом мне в макушку. Я сдался. Просто молча лежал на спине, смотрел в потолок, слушал его храп и надеялся, что вскоре он проснётся. Сам. Потому что разбудить эту гору было невозможно. Пока лежал, я прокручивал в голове обрывки прошлой ночи. Всё распадалось на куски: стихи на казахском, которые читал Айдар, моё неудачное желание, которое чуть меня не прикончило, Вася, чуть не сбивший ёлку, Ирина без туфельки, Адия, танцующая с веником… И вдруг – ярко, как вспышка, я вспомнил. Рома. Темнота. Его голос: «Я тебя люблю, Граф». Его губы на моих пальцах. Поцелуй – лёгкий, почти невесомый, от которого у меня тогда перехватило дыхание. Лицо мгновенно залилось краской, мигрень ударила по виску, и я скривился. — Твою мать, — прошептал я, прижимая ладонь ко лбу. Это было? Или приснилось? Я попытался восстановить последовательность, но мысли путались, проваливались в какую-то чёрную дыру, оставляя только это – тепло его губ на моей коже. Рома заворочался, вздохнул, и его храп на секунду прекратился. Я замер, боясь пошевелиться. — Жень? — донёсся сонный, хриплый голос. — М, — ответил я, чувствуя, как сердце ускоряется. — Ты чего не спишь? — он зевнул, и я почувствовал, как его дыхание коснулось моей шеи. — Голова болит, — честно ответил я. — Угу, — он снова зевнул. — У меня тоже. Он не убирал руку. Не отодвигался. Лежал так же близко, и я чувствовал его тепло, его дыхание, его запах – и от этого голова болела чуть меньше. — Рома, — сказал я осторожно. — М? — Ты помнишь, что было ночью? Он замер. Я почувствовал, как его тело напряглось – всего на секунду, а потом расслабилось снова. — Не очень, — ответил он. — А что? Я выдохнул. Облегчение? Разочарование? Я не понял. — Ничего, — сказал я. — Просто спросил. Он не ответил. Но его рука, лежавшая на моей талии, чуть сжалась, как будто он хотел что-то сказать, но передумал. Мы лежали молча, глядя в потолок, слушая, как за окном шумит ветер. Солнце садилось, и в комнате становилось темнее. — Пить охота, — сказал я наконец. — Иди на кухню, — сонно ответил Рома. — Тётя Надя, наверное, рассол открыла. — Ага, — я попытался встать, но его рука не пускала. — Рома, убери руку. — Сам убирай, — пробормотал он, уже засыпая. Я вздохнул, аккуратно снял его тяжёлую ладонь со своего живота, выбрался из-под одеяла и сел на край дивана. Голова закружилась. Я зажмурился, пережидая, и почувствовал, как кто-то тронул меня за поясницу. — Принеси воды, — донеслось с дивана. — Сам приноси, — огрызнулся я, но беззлобно. — Жень… — Ладно, — я встал, нашарил ногами тапочки и поплёлся к двери. — Принесу. — Ты хороший, — донеслось уже совсем сонное. Я остановился у порога, обернулся. Рома лежал на диване, разметавшись, с открытым ртом, и снова храпел. — Дурак, — сказал я тихо и вышел в коридор. Но внутри было тепло. И даже головная боль казалась не такой страшной. Я вышел в коридор, и меня тут же повело в сторону. Пришлось прижаться плечом к стене и переждать очередной прилив тошноты. Голова гудела, во рту было сухо, и каждый шаг отдавался в висках глухим ударом. Коридор был пуст. Только тусклый свет ночника разгонял темноту, и где-то внизу, на первом этаже, слышались приглушённые голоса – то ли Тётя Надя ворчала, то ли телевизор работал. Я двинулся вперёд, цепляясь за стены, стараясь ступать как можно тише, чтобы не разбудить дом. На лестнице я чуть не споткнулся о чью-то туфельку – Иринину, наверное. Она так и не нашлась вчера. Я поднял её, покрутил в руках и повесил на перила – пусть видит, когда будет подниматься. В гостиной царил хаос. Стол был сдвинут, скатерть свисала на пол, усыпанная крошками и засохшими пятнами шампанского. Пустые бутылки громоздились на подоконнике, ёлка стояла чуть накренившись, гирлянда мигала в такт непонятному ритму. На ковре валялась мишура, и где-то под креслом белел клочок моей тетради с недогоревшим краем. Я поморщился – убирать это всё завтра... Или послезавтра. Или никогда. На кухне горел свет. Я толкнул дверь и вошёл. Тётя Надя сидела за столом, подперев голову рукой, и пила чай. Перед ней стояла тарелка с парой кусочков чёрного хлеба и маленькая рюмка с чем-то прозрачным – не то рассол, не то водка, не то все вместе. — Ох ты, живой, — сказала она, поднимая голову. — А я уж думала, вы там оба дух испустили. — Почти, — прохрипел я, садясь напротив. — Голова? — Квадратная. — Бывает, — она подвинула ко мне стакан с рассолом. — Пей. Роме тоже отнесёшь. — Спасибо, — я взял стакан, сделал глоток. Солёная жидкость обожгла горло, но почти сразу стало легче. — Тёть Надь, а который час? — Шестой, — она вздохнула. — Вы почти сутки продрыхли. — Ничего себе, — я отпил ещё. — А мальчики? — Славу с Сашей Ирина гулять водила. Сейчас уже ужинали и спать легли. А вы – как убитые. — Мы и были убитые, — признался я. Тётя Надя покачала головой, но без осуждения. — Молодые, глупые, — сказала она. — В следующий раз знайте меру. — В следующий раз – обязательно, — я усмехнулся. Мы помолчали. Я пил рассол, Тётя Надя смотрела в окно, за которым уже сгущались сумерки. На кухне было тепло, пахло выпечкой и чем-то уютным, и я чувствовал, как голова понемногу перестаёт раскалываться. — Жень, — сказала она вдруг. — М? — Ты это… с Ромой-то аккуратнее, — она посмотрела на меня, и в её глазах было что-то тёплое, почти материнское. — Он парень хороший, но тяжёлый. И в прямом, и в переносном смысле. Я не понял, что она имела в виду. Или понял, но не хотел признаваться. — Мы просто спали, — сказал я, чувствуя, как краснею. — Я и не говорю про другое, — она усмехнулась. — Я говорю – не дави на него. И себя не дави. Всему своё время. Я хотел спросить, о чём она, но передумал. Тётя Надя всегда знала больше, чем говорила. И задавать лишние вопросы было бесполезно. — Ладно, — я допил рассол, поставил стакан. — Я ему отнесу. — И захвати пирожков, — она кивнула на тарелку. — Он любит с мясом. Я завернул несколько пирожков в салфетку, взял второй стакан с рассолом и направился к выходу. — Жень, — окликнула она уже в дверях. Я обернулся. — С Новым годом, — сказала она просто. — И вас, — ответил я. Я вышел в коридор, чувствуя, как внутри разливается что-то тёплое. От того, что здесь, в этом странном доме, у меня появилась семья. Не по крови – по выбору. Я поднялся по лестнице, стараясь не расплескать рассол, и постучал в дверь Ромы. — Войдите, — донеслось сонное. Я вошёл. Рома сидел на диване, растрёпанный, с красными глазами, и смотрел на меня с надеждой, как побитый пёс. — Рассол, — я протянул ему стакан. — Ты ангел, — выдохнул он, принимая его. — Знаю, — я сел рядом, протягивая пирожки. — И это тоже. Он усмехнулся и откусил половину за раз. Мы сидели молча, ждали, когда отпустит, и не говорили о главном. Но это было не нужно. Вечер растянулся медленный, тягучий, как рассол, который мы пили. Был уже поздний вечер, когда мы, чуть оклемавшись, перебрались в гостиную. Мы сидели на диване, накрывшись одним одеялом, и смотрели телевизор – какой-то старый фильм, который показывали по второму каналу. Я не вникал в сюжет, просто смотрел на мелькающие картинки. Рома, кажется, был увлечен сюжетом картины. Он внимательно следил за героями на экране, изредка бросая на меня быстрые взгляды, и молчал. А я думал. Воспоминания возвращались обрывками, но самые важные почему-то держались крепко. Стихи на казахском, которые читал Айдар. Моё дурацкое желание, которое чуть не прикончило. И то, как Рома перед сном целовал мои пальцы. Я помнил тепло его губ. Я помнил, как он сказал: «Я тебя люблю, Граф». Я помнил, как ответил: «И я тебя, дурака». Всё это было. Я не мог это выдумать. А теперь он сидел рядом, и делал вид, что ночь прошла без последствий. Но я заметил – он слишком осторожно смотрит в мою сторону, слишком быстро отводит взгляд, когда я поворачиваю голову. Его уши были розовыми – и это не от похмелья. Он помнил. Точно помнил. Но притворялся. Почему? Боялся? Не был уверен, что я отвечу взаимностью? Или просто не хотел спешить, давал нам обоим время подумать? Я не знал. И от этого внутри всё кипело. — Ты чего такой задумчивый? — спросил он, когда я в очередной раз уставился в стену мимо телевизора. — Думаю, — ответил я, — сколько мы вчера выпили. — Много, — он усмехнулся. — Очень много. — Я вчера такое нёс, — он поморщился, потёр лицо ладонями. — Ужас. — Например? — Например, я пел. Я усмехнулся. — Это я помню. Ты ещё обещал Васе, что научишь его стрелять из арбалета. — Боже, — Рома закрыл лицо руками. — А ещё я, кажется, говорил Адие, что она лучшая женщина в этом доме. — Она и есть лучшая, — возразил я. — Не в этом дело, — он убрал руки, и я увидел, как он снова покраснел – уже привычно, до кончиков ушей. — Дело в том, что я потом сказал, что она лучше, чем Тётя Надя. — Ой, — я не сдержал улыбку. — И как Тётя Надя на это отреагировала? — Сказала, что я пьяный дурак. Мы рассмеялись. Негромко, чтобы не разбудить дом, но искренне. И от этого смеха голова заболела снова, но мне было всё равно. Я смотрел на него и ждал. Ждал, что он скажет про главное. Но он молчал. — Рома, — сказал я, когда смех утих. — М? — А ты помнишь, что было перед сном? Он замер. Я чувствовал, как напряглись его плечи, как он перестал жевать. — Что именно? — спросил он осторожно. — Ну… — я не знал, как спросить. — Ты говорил что-то. И делал. Он молчал долго. Я уже пожалел, что спросил, и хотел сказать «забудь», но он вдруг выдохнул и сказал: — Помню. — И? — сердце заколотилось где-то в горле. — И ничего, — он пожал плечами, но я видел, что это не «ничего». — Сказал – и сказал. Не отказываюсь. Я повернулся к нему. Он смотрел в телевизор, но я видел, как дрожат его ресницы, как он сжимает край одеяла. — Рома, — позвал я тихо. Он повернул голову. В его зелёных глазах, в полумраке комнаты, было что-то, чего я раньше не видел. Уязвимость. И надежда. — Я не пьяный был, когда это говорил, — сказал он. — Или пьяный, но это не значит, что я врал. Я не знал, что ответить. Сердце колотилось так, что, казалось, его слышно во всём доме. — Я тоже, — сказал я наконец. — Не врал. Он смотрел на меня секунду, потом отвернулся к окну. — Дураки мы, Граф, — сказал он тихо. — Это мы давно знаем, — ответил я. Мы сидели молча, смотрели, как за окном темнеет небо, как на стекле проступают первые звёзды. Я думал о том, что он всё помнит. И о том, что он ничего не предлагает. Не делает следующий шаг. Просто признал и замер. Почему? Ждёт, пока я созрею? Или сам боится? — Рома, — сказал я. — М? — А что теперь? Он пожал плечами. — Не знаю. Наверное, то же, что и раньше. Только… — Только? — я повернулся к нему. — Только теперь мы это знаем, — ответил он. Я кивнул, чувствуя, как внутри разливается горьковатое разочарование. Знаем. И ничего не делаем. — Ладно, — сказал я, отворачиваясь. — Тогда я спать. — Жень, — он взял меня за руку, не давая уйти. — Ты обиделся? — Нет, — соврал я. — Просто устал. Он не отпускал. Пальцы его были горячими, и я чувствовал, как он хочет что-то сказать, но не решается. — Жень, — повторил он. — Давай не будем торопиться. Хорошо? Всему своё время. Я посмотрел на него. В его глазах была мольба – «не сейчас, подожди, я боюсь». — Хорошо, — сказал я. — Не будем. Он выдохнул и отпустил мою руку. — Давай спать, — сказал он. — Давай. Вернувшись в комнату, мы легли. Я лежал, смотрел на полоску света из-под двери и думал о том, что он всё помнит. И что он притворяется, что можно всё оставить как есть. Но я не хотел как есть. Я хотел больше. Только не сейчас. Он просил подождать. Я закрою глаза и подожду. Но не слишком долго.