Дом стреляющих юнцов

Новогодние праздники пролетели, и в первый учебный день меня ошарашили новостью: у меня будут тренировки. Борис объяснил это важностью физической подготовки – мол, нечего дрыщу делать в таком деле. Именно поэтому с понедельника Василий принялся меня мучить. Моя неделя превратилась в ад. Расписание сдвинулось – теперь каждое моё утро начиналось с тренировок, и только потом, измученный, я плёлся учиться. Мы бегали под снегом вокруг дома. Было холодно, морозный ветер дул так, словно хотел унести меня далеко-далеко, продувал куртку насквозь и забирался под шарф. Снежинки летели в глаза, резали по лицу, превращаясь в маленькие ледяные снаряды, но я упорно бежал, подгоняемый криком Василия: «А ну, не отставай!» — Дыши носом, Граф! — крикнул он через плечо. — А то откачивать потом замучаешься. Я попытался, но через пять шагов всё равно перешёл на рот – воздуха не хватало. Варежки промокли, пальцы онемели, и мне казалось, что я превращаюсь в один большой кусок льда. — Сколько ещё? — выдохнул я, когда Василий чуть сбавил темп. — Ещё круг! — бодро отозвался он. — Ты сам хотел работать над формой. — Я хотел работать, — прохрипел я, — а не умереть. — Умрёшь – похороним, — хмыкнул он и снова ускорился. Я стиснул зубы и побежал за ним. К концу последнего круга я не чувствовал ни рук, ни ног, но каким-то чудом финишировал. Василий похлопал меня по спине – так, что я чуть не улетел носом в сугроб. — Молодец, — сказал он. — Завтра повторим. — Завтра я, наверное, буду мёртв, — просипел я, сгибаясь пополам и пытаясь отдышаться. — Значит, послезавтра, — усмехнулся он и пошёл в сторону дома, оставив меня стоять в снегу с мыслью о том, что Борис, видимо, решил добить меня окончательно. Или нужно просто меньше курить. Когда же я заходил в дом, то не направлялся на тёплую кухню – не-е-ет. Я плёлся в спортзал, где Василий продолжал мои муки. Спортзал находился в подвальном помещении: низкий потолок, серые стены, запах пота и резины. В углу висела боксёрская груша, вдоль стены стояли гантели, даже самые маленькие казались мне неподъёмными, – штанга, пара тренажёров, которые выглядели так, будто их сюда завезли ещё при Брежневе. Василий называл это «раем для настоящего мужчины». Я называл это «камерой пыток». — Что, Граф, остыл уже? — бодро спрашивал он, пока я переступал порог, еле волоча ноги после бега. — Давай, раздевайся, сейчас разогреемся. — Я только что бегал, — просипел я, хватаясь за стену, чтобы не упасть. — Бег – это аэробика, а нам нужно силу наращивать, — он хлопал меня по спине, и я буквально прогибался под тяжестью его ладони. — А ну-ка, приседай. Он ставил на мои плечи пустой гриф – без блинов, просто железную палку. И она весила так, словно к ней приварили бетонный блок. Я приседал, ноги тряслись через раз, но я старался держать спину ровно. — Глубже, Граф! Не пикируй носом в пол, а приседай! — Я не могу, — кряхтел я, чувствуя, как мышцы горят огнём. — Можешь, — спокойно отвечал он, и я приседал ещё. Пять раз. Восемь. На десятом у меня отказали ноги, и я рухнул на мат, тяжело дыша и стараясь не застонать. Василий смотрел на меня с укоризной, но помогать встать не спешил. — Отдохни минуту – и на отжимания. Отжимания. Я ложился на пол, упирался дрожащими руками и пытался вытолкнуть собственное тело вверх. Руки были как варёные макароны – гнулись, не слушались, отказывались работать. Первое отжимание далось с таким трудом, что я, наверное, покраснел до корней волос. — Подбородком пол не трогай, — командовал Василий. — Грудь вниз. Давай ещё. Я отжимался. Три раза. Потом упал лицом в мат и пролежал так минуту, собирая волю в кулак. — Шесть, — сказал Василий, когда я, чудом выжав из себя ещё три движения, обессиленно растёкся по полу. — Для начала неплохо. Если будешь так пахать, к сентябрю, глядишь, из дрыща превратишься в человека. — Я через неделю умру, — простонал я в мат. — Не умрёшь, — пообещал он. — Это я тебя еще не гонял. Вставай, горизонтальную тягу ещё не делали. — Какую тягу? — с ужасом переспросил я. — Горизонтальную. Подтягивания в висе лёжа. Пойдём, покажу. Рома иногда заглядывал в зал. Стоял в дверях, прислонившись к косяку, и наблюдал. Ничего не говорил – просто смотрел. И когда наши взгляды встречались, он чуть заметно улыбался и уходил. Я не знал, что это значило – одобрение, насмешку или что-то ещё. Но почему-то после этих его визитов становилось чуть легче терпеть боль. — Что, Граф, нравится, когда Роман смотрит? — подкалывал Василий, и я в очередной раз краснел, отмахиваясь и прося его заткнуться. Василий смеялся, но тренировку не прекращал. К концу недели я мог отжаться десять раз. Не тридцать, даже не пятнадцать – десять. Но для меня, человека, который неделю назад не мог отжаться и трёх, это был подвиг. Василий сказал, что я молодец. Борис промолчал, но я заметил, как он чуть заметно кивнул, когда я доложил о результатах. Рома лишь потрепал меня по голове, спутывая волосы. Я подумал, что, может быть, не всё так плохо. Может быть, я выдержу. Но следующее утро снова началось с бега, и я снова ненавидел всех. В один из выходных, вырвавшись из кутерьмы тренировок и уроков, я позвонил брату. Я старался не забывать созваниваться каждые выходные, но настолько выматывался, что только и делал, что спал до обеда, а потом мотался по дому как призрак. Ни на что не хватало сил. Последний раз мы говорили третьего января, когда я, более-менее отошедший от новогодней ночи, всё же набрал его. Прошло около двух недель с того разговора, и я, если честно, очень скучал. Я сидел на балконе, закутанный в тёплый свитер, слушая гудки и прикуривая сигарету. Пальцы слегка дрожали – то ли от холода, то ли от предвкушения услышать родной голос. На улице было тихо. Мороз крепчал, и даже через несколько минут на балконе я чувствовал, как холод пробирается под одежду, заставляя ёжиться. Небо висело низкое, серое, и казалось, что вот-вот пойдёт снег. Первый гудок. Второй. Я уже начал думать, что он не ответит, но на третьем всё же щёлкнуло, и в трубке раздалось слегка запыхавшееся: — Алло? Женя? — Привет, Лёш, — я улыбнулся, чувствуя, как внутри разливается что-то тёплое, несмотря на мороз. — Не вовремя? — Нет-нет, я как раз вернулся с пробежки, — он отдышался, и его голос стал ровнее, спокойнее. — Ты как? Давно не звонил. — Знаю, прости, — я сделал затяжку, выпустил дым в серое небо. — Устаю очень. — Я уже начал думать, что у тебя всё плохо, — в его голосе проскользнула та самая мягкая укоризна, от которой у меня всегда щемило в груди. — Ты же обещал звонить чаще. — Обещал, — я натянул свитер выше, пряча шею от ветра. — И я правда стараюсь. Просто… занят очень. — Чем? Я помолчал. Говорить ему о тренировках? О Василии? О том, что я отжимаюсь на кулаках и приседаю с грифом, который весит как мой старый рюкзак с учебниками? — Всем понемногу, — ответил я уклончиво. — Учёба, там… ну, в общем, не скучаю. Лёша хмыкнул. — Это хорошо. А то я боялся, что ты пропадёшь. — Не пропаду, — я улыбнулся, хотя он не видел. — Куда я денусь. Мы поговорили ещё минут десять. То о погоде – мороз под сорок, Лёша сказал, что даже собаки на улицу выходят только по делу. То о том, что Федя с Мишей купили новый подержанный автомобиль и теперь гоняют по городу, собирая штрафы. Потом о тёте с дядей – у них вроде всё нормально, но Лёша сказал, что дядя снова начал заглядывать в казино, и он не знает, что с этим делать. Я слушал его голос, смотрел на серое небо и чувствовал себя почти спокойно. Почти как дома. — Жень, — сказал Лёша перед тем, как прощаться. — Ты это… береги себя. Если что-то пойдёт не так – сразу звони. Я приеду, даже если ты скажешь не надо. — Знаю, — ответил я, и горло сжало. — Я тоже тебя люблю. Я нажал отбой и ещё немного посидел на балконе, докуривая сигарету. Пальцы совсем онемели, но я не спешил уходить. Внутри было пусто и тепло одновременно. Я затушил окурок в мёрзлой пепельнице, поёжился и вернулся в комнату. На кровати лежала раскрытая книга, на тумбе ждал плеер. Но я не хотел ни читать, ни слушать. Я просто лёг, свернулся калачиком и уставился в стену. Лёша. Его голос всё ещё звучал в голове, и я цеплялся за него, как за спасательный круг. Через час нужно было идти на ужин. Потом – снова занятия, снова тренировки, снова эта бесконечная гонка. Но сейчас, в этот короткий миг, я мог просто лежать и думать о том, что кто-то меня ждёт. Кто-то, кому я нужен не как преемник, не как ученик, не как Граф. А просто как Женя. Это было мало. Но достаточно. Я даже не заметил, как задремал. Тягучий сон без сновидений прервался, когда дверь в мою комнату тихо открылась. Затем раздались лёгкие шаги – будто кто-то крался. В мою макушку впечатался лёгкий поцелуй, а потом чьи-то тёплые руки коснулись моих плеч. Я сразу понял, кто это. — Подъём, Граф, — раздался тихий голос. — Ты так ужин проспишь. Я слышал, что в голосе Ромы звучит мягкая, ласковая улыбка. Я открыл глаза и осоловело моргнул, глядя в его яркие изумруды. Какой же он всё-таки красивый. Да, оброс слегка, но лёгкая рыжая щетина очень шла чуть смуглой коже. Я смотрел на него и не мог отвести взгляд, чувствуя, как время замедляется, а внутри разливается что-то тёплое, тягучее, как мёд. Рома, заметив мой взгляд и чуть смутился. Его уши, как обычно, предательски покраснели, и он отвёл глаза в сторону, убирая руки с моих плеч. — Ты чего так смотришь? — спросил он, стараясь, чтобы голос звучал непринуждённо. — Спишь ещё? — Нет, — ответил я, садясь на кровати. — Уже проснулся. — Тогда давай, поднимайся, — он отошёл к двери, но не вышел, остановился, прислонившись плечом к косяку. — Тётя Надя уже заждалась. Говорит, что, если ты не появишься через пять минут, она придёт сама и устроит взбучку. Я усмехнулся, потёр лицо ладонями, прогоняя остатки сна. — Иду-иду, не заводись. Я встал, поправил свитер, провёл рукой по волосам – они спутались после сна и торчали в разные стороны. Рома смотрел на меня, и в его взгляде было что-то, от чего моё сердце снова пропустило удар. — Жень, — сказал он тихо. — М? — Ты это… не пропадай больше. Ладно? Если устал – не закрывайся. Приходи. Разбуди. Я не против. Я не знал, что ответить. Кивнул, чувствуя, как к горлу подкатывает комок. — Хорошо, — сказал я. — Обещаю. Он улыбнулся – той самой мягкой, чуть грустной улыбкой, от которой у меня внутри всё переворачивалось. — Идём, Граф, — он толкнул дверь шире, пропуская меня вперёд. — А то Тётя Надя нас обоих убьёт. Я вышел в коридор, и он двинулся следом, тесно, почти касаясь спиной. Я чувствовал его тепло, слышал его дыхание, и от этого на душе становилось спокойнее. Тётя Надя уже разливала суп по тарелкам. Адия помогала ей, Ирина нарезала хлеб, а мальчишки сидели на своих местах и с нетерпением ждали ужина. Саша болтал ногами под столом и что-то рассказывал брату, а Слава слушал его с таким серьёзным видом, будто речь шла о чём-то важном. — А вот и наши сони! — воскликнула Тётя Надя, когда мы вошли. — Садитесь, всё готово. Я сел на своё место, Рома – рядом. Его рука на секунду коснулась моей, когда он тянулся за хлебом, и я почувствовал, как по коже пробежал электрический разряд. — Жень, ты красный, — заметил Саша с набитым ртом. — Это от мороза, — соврал я. — А на улицу вы не выходили, — не унимался Саша. — Саша, не приставай к человеку, — сказала Тётя Надя, но в её голосе не было строгости. — Ешь давай. Я уткнулся в тарелку, чувствуя, как щёки горят. Рома молчал, но я видел краем глаза, что он улыбается. Мы ужинали в тишине, только звон ложек и тихие разговоры Адии с Ириной нарушали покой. А я думал о том, что этот вечер – такой обычный, такой домашний, был лучшим, что случалось со мной за долгое время. Потому что я больше не один.