Until They Catch You

Мир накренился. Перед глазами Уилла поплыли черные пятна. Его куда-то несут — плечо, латная перчатка, холодный металл впивается ему в ребра. Под ними движется лошадь. Уилла покачивает на каждом шагу, ноги онемели, грудь прижата к нагруднику Майка. Доспехи холодные. Майк — нет. Майк скачет во весь опор, одной рукой намертво обхватив Уилла за талию. Лицо Уилла вжато в яремную впадину на шее Майка, дыхание вырывается короткими прерывистыми всхлипами. Мир раскачивается и трясется в такт конскому бегу, и каждый толчок вгоняет край нагрудника Майка ему в ребра. Он не может упереться. Его руки зажаты между их телами, кулаки скомкали тяжелую шерсть плаща Майка. Издалека раздаются визги демогоргонов, но здесь, рядом с Майком, есть только медленный, неумолимый стук копыт и хрип его дыхания. Уилл стискивает зубы, отказываясь умолять или просить. Он ненавидит это чувство — беспомощность, то, как хватка Майка превращает его в немой груз. Через плечо Майка Уилл мельком замечает в полумраке солдат. Там — вспышка рыжих волос, полоска синего. Макс и Дастин, которых в повозке волокут охранники с мрачными лицами. Никто из них не поворачивается к нему. Может быть, не могут этого сделать. Они скачут, пока деревья не начинают редеть. Мир распахивается. Уилл моргает, ослепленный болезненно-желтым светом фонарей, раскачивающихся на железных столбах. Лес сменяется широкой ухабистой дорогой. По обе стороны земля превратилась в грязь из-за следов повозок. Где-то впереди раздается глухой и холодный звон колокола. Звук скрежещет прямо по костям черепа. Есть что-то еще. Дело не только в колоколе. Запах, густой, как туман, бьет его с такой силой, что у него перехватывает дыхание. Это Майк. Это всё Майк. Мускусный, терпкий, как земля после дождя, — как нечто, что не должно быть настолько живым. Запах оседает где-то глубоко в горле. Язык тяжелеет, хочется сплюнуть или проглотить, или и то, и другое сразу. Альфа. Он давится. Этим словом. Этим запахом. Жар сдавливает легкие. Боль поднимается по позвоночнику, пронзает челюсть, отдается в глаза. Он сжимает зубы до пульсации в деснах. Ни звука. Он не издаст ни звука. Каждая мышца хочет движения — вырваться из хватки Майка или, что еще хуже, прижаться к нему еще теснее, раствориться в исходящем от него запахе и ощущении силы. Оба порыва невыносимы. Уилл зажмуривается. Солнце на траве. В воздухе витает теплая пыль. Поле за домом его матери. Майк, худой, с растрепанными волосами, гоняется за ним вокруг пня. Уилл бежит, пока не спотыкается, и Майк набрасывается на него, прижимая к земле обеими руками. Они оба смеются, задыхаясь. — Признай это, — говорит Майк, не ослабляя хватки. — Я самый сильный альфа в мире. Уилл изворачивается, пытаясь вырваться, но хватка Майка железная.  — Слезь с меня! — Признай. — Ладно, ладно! — выдыхает Уилл, всё ещё смеясь. — Ты самый сильный альфа. Когда-либо. Майк отпускает его, откатывается в сторону и садится на корточки. Уилл приподнимается, потирая запястья.  — Если ты самый сильный альфа, — бросает он вызов, — то я буду самой сильной омегой. Майк морщит нос.  — Омеги не могут быть сильными. — Могут, — парирует Уилл. Он ковыряет траву, не поднимая глаз. Майк пожимает плечами.  — Таковы правила.  Уилл замолкает, поглаживая маленький серебряный амулет на шее, вертя его между большим и указательным пальцами. Молчание затягивается. Майк наблюдает за ним, а потом демонстративно громко вздыхает. — Ладно. Ты тоже можешь быть сильным. Мы оба будем сильными. Уилл поднимает взгляд.  — Правда? Майк кивает и взъерошивает волосы Уилла так сильно, что они торчат во все стороны.  — Да. Правда. Уилл улыбается так широко, что почти больно. Майк улыбается в ответ, и вот они снова валяются в грязи, борются и хохочут, пока кто-то не зовет их ужинать, а солнце начинает клонится к закату. Лошадь спотыкается. Уилл рывком возвращается в настоящее. Его бьет дрожь, но лицо горит, влажное от пота. Щека прижимается к шее Майка. Он медленно и беспомощно трется об нее, снова и снова, преследуя этот запах, и губы двигаются сами по себе, шепча: «Майк», и еще что-то похожее на «пожалуйста», остальное растворяется в тихих, надломленных звуках. Он резко отстраняется, охваченный ужасом. Желудок скручивает. Его тошнит. Но спустя секунду он снова подается вперед, приоткрыв рот и прижавшись носом к теплой коже, жадно вдыхая еще раз. Он ничего не может с собой поделать. Словно его тело захватили против его воли. Хватка Майка меняется, и его рука намертво вцепляется Уиллу в загривок. Давление ошеломляющее, почти электризующее. Уилл вскрикивает, но звук тонет в металле, поте и яремной впадине Майка. — Довольно, — холодно произносит Майк. — Ты позоришь себя. Уилл пытается вывернуться, но хватка Майка на шее напоминает железный капкан. Он шипит, и пальцы Майка впиваются еще сильнее, пока у Уилла не начинают слезиться глаза. Лошадь продолжает идти, безучастная к их борьбе. Уилл чувствует, как лицо заливает жар, стыд и нечто худшее, что-то первобытное. Поездка тянется бесконечно. Минуты. Часы. Время скручивается само в себя. Уилл перестает сопротивляться. Обмякает. Он — мешок с костями. Он — ничто. Он ждет, когда что-то изменится. И это происходит. Мир дергается. Лошадь замедляет ход, а затем останавливается. Рука Майка на мгновение сжимается, а затем разжимается. Он спрыгивает первым, ботинки с влажным шлепком ударяются о грязь. Уилл ошеломленно моргает, и в следующий миг латная перчатка Майка впивается в его воротник, сдергивая вниз. Земля стремительно приближается. У Уилла подкашиваются колени. Он едва не падает, но Майк удерживает его за разорванную рубашку, ткань впивается в горло. Он хватает ртом воздух, щурясь в темноте, освещенной фонарями. Впереди возвышается дворец — сплошь черный камень и клыки огненных отблесков в окнах. Но Майк ведет его не туда. Вместо этого Уилла толкают к приземистому строению, стоящему в тени дворца. Стены из серого тяжелого камня. Железная дверь покрыта пятнами ржавчины. Снаружи ждут двое стражников. Они вздрагивают, когда Майк подходит ближе. Один из них опускает взгляд на свои ботинки. Голос Майка звучит безжизненно.  — Посадите его к остальным. — Да, сэр, — говорит первый стражник. Он быстро отдает честь, и Уилл видит, как дрожит его рука, когда он опускает ее. Второй охранник плотно поджимает губы. Уилл пытается заговорить. Голос охрип, едва слышен. — К-куда... — ему приходится с трудом сглотнуть. В горле першит. — Куда вы меня везете? Рядом с ними появляются стражники с угрюмыми лицами. Майк без единого слова передает им Уилла, ослабляя хватку только тогда, когда их липкие от пота руки смыкаются на его бицепсах. Затем Майк разворачивается и уходит широким шагом, черный плащ волочится по грязи. Они не церемонятся. Они затаскивают Уилла внутрь, в коридор, где пахнет мокрым камнем и застарелой кровью. Первый стражник, мужчина с выступающей челюстью и шрамом на носу, бормочет:  — В последнее время Клятвопреступник в дурном расположении духа, — он говорит тихо, словно боится, что камень передаст его слова. Второй широкоплечий охранник ворчит:  — Да? А он когда-нибудь бывал в хорошем духе? Они тащат Уилла, даже не пытаясь скрыть грубость. Он спотыкается, едва не падает, но они удерживают его на ногах. — На прошлой неделе сломал человеку палец. Просто за то, что тот на него неправильно посмотрел, — хватка первого стражника на руке Уилла усиливается, словно он ждет, что тот попытается вырваться. — Даже голоса не повысил. Просто хруст, как куриная косточка. Второй стражник хмыкает, скорее настороженно, чем впечатленно.  — Не верь и половине того, что тебе говорят. Ходят слухи, что в следующем месяце Королева назначит его ответственным за День восстановления. Сомневаюсь, что она доверила бы ему такое, будь он не в своем уме. После этого долгое время слышно только эхо шагов. Коридор уходит вниз, воздух становится холоднее, потолок давит всё сильнее. На камне блестят капли воды. Стражник со шрамами на лице по привычке пригибается. Второй, что повыше, сутулится, глядя на Уилла так, будто тот — грязное пятно. В конце коридора у тяжелой железной двери слоняется третий стражник, ковыряя в зубах щепкой. Он даже не удосуживается выпрямиться — Еще один?  — Приказ Клятвопреступника, — ворчит первый стражник.  Мужчина у двери морщит нос.  — Господи. От него разит.  Высокий стражник отпускает руку Уилла и вытирает ладонь о тунику.  — У сучки течка, чего ты ожидал? — он кривит губы в усмешке. Стражник у двери скалит зубы, его взгляд лениво и гадко скользит по телу Уилла.  — Ты что, пытаешься нас соблазнить, милашка? — голос звучит как гравий, но улыбка еще хуже. Уилл не может ответить. Он так изможден, что всё тело гудит, даже губы слушаются с трудом. Он опускает голову, веки подрагивают, дыхание прерывистое. Тяжелая рука хватает Уилла за подбородок, дергая голову вверх. Он моргает, глядя на стражника — того, с хриплым голосом и желтыми от света фонаря зубами. Стражник не колеблется. Его пальцы смыкаются на шее Уилла — не так сильно, чтобы задушить, но достаточно, чтобы обездвижить. Другой рукой он хватает маленький серебряный амулет и резко дергает. Цепочка рвется. Амулета больше нет. Уилл задыхается от острой боли в горле.  — Нет, — шепчет он. Это всё, что он может сказать. — Здесь он тебе не понадобится, — говорит стражник. Он с усмешкой прячет амулет в карман. Дверь камеры с грохотом распахивается, в нос ударяет вонь гнили и аммиака. Руки толкают Уилла вперед. Его ботинки цепляются за порог, и он падает, колени ударятся о камень, ладони скользят по чему-то холодному и влажному. Позади раздается смех. Темно. Воняет. Колени скребут по камню. Шея горит там, где сжимала рука Майка. Ладони содраны, кожа порвана, кровь стекает на мокрый пол. Он остается на месте, дыша сквозь боль, пот течет по его лицу. Он слышит движение — шарканье, потом кашель. Уилл поднимает голову, моргая, чтобы разогнать пелену перед глазами. На полке горит единственная свеча, ее свет слабый и бледный — его едва хватает, чтобы выхватить из полумрака три фигуры. Они смотрят на него. Ближайшая к нему девушка осторожно делает шаг вперед, раскрыв ладони.  — Ты в порядке? — спрашивает она. Ее голос звучит грубо, но в нем проскальзывает что-то более мягкое. Уилл облизывает губы. Во рту так сухо, что больно говорить.  — Воды, — хрипит он. — Пожалуйста. Девушка бросает взгляд через плечо и кивает.  — Сара, принеси чашку, — тихо говорит она. Вторая девушка выходит из темноты — высокая, с изможденным видом, волосы прилипли к щеке. Она опускается на корточки рядом с Уиллом, стараясь не прикасаться к нему, и протягивает жестяную кружку. Внутри плещется мутная, но холодная вода. Руки Уилла дрожат так сильно, что он едва не проливает воду, но Сара придерживает кружку. Он пьет. На мгновение он может думать только об этом — о холодной воде с металлическим привкусом, стекающей по горлу. От нее щиплет глаза. Когда он снова может дышать, то вытирает рот тыльной стороной ладони.  — Где я? — спрашивает он. Голос звучит более уверенно, но едва-едва. Сара садится на корточки.  — В Комплексе Клятвопреступника, — отрывисто говорит она. — Мы под ним. Стражники называют это питомником. Привыкнешь к вони, — она пожимает плечами, но взгляд ее острый и оценивающий. — Вставай с пола, — говорит другая девушка, кивком указывая на койку, придвинутую к задней стене. — Лучше держать голову приподнятой. Спазмы не пройдут, но станет легче. Уилл смотрит на нее, всё еще не придя в себя.  — Как ты… — он замолкает, щурясь в полумраке. — Ты… ты тоже омега? Девушка кивает, стиснув зубы. Она наклоняется, хватает его за локоть и помогает подняться. Ее руки оказались грубее, чем он ожидал. Уилл пошатывается, ноги словно налились свинцом и покалывают от онемения. Девушка не отпускает его, пока он не ложится на койку, прислонившись спиной к сырой стене. При свете свечи Уилл видит ее лучше. Она старше него, волосы обрезаны ровно по линии подбородка. Ее живот натягивает шнуровку рубашки — округлый и тугой. Она замечает его взгляд, пожимает плечами и опускается на ящик рядом с койкой. — Мы все такие, — говорит она. — Омеги. Меня зовут Рут. Это Сара. Уставшая на вид девушка вяло машет рукой в знак приветствия, а затем сворачивается в своем углу еще сильнее.  — А вон там Бен.  Бен издает невнятный звук, не поднимая головы. Во рту снова пересохло. Он вытирает губы тыльной стороной ладони. Слова застревают в горле.  — Уилл, — выдавливает он. — Уилл Байерс. Рут кивает, ее взгляд непроницаем.  — Хорошо, Уилл, — она наклоняется к нему и понижает голос. — Сколько дней прошло с начала твоей течки? — ее взгляд скользит по нему, быстрый и профессиональный. — Т-три, кажется, — говорит он. — Нет, может, четыре. — Значит, самое худшее позади, — говорит Рут. — Ты выживешь. Уилл сидит, сжав руки в кулаки. Боль в животе теперь другая, притупленная, но голова идет кругом, а во рту вкус пыли. Он смотрит на Сару, потом на Рут и, наконец, на парня, сгорбившегося в тени. Свеча мигает, придавая их лицам странные, пугающие черты. — Как долго… — спрашивает Уилл, но его голос срывается. Он пытается заговорить тише. — Как долго вы здесь в заточении? Сара пожимает плечами.  — Я не считаю дни. Может, три месяца. А может, и больше. Рут здесь дольше. Рут кивает, не испытывая ни гордости, ни стыда.  — Он привел меня в холодное время года. На земле еще лежал снег. Сара пришла позже. Бен — самый младший. — Мои друзья… — с трудом выговаривает Уилл. — Они… они нас вытащат. Даже ему самому эти слова кажутся жалкими. Но он верит в них. Бен фыркает, опустив голову.  — Мы не пленники. Уилл моргает. Ему требуется секунда, чтобы осознать смысл сказанного. — Не обращай на него внимания, — говорит Рут. — Он всегда такой. Уилл бросает взгляд на Бена, затем на Рут.  — Что он имеет в виду? Рут ерзает на ящике.  — Нас держат здесь только ночью. Днем разрешают выходить в солнечную комнату. Там есть еда, стулья. Иногда выпускают во двор, если погода хорошая. Бен снова говорит ровным голосом.  — Он хорошо к нам относится. Уилл сглатывает, во рту привкус железа и застарелой крови. Боль в шее отдает в позвоночник и бьет в виски. Он пытается собраться с мыслями, сформулировать вопросы, но сосредоточиться трудно. Ему хочется спросить, сколько здесь еще таких, как они, и удалось ли кому-нибудь выбраться. Вместо этого он сидит молча, чувствуя, как тепло койки просачивается в спину, а влажный камень холодит ступни. Рут продолжает наблюдать за ним.  — Как ты здесь оказался? — спрашивает она. Не с неприязнью. Просто прямо, будто задавала этот вопрос уже сотню раз. Уилл смотрит на потолок. Он низкий, покрытый паутиной трещин. Он не уверен, можно ли им доверять. Кто знает, вдруг они доложат всё Майку? Или, что еще хуже, вдруг они ему верны? Может, Майк сделал их такими. Уилл вспоминает, как скривились губы Бена, когда тот сказал: «Он хорошо к нам относится». Это прозвучало как угроза. Как предупреждение. Уилл пожимает плечами, подтягивая колени к груди.  — Я устал, — говорит он.  И это правда. Жар, погоня, магия — он вымотался по полной. Ноги будто окостенели. Он неуклюже возится со шнурками ботинок. С третьей попытки ему удается их снять. Он бросает их на пол и сворачивается калачиком, повернувшись к остальным спиной, прежде чем кто-то успевает задать еще один вопрос. Мысли плывут против его воли. Он видит Макс с перепачканным кровью лицом и горящими от ярости глазами; Дастина со сжатыми челюстями и безвольно висящей рукой. Лукаса он не видит, но молится Богу, чтобы это означало, что тот успел сбежать. Уилл пытается представить их в безопасности, где-то далеко отсюда. Пытается — и терпит неудачу. Его бьет дрожь, несмотря на то, что койка теплая. В черепе чувствуется давление, не совсем боль, но близко. Он позволяет себе раствориться в этом ощущении. Если он хочет иметь хоть какой-то шанс выбраться отсюда, ему нужно отдохнуть. Нужно привести мысли в порядок. Больше ничего не остается. Он закрывает глаза. Голоса окружающих затихают, их сменяют мерный стук воды, далекий звон колокола и воспоминание о руке Майка на его шее.  Его мысли путаются и растворяются.  Он засыпает.