Until They Catch You

Бархатцы. Вот оно что. А синие — васильки. Жар подступает к глазам, когда он рассматривает картину. Мазки грубые, но цвета подобраны правильно. Жёлтый такой яркий, что затемняет всё небо над цветами. Он вспоминает день, проведенный в саду за домом Байерсов: его мать, стоя на коленях в грязи, с ногтями, почерневшими от земли, сортировала семена с тщательностью ювелира.  — Всё дело в сроках, — говорила она мягким голосом. — Бархатцы — на удачу, васильки — для храбрости.  Он подходит ближе. Краска плотная, с рельефами там, где прошлись большим пальцем. В углу взгляд цепляется за какие-то очертания — подпись, почти затерянная в золоте. Она смазана, почти скрыта, но завитки букв кажутся знакомыми. Он подается вперед, щурясь, и тянет руку, не раздумывая — Резкий треск разрезает воздух. Очаг позади него вспыхивает, разбрасывая искры по камням. Уилл отшатывается, сердце бешено колотится, руки крепко сжимают ребра. На мгновение ему кажется, что за спиной кто-то стоит. Он оборачивается, но там никого нет. Только огонь, пожирающий поленья, и его собственное прерывистое дыхание в наступившей тишине. Уилл осматривает остальную часть комнаты. Письменный стол из темного дерева с тяжелой текстурой. Два стула по бокам, подушки которых ещё сохраняют форму. Узкое окно с неровным стеклом, через которое проникает искаженный квадрат серого утреннего света. Без Майка за столом всё кажется чересчур огромным. В коридоре слышны шаги. Уилл выпрямляется. Дверь распахивается. Майк входит, черная рубашка резко контрастирует с бледным утренним светом. Волосы взъерошены, прядь падает на лоб. Не смотрит на Уилла, а сразу идет к буфету. Раздается звон, когда он откупоривает графин, затем плеск красного вина в бокал. Майк резко ставит графин на место и пьет, не отрывая глаз от огня, желваки на скулах ходят, пока он сглатывает. Воротник его рубашки сдвигается, во время того, как тот запрокидывает голову, и что-то на мгновение вспыхивает в отблесках пламени, прежде чем снова исчезнуть. Уилл откашливается.  — Ты... в порядке? — слова звучат жалко, едва успев слететь с его губ. Майк медленно поворачивает голову в сторону Уилла, словно это ему чего-то стоит. Белки его глаз потемнели, приобрели цвет разбавленного вина. Он скользит взглядом по Уиллу и смотрит куда-то мимо него.  — Тебе следует беспокоиться о себе, — говорит он. — А не обо мне. — Я не беспокоюсь о тебе, — бормочет Уилл. — Я просто хочу знать, сдержишь ли ты свое слово. Что ты действительно позволишь мне их увидеть, — он не вздрагивает, даже когда взгляд Майка снова скользит по нему. Майк тяжело вздыхает, почти смеясь.    — Делай, что тебе говорят, — говорит он. — Веди себя прилично с принцем, — пальцы беспокойно постукивают по краю кубка. — Тогда ты их увидишь. Такова была договоренность.  — Я пытался. Это была не моя... — Вина? — спрашивает Майк, прежде чем Уилл успевает это сказать. — Ее никогда нет, — он допивает остатки вино. Уилл наблюдает за тем, как дергается кадык Майка, когда тот сглатывает.  — Что это должно означать? Майк отставляет кубок в сторону. Ничего не отвечает. Вместо этого он проходит в центр комнаты и разворачивается; свет от огня подчеркивает резкую линию его челюсти. Его взгляд встречается с взглядом Уилла и задерживается на нем.  — Подойди, — говорит он. Уилл стоит как вкопанный, плотно скрестив руки на груди. Майк ждет, не шевелясь. Майк выдыхает через нос.  — Сегодня мы попробуем кое-что другое, — говорит он. — Практический урок. Возможно, ты окажешься не таким бесполезным, как вчера. Жар ползет вверх по шее Уилла. Он не хочет вспоминать вчерашний день — бесконечные вопросы, терпение Майка, иссякающее с каждым ответом. Всё было неправильно. Ни даты, ни имена, ни даже самые элементарные правила. Уилл выходит к центру, останавливаясь достаточно близко, чтобы к нему можно обратиться, но не настолько близко, чтобы его можно было коснуться. Майк скрещивает руки на груди.  — Расскажи мне, что такое гон. Уилл растерянно моргает.  — Что?.. — Гон, — повторяет Майк более резким тоном. — Ты ведь знаешь, что это такое, правда? — Это когда тело альфы... — начинает Уилл. Майк отрывисто щелкает пальцами.  — Говори громче.  Уилл сжимает челюсти.  — Это когда инстинкты альфы берут верх, — говорит он громче, устремив взгляд вперед. — Они хотят спариваться. Майк лениво вращает кистью, медленный и нетерпеливый жест.  — Продолжай. — Они становятся агрессивными, — говорит Уилл. — Беспокойными. Они набросятся на любого, кто встанет у них на пути. — Появляется голод, — говорит Майк. — Потребность, — отсветы огня пульсируют на линии его челюсти. — Уверен, ты знаешь, каково это.  Он это знает. Когда начинается течка, инстинкты быстро и отвратительно берут верх, заглушая разум, пока он едва узнает себя. Кожа покрывается потом, мысли путаются от боли, все чувства обостряются от желания. После этого он никогда не чувствует себя полностью чистым. — Всегда можно понять, когда начинается гон, — говорит Майк. — Есть признаки, — постукивает себя по шее, чуть выше ключицы. — Шея утолщается. Пахучие железы набухают, — он подходит ближе. Воздух меняется, и Уилл чувствует исходящий от него аромат альфы — резкий и горячий. Майк медленно обходит его по кругу, будто что-то выискивая.  — Дело не только в запахе. Всё становится... больше. С ним сложнее договориться. Он злее, — Майк завершает круг и останавливается прямо перед Уиллом. — Омега должен знать эти признаки, — продолжает он. — Ради собственной безопасности, — голос слегка понижается. — Скажи мне. Что бы ты сделал, если бы твой альфа вступил в период гона? Уилл открывает рот, но не может вымолвить ни слова.  — Убежал, — бормочет он едва слышным шепотом. Майк резко и быстро двигается. Его рука хватает Уилла за ошейник, притягивая к себе. От этого рывка все мысли из головы Уилла вышибает. — Ты воспринимаешь это как шутку? — голос Майка тихий, опасный. Уилл слегка приподнимает подбородок, обнажая горло.  — В этом нет ничего смешного, — говорит Уилл. Дыхание короткое и поверхностное, но он не отводит взгляд. Хватка Майка постепенно ослабевает. Его взгляд задерживается на горле Уилла на мгновение дольше, чем нужно, а затем он отпускает ошейник и отступает назад, делая размеренный шаг.  — Тогда сосредоточься. Уилл прикасается к ошейнику в том месте, где его схватил Майк.  — Не знаю, — наконец бормочет он. — Просто… — пожимает плечами, — Позволю ему. Майк издает низкий гортанный звук, похожий на усмешку. Его взгляд опускается на руки Уилла, всё еще сжимающие воротник, и задерживается на них на мгновение, словно что-то подсчитывает.  — Любой омега мог бы справиться с этим, — говорит он. — Это не... — обрывает себя. — Это просто то, кто ты есть, — но слова звучат равнодушно, словно он читает их с листа. Он резко отворачивается от Уилла, будто вопрос закрыт. — Что ты знаешь о том, как успокаивать запахами? Уилл хмурит брови.  — Успокаивать ароматами, — повторяет он, как будто проверяя слова на вкус. — Твой аромат, — говорит Майк. — Ты когда-нибудь использовал его намеренно? Не просто... позволял ему быть. Уилл хмурит брови еще сильнее.  — Что значит “намеренно”? — взгляд не отрывается от лица Майка, в нем читается искренняя неуверенность. — Твой запах следует за твоими чувствами, — объясняет Майк. — Если ты спокоен, твой запах тоже спокоен. Если ты напуган… — его ноздри едва заметно раздуваются. — Старая бумага, — говорит он. — Дождь на камне. Что-то горькое под… — пауза, почти профессиональная. — И что-то еще, что ты изо всех сил пытаешься скрыть, — взгляд задерживается на Уилле. Уилл отводит взгляд.  — Если я хочу изменить свой запах... я не могу просто изменить свои чувства. Голос Майка звучит ровно: — Тогда не меняй свои чувства. Просто... вспомни что-то хорошее. Что-то настоящее.  Уилл закрывает глаза. Он пытается вспомнить хорошее. Это сложнее, чем должно быть. Каждое воспоминание кажется запятнанным, затертым по краям, окрашенным тем, что произошло потом. Он копается в памяти, пробираясь сквозь драки, долгие месяцы в бегах и голод. Он находит одно воспоминание — утро. То самое, перед тем, как всё пошло наперекосяк. Мама, Хоппер, Джейн и он сам — и Майк, который всегда был рядом, так неизменно, что это уже не нуждалось в объяснениях. Они втиснулись в кузов старой повозки, дыхание лошади белело облачками пара на морозе, пока Хоппер ехал к обрыву, чтобы посмотреть восход солнца. Хоппер настоял на том, чтобы позавтракать там — сказал, что это закаляет кровь. Воздух был настолько холодным, что у него стучали зубы, но Джойс укутала его своим свитером, а Джейн прижалась к нему, уперевшись подбородком ему в плечо и указывая на небо. Майк сидел на самом краю повозки, свесив ноги в пустоту и подставил лицо солнцу, волосы озарены оранжевым светом. Они ели хлеб, фрукты и остатки меда, передавая банку друг другу, пока Джейн не доела до последней ложки. Уилл помнит, как смеялся. Помнит, как Майк оглянулся на него и ухмыльнулся, приоткрыв рот, словно только что узнал какую-то тайну, которой не терпелось поделиться. Помнит, как Джейн схватила его за руку и потащила прочь от остальных, чтобы показать ему лисью нору, как они вдвоем сидели на корточках в траве, молчаливые и восхищенные. Рассвет был настолько ярким, что у него заболели глаза, и в те минуты он верил, что так будет всегда — Хоппер жив, мама сильная, но с мягким голосом, а Джейн и Майк рядом. Когда он открывает глаза, воспоминание не исчезает. В груди тепло, пусть даже оно отдает болью. Он медленно выдыхает, воздух застревает в горле. Майк смотрит на него, не двигаясь. В камине что-то трещит и затихает, и комната словно замирает вместе с ним. Плечи Майка расслабляются, руки опускаются вдоль тела. Он медленно моргает — так моргают люди, которые только что проснулись или пытаются вспомнить, где они находятся. Его взгляд скользит к окну, затем к двери, затем обратно к Уиллу, словно проверяя, действительно ли это та же самая комната. Уилл прочищает горло.  — Получается? Майк втягивает воздух носом, и маска тут же возвращается на место. Он подходит к столу. Рука находил стопку бумаг, даже не глядя. Он перебирает их, прежде чем положить на место.  — Ты быстро учишься, когда удосуживаешься постараться, — Майк указывает на книгу, лежащую на столе раскрытой. — Урок продолжится с того места, на котором мы остановились. Читай. Запоминай. Я проверю тебя, когда вернусь. — Куда ты уходишь? Майк не замедляет шаг.  — У меня есть другие дела. Уилл сжимает кулаки. У двери рука Майка тянется к дверной ручке. Он замирает на месте, не оборачиваясь.  — Оставайся в комнате, — говорит он. — У стражников есть приказ, — пауза. — Не испытывай их терпение. Он ушел. Засов с щелчком встает на место. Уилл ждет, пока шаги стихнут, на всякий случай. А затем остается только огонь и тиканье часов. Книга раскрыта на том же месте, где ее оставил Майк. Он смотрит на страницу, но слова расплываются перед глазами. Сейчас он ничего не запомнит. В его голове одни лишь бархатцы. Он подходит к картине. Останавливается, скрестив руки на груди, и притворяясь, что не разглядывает ее. Он стоит неподвижно, не думая ни о чем, кроме того, как выглядели руки его матери, когда она перебирала семена в холодной земле. Мир наконец-то притих. Не мирный, но тихий. Он не прикасается к картине. И не оборачивается. Просто стоит там, пока не сможет снова начать дышать.

***

В комнате слишком ярко. Уилл смотрит в потолок, моргает, ожидая, что тот исчезнет из виду. Но этого не происходит. Слышны голоса, но они проносятся мимо него слишком быстро, чтобы их уловить. Он пытается сосредоточиться на дыхании: вдох, выдох, медленно, размеренно. Руки тычут его в ребра. Пальцы, холодные и профессиональные, проникают под рубашку. Он не видит лица, лишь блеск проволочных очков и тень челюсти. — Вес низкий, — щипнули за руку; за бедро. — Конечности атрофированы, —пауза, скрип пера. — Не совсем идеален, но всё еще пригоден для использования. Рука в перчатке надавливает под челюсть, запрокидывает голову.  — Ароматическая железа с правой стороны слегка опухшая, — врач наклоняется к нему; Уилл чувствует запах щелочи, чернил и чего-то резкого, похожего на уксус. — Цикл течки завершился. Остаточные омега-маркеры достаточно сильны, — записи диктуются монотонным голосом, словно Уилл — мешок с зерном, а не живой человек. Уилл стискивает зубы. Ему так и хочется отпрянуть, но он держится. Кровать достаточно широкая, чтобы он мог дважды перевернуться, прежде чем упасть с края — шелк и гусиный пух, кровать богача — и от нее пахнет потом, вином и Майком, Майком повсюду, глубоко въевшимся в простыни. Руки доктора опускаются ниже. Запястья. Лодыжки. Уилл смотрит в потолок.  — Никаких следов недавнего связывания, кроме поверхностных синяков на шее и левом запястье. Запах... — пауза. Лицо врача приближается к шее, дыхание теплое и близкое. — Отчетливый. Несомненно, омега. Фоновые нотки страха, усталости и... — еще одна пауза. — Чего-то еще. Возможно, магический остаток. Свечи ведут себя странно. Двоятся, может быть. У окна две фигуры — Майк и Генри — шевелятся и бормочут. Вопрос. Ответ. Скрежет стула. Отголосок смешка. Уилл пытается выловить хоть слово, но не может. Голос Генри звучит тяжело. Майк обрывает его резко, отрывисто, словно сдерживает что-то внутри. Уилл парит в воздухе. Руки врача снова касаются его груди, надавливая чуть выше сердца и считая удары.  — Пульс учащенный. Повышенный, но не аритмичный. Вероятно, дистресс. Писарь всё записывает. Скрежет. Постоянный скрежет — то ли крысы в стенах, то ли просто в голове. Простыня приподнимается. Где-то вдалеке чувствуется прохладный сквозняк, а с ним — что-то зеленое, пробивающееся сквозь щелок и уксуса: земля. Растущие растения. Уилла уже нет. Он смотрит вверх, но это уже не потолок. Это голубое небо за окном дома Байерсов — широкое и бледное. — Гениталии… — скрип пера. — Видимых отклонений нет… — слова доносятся издалека, словно кто-то кричит через поле. Джойс за столом. Что-то не так с ее плечами. Джейн где-то в другом конце комнаты, возможно, плачет — Уилл не может сосредоточиться. Рука на его внутренней стороне колена. Затем другая. Голубое небо по краям становится белым. Нет… Джойс сгорбилась за столом, плечи тяжело вздымаются, и она издает какой-то специфический звук — резкий и беспомощный. Кулаки пальцев Джейн побелели от напряжения, вцепившись в рубашку. Уилл тянется к этому — к запаху кухни, к особому серому оттенку послеполуденного света, — ему нужно что-то осязаемое, что-то настоящее. Он не здесь, он не чувствует, как холодный воздух ползет вверх по его бедрам. Он дома, он... Давление, холодное и тупое, проникает внутрь. Его бедра дергаются, но руки теперь держат крепче, разводя колени в стороны. Он хочет вывернуться, но не может. Он не может ни пошевелиться, ни вздохнуть, ни даже думать. — Признаков предыдущего использования нет… — скрежет пера. —Внутренняя поверхность розовая… Он с отчаянием погружается в воспоминания, пытаясь уловить звук голоса Джейн. — Где были стражники? Ее голос сдавленный, едва слышный, но гнев в ней яркий и острый. Она стоит в углу, сжав кулаки так сильно, что костяшки побелели, челюсти стиснуты. Она не смотрит на Джойс, но постоянно поглядывает на дверь, словно готова сорвать ее с петель, если потребуется. Джойс сидит, ссутулившись, всё ее тело дрожит. Уилл старается не смотреть на ее плечи, на то, как они ходят ходуном. Он хочет помочь, но не знает как. Он прижался к стене, обхватив колени руками, и смотрит в пол. У него не получается нормально дышать. Вдох, выдох, но дыхание постоянно сбивается. Глаза горят. Он вытирает их, но это не помогает. Джейн с силой ударяет кулаком по столешнице. Бархатцы в вазе подпрыгивают, вода плещется.  — Они должны были его защитить, — говорит она. Голос у нее дрожит.  Джойс ахает, издавая влажный звук, от которого у Уилла по коже пробегают мурашки.  — Он просто пытался помочь, — Джойс раскачивается вперед-назад, обхватив себя руками. — Он всегда пытался помочь. Она лишь рыдает, дрожит и бормочет себе под нос имя Хоппера, будто надеясь, что если будет повторять его достаточно часто, он войдет через дверь. Он хочет что-то сказать. Что угодно. Но в горле пересохло, и слова застревают в горле. Он ненавидит себя за это. Что-то заставляет его вернуться в реальность. Звук — его собственный, низкий и надломленный, — а затем холод металла, выходящего наружу, быстро и бесцеремонно, и мягкое шуршание простыни, падающей на бедра. Потолок над ним снова становится цельным: темные деревянные балки, мерцающий свет свечи, пробивающийся в неровностях древесины. Шаги. Тяжелые, размеренные. Половицы скрипят. — Ну? — голос Генри, вкрадчивый и близкий. — Он пригоден? — Пригоден и более чем, Ваше Высочество. Он отлично подойдет для вашего рода, — пауза, тихий шелест страниц. — Есть небольшая деформация шейки матки, но это не помешает зачатию. Не стоит вас этим беспокоить, Ваше Высочество. Хлопок в ладоши — резкий, громкий, довольный. Взгляд Уилла не отрывается от потолка. Он слышит в этом звуке улыбку. А еще слышит тишину там, где стоит Майк, долгое молчание, а затем едва различимый скрежет зубов. Уилл закрывает глаза. Темнота за веками не помогает. Голоса продолжают звучать, запах щелочи и уксуса всё еще витает в воздухе, и где-то слева от него дышит Генри. Уилл чувствует это  — направление дыхания, тяжесть внимания, медленно ползущего по его коже. — Можешь ли ты что-нибудь сделать, — бархатным голосом спрашивает Генри, — чтобы гарантировать зачатие? Я не позволю своему роду зависеть от случая. Доктор отвечает без колебаний: — Ежедневный коктейль. Эффект будет нарастать со временем. К тому времени, когда его переведут к Вашему Высочеству, он будет на пике работоспособности.  Довольный звук, низкий и полный энтузиазма. Затем раздается ровный голос Майка:  — Что в нем? — Стимулятор течки, чтобы вызвать учащение цикла. Средство для повышения фертильности, чтобы максимизировать вероятность зачатия, — шуршание страниц. — Более частые течки. Повышенная восприимчивость, — доктор прочищает горло. — Шансы на успешное зачатие значительно возрастут. Шаги перемещаются и затихают где-то у изножья кровати. Тише, с той же стороны:  — А каковы побочные эффекты? — Временная дезориентация, усталость, небольшая боль внизу живота. Нестабильность настроения, — голос врача становится монотонным, заученным. — Со временем — возможно, повреждение нервов, усиление зависимости от альфа-запаха и склонность к подчинению. Ничего, что могло бы помешать процессу.  Руки Уилла лежат вдоль тела. Он не двигает ими. — Разумно ли делать это сейчас, накануне Дня Восстановления? Королева ожидает, что он будет в состоянии присутствовать на празднике. Довольное бормотание у изножья кровати стихает.  — Он мой. Я сам решу, что разумно, а что нет.  — Пока нет, — чья-то рука ложится на плечо Уилла — легко, почти осторожно. Он едва заметно вздрагивает, и рука тут же исчезает. — Он останется под моим присмотром до момента передачи. Приказ королевы. — Формула стандартна, милорды. Уверяю вас... — Вы меня удивляете, лорд Уилер, — воздух колышется — кто-то подходит ближе, слышится легкое шуршание дорогой ткани. — Можно подумать, что у вас есть личный интерес к этому делу.  — Я забочусь о том, чтобы выполнять свои обязанности. Если он прибудет на фестиваль не в состоянии преклонить колени или произнести хоть слово, это отразится на нас обоих. Выдох. Что-то издает дробный стук — пальцы, какая-то поверхности, Уилл не может разобрать. Затем тише:  — Меньшая доза. Этого будет достаточно, доктор? — Вполне возможно. Для начала —половинная концентрация. Мы будем наблюдать и корректировать.  — Это вас устраивает, лорд Уилер? Или нам стоить посоветоваться со звездами и луной? Уилл ждет. Затем раздается ровный, близкий голос Майка:  — Половинная доза приемлема.  После этого никто ничего не говорит. Тихий стеклянный звон. Что-то надавливает на ладони Уилла - холодный металл, заостренный край. Одна рука нащупывает его челюсть. Другая сжимает шею.  — Открой. Инстинкт заставляет его выпрямиться. Он открывает глаза. Свет свечи. Высокие стены комнаты словно собираются вокруг него. Доктор близко, лицо в тени. Генри у изножья кровати, губы плотно сжаты. Майк прямо за доктором, скрестив руки и стиснув зубы. В руке у доктора чашка, окрашенная в темно-кобальтовый цвет. Чашка наклоняется, край ударяется о зубы. Жидкость прилипает к губам, а потом стекает. Он с трудом проглатывает первый глоток, едва не давясь от вкуса: кислого, металлического, обжигающего насквозь. У него мгновенно сводит желудок, но доктор не отпускает его, вливая последние капли. — Хорошо, — говорит доктор. — Принимайте это ежедневно. По возможности, во время еды, — он поворачивается к Майку, уже доставая из кармана сложенный лист бумаги. — Я оставлю рецепт вашему алхимику. Приготовление простое. Майк лишь издает невнятное хмыканье. Врач вытирает рот Уилла грубой тканью, затем подтягивает простыню повыше, как будто это что-то меняет.  — Он почувствует эффект через день или два. Со временем симптомы будут усиливаться.  Воздух в комнате становится разреженным и звенящим, словно последнее слово доктора перерезало нить, удерживавшую всё на своих местах. Писарь убирает бумаги, ни на кого не глядя. Генри поправляет манжеты и натянуто улыбается. Доктор задерживается у постели, поправляя простыню, натягивая ее высоко на груди Уилла, словно ребенка, которого вот-вот оставят на вокзале. — Отлично, — говорит Генри. — Я вернусь на следующей неделе, — он неторопливо проводит рукой по лацкану пиджака, как будто мысли о разговоре уже вылетели из его головы. — Проследите, чтобы с ним хорошо обращались, лорд Уилер, — Генри не смотрит на Уилла, по крайней мере прямо. Уже направляется к двери, доктор следует за ним, их ботинки ритмично стучат по ковру. Майк ждет, пока их шаги не стихнут за порогом. Затем тихо произносит:  — Минутку.  Дверь не закрывается до конца. Голос Генри еще доносится из коридора — неторопливый и безразличный. Вслед за ним затихает бормотание доктора. Майк не подходит к Уиллу. Он стоит у изножья кровати, руки всё еще скрещены, челюсть всё еще сжата, и смотрит куда-то мимо себя. Взгляд Майка устремляется влево, к двери, затем обратно к ковру. Уилл лежит неподвижно, как пригвожденный мотылек. Привкус лекарства обжигает язык. Ноги налились свинцом, желудок сводит. Потолок медленно, с рывками, кружится и возвращается на место. Челюсть Майка дергается один раз.  — Ты молодец, — он не поднимает глаз. — Я позабочусь о твоих друзьях. Уилл ничего не отвечает. Лекарство всё еще жжет в желудке. — Отдыхай. Это не совсем обещание. Может быть, лишь обрывок чего-то, что могло бы им стать, если смотреть на него издалека. Уилл сглатывает, губы треснули. Он хочет что-то сказать — «спасибо», или «к черту тебя», или что-то среднее, — но слова застревают в горле. Он просто наблюдает, как Майк сжимает и разжимает кулак, словно репетируя жест, который никак не получается. Затем следует короткий кивок, жесткий, как картон. Майк разворачивается и уходит, закрыв за собой дверь так тихо, что она почти не издает ни звука. Уилл дышит в одиночестве. По коже пробегают мурашки. Он натягивает простыню до подбородка, но это не помогает. То, что сделал с ним доктор, то, во что они его превратили, — он чувствует это под ребрами, холодное и яркое, пульсирующее собственным ритмом. Всё его тело болит. Он закрывает глаза, но потолок остается на месте. Моргнув, он видит руку доктора в перчатке. Голубое небо за домом Байерсов. Дрожащие плечи Джойс, кулак Джейн, ударяющийся о стол. Он думает: вот что значит быть готовым. Это слово имеет вес, слово, означающее, что ничто уже никогда не будет прежним. Он не может уснуть, но всё равно лежит там, плотно свернувшись калачиком, словно храня какую-то тайну.