Невозможная любовь.

POV Дима.

***

      — Дима, быстрее!       — Несу.       Захожу на кухню и ставлю на пол пустые вёдра.       — Эти забирай, — отец кивает мне на те, из которых уже льётся наружу.       Беру и выношу их во двор. Выливаю дождевую воду.       Чёртов ливень. Откуда только взялся такой сильный?!       Возвращаюсь обратно в дом. Мама уже на полу, коленками в лужах, мечется с тряпками.       — Валя, дай сюда, — отец забирает у неё их. — Уйди, здесь мокро.       — Ох, нас так скоро совсем затопит, — сетует мама, вставая с колен.       Морщится, когда выпрямляется, и прикладывает руку к правой стороне живота.       В последнее время её тревожит кишечник.       — Мам, отец прав. Не хватало ещё ноги застудить на мокром полу. Иди в комнату, — подталкиваю её за локоть к выходу.       — Так убрать же надо.       — Уберём.       Когда мне удаётся её выпровадить в коридор, присоединяюсь к отцу. Положение действительно хреновое. С крыши течёт уже не просто капелью. В некоторых местах вода струится безостановочно.       У нас на полу уже все кастрюли в обиходе и тазики, а всё равно не хватает.       — Амириз, крышу менять надо, — стоя в проходе, волнуется мама.       — Да знаю я. Не вижу что ли? — бросает отец, выжимая тряпку в раковину. — Денег только где взять?       Я молча смотрю на потолок.       Хоть бы до утра простояло. А то если даст в проводку — потом вообще погорим.       — Сколько надо? Тысяч десять? — опускаю взгляд на отца.       — Можно и в семь уложиться, если постараться. Я знаю кто подешевле может материалы достать. Но это ж не только шифер надо. Доски, гвозди, плёнку, мастику, подкладочный ковёр…       Мама удрученно охает.       — У нас есть сбережения, но там буквально тысячи четыре, не больше, — прикладывает руку к груди, — остальное где взять?       Мысленно подсчитываю наличку. Три тысячи у меня должно быть. Я откладывал.       — Я добавлю остальные, — принимаюсь выливать из кастрюль воду в раковину.       — Ох, Дима? А у тебя откуда столько-то? — чувствую взгляд матери на своих лопатках.       — Накопил. Я же работаю, — привычно вру, даже уже не испытывая угрызений совести.       Сначала не мог в глаза им смотреть, когда говорил, что помогаю на рынке. Чувствовал себя ничтожеством и предателем.       Но потом, когда в доме появилась техника, еда, мама смогла сменить гардероб, а отцу нашли «работу», на которой он уже год держится, совесть заткнулась.       Мать улыбаться хоть начала снова, как раньше. Перестала переживать о том, что завтра есть будет нечего. Преобразилась. На себя прежнюю стала похожа. Она у меня привлекательная, даже несмотря на возраст.       Батя тоже перестал пить. За место держится, боится, чтобы не уволили. Поэтому кому какая разница как именно я зарабатываю эти деньги, если эти двое наконец счастливы?       — Это же такая сумма. Неудобно у тебя её брать, — причитает мама, — Ты же для себя работаешь.       — Что там неудобного, мать? — встревает отец. — Сын предлагает, значит знает что делает. Вырастили нормального пацана, с руками и головой на плечах. Он себе ещё заработает. А нам сейчас его деньги лишними не будут. Мы и нанимать никого не станем. Сами всё уложим, да?       — Конечно, — подтверждаю, возвращая кастрюли на пол. — Надо успеть перед следующим дождем, иначе точно поплывём.       Благо, лить перестаёт через час.       Я пересчитываю деньги, и вручаю отцу необходимую сумму. Пусть он сам всё купит, он в этом лучше сечёт. А у меня остаются копейки. Сегодня нужно забрать свою долю с последней ходки. Она оказалась неудачной из-за Мирки и заработали мы мало.       Не знаю, чем руководствовалась эта ненормальная, когда припёрлась тогда ночью, но мозгов у неё явно не хватает.       «А ты когда о ком-то переживаешь тоже спрашиваешь разрешения им помочь?» — вспоминаются её слова, пока я переодеваюсь у себя в комнате.       Переживает она… Смешно.       За меня никто, кроме матери не переживает. Но ей положено по статусу. Родители на то и есть, чтобы переживать о своих детях.       О чём же переживает Зотова, я не в курсе.       И тем не менее меня в глубине её слова зацепили. И то, как она смотрела на меня своими шоколадными глазищами.       Не то, чтобы я не видел её всё это время. Периодически попадалась мне на глаза. Я знал, что Мирка выросла, изменилась.       Из угловатой девчонки она превратилась в привлекательную девушку с выразительными чертами и округлыми формами.       Я давно заметил все эти изменения, но тем не менее, когда она оказалась в непосредственной близости, я оказался не готов. Думал смог покрыть пеплом воспоминания о ней. А хрен там. Ошибся.       Пока на мотоцикле ехали, и она вжималась в меня, звенел весь, как колокол. Хотелось отодрать от себя её руки и заставить идти пешком. За то, что расковыряла то, что давно было зашито нитками.       Как можно было додуматься ехать ночью на окраину? Куда только Соколовский смотрел?       Накидываю на голову капюшон и выхожу из дома.       Погода мерзкая. Под ногами грязь и лужи. С облысевших веток ветром сдувает воду.       Мне нет необходимости идти через улицу, на которой живёт Мира, но я это делаю. Периодически прохожусь там. Зачем? Однозначного ответа у меня нет. Просто тянет время от времени. Я всегда убеждаю себя в том, что так сокращаю путь.       Вот и сейчас прохожу мимо, ненароком через арку выхватывая взглядом окна её квартиры. В её спальне неизменно висят те самые белые гардины, которые там с момента их заселения. Я нахожу их уже безошибочно. Когда часто смотришь в одну и ту же точку, взгляд рефлекторно находит её сам.       На её окна я смотрел несметное количество раз до того, как запретил себе это делать. И вот сейчас меня снова тянет на эту тропинку.       Резко отворачиваюсь и беру направление к гаражам. Там байк, который я купил у знакомого мужика. Он собирался сдать его на металлолом, но я забрал, подлатал, заменил кое-что — и теперь этот старик с благодарностью возит меня по городу.       До места, где мы собираемся с пацанами ехать двадцать минут. Промзона расположена в другой части Москвы. Там ни единой живой души.       Когда приезжаю, вижу припаркованные жигули недалеко от входа. Сеня и Артём уже здесь.       Мы условились на семь часов. Они должны были привезти деньги.       По гулу и эхо в здании догадываюсь, что они на втором этаже. Взбежав по ступеням вверх, нахожу пацанов курящими около баллюстрады.       — О, Диман, здоров, — жмут по очереди мне руку.       — Привет. Давно ждёте?       — Минут десять. Но мы не скучали, — скалится Сеня.       Шутки и интеллект никогда не были его сильными сторонами, поэтому я не придаю им значения. И то, что он имеет в виду под словами «не скучали» меня не интересует.       — Бабки привезли? — смотрю на него вопросительно.       — Да. Только там гроши. Бес не доволен, — достает из внутреннего кармана ветровки тонкий конверт.       Открываю и пересчитываю. Мда. Я не на столько рассчитывал.       — Ещё бы он был доволен. Ты объяснил ситуацию? — прячу деньги к себе.       — Да.       — И?       — Сказал убедиться, что та клуша никому ничего не скажет.       — Она не скажет, — звучу резче, чем должен был бы. — Я ей всё подробно объяснил.       На следующий день сказал этим двоим, что Мирку я поймал и хорошенько припугнул. В качестве доказательства предоставил кассету, которую мы впоследствии сожгли.       — Бес сказал объяснить ещё раз.       На вторую его довольную ухмылку реагирую уже иначе.       Машинально подбираюсь. Если Бес сказал разобраться, значит так просто её не оставят. А разбираться он может разными способами.       Вдоль позвоночника пробегает холодок.       — Кому он это поручил? — смотрю на их ухмыляющиеся рожи и уже догадываюсь.       Им.       Это хорошо.       Лучше им, чем своим решалам.       — Сегодня повеселимся, — щерится Астрахов. — Да, детка? — выкрикивает, обращаясь в воздух.       Догадка приходит мгновенно.       Я резко оборачиваюсь, сканируя пустую площадку. Сердце громко бухает в груди.       — Где она? — выдавливаю сквозь зубы.       — Там, — кивком головы указывает Воронин на отделенную стеной комнату. — Ты свой шанс договориться уже использовал, Бикбаев. Теперь наша очередь.       Разворачиваюсь, прекращая слушать ещё на середине предложения и быстрым шагом отправляюсь в помещение.       Едва вхожу туда, как желудок сворачивается в камень. Около стены на стуле сидит связанная Мира. Во рту грязная тряпка, завязанная на затылке и натягивающая её треснувшие, красивой от природы формы, пухлые, девичье губы. Под глазами чёрные размазанные следы туши. Взгляд загнанный и испуганный.       Смотрит на меня исподлобья, подбородок дрожит.       Я обтекаю.