Стратегия реки/강의 전략

      Кан сидел на широком каменном подоконнике, обхватив колено здоровой рукой, и лениво наблюдал как в сад к мраморному фонтанчику словно ручные павлины стекаются омеги. Они ждали императора, но тот почему-то задерживался.        Но почему?       Мысль пришла внезапно, как удар хлыста в солнечное сплетение.       Он с Юнсо.       Кан вскочил с подоконника, сам не понимая, почему его колотит от одной догадки. Хотя, что тут не понимать, какой-то противный нахал трахается с его мужем, этого достаточно, чтоб свернуть ему шею! Сердце пропустило удар, потом забилось с бешеной силой.       Он метнулся к двери, толкнул её с такой силой, что створка жалобно заскрипела, ударившись о каменную кладку.       Он чуть ли не бежал по коридору, презирая самого себя за такую реакцию.        В последнее время император уж слишком легко выводил его из себя, заставляя забывать о здравом смысле.        «Как император вообще может выбирать между мной и этим напомаженным жополизом?»       Злость клокотала внутри, застилала глаза, заставляла дышать тяжело и рвано.        Он влетел в коридор, где находились покои императора. Стражников у двери не было.       Кан с ноги, даже не задумываясь о субординации и возможном наказании за подобную дерзость, толкнул тяжелую дверь.       Картина, представшая перед его глазами, заставила его замереть на пороге.       Император расслабленно сидел в кресле с высокой резной спинкой. В одной руке, как обычно, в свете свечей поблескивал гранями бокал с темным вином. Пальцы другой руки лениво лежали на подлокотнике. Заметив ворвавшегося Кана, Мён даже бровью не повел. На его лице не дрогнул ни единый мускул, словно он только и ждал этого вторжения.       У его ног полностью обнаженный стоял на коленях Юнсо. Его лоб был прижат к холодному полу, а плечи мелко подрагивали.       — А вот и он, — довольно, почти мурлыкающе произнес император, кивнув в сторону Кана. — Иди прочь. Поучись у него уму. И не смей приходить ко мне больше без должной подготовки.       Юнсо, всхлипнув, схватил с пола ворох дорогой одежды и прижал его к груди, тщетно пытаясь прикрыть наготу. Проходя мимо Кана, он бросил на него ненавидящий взгляд и толкнул плечом.       «Что за ребячество,» — недовольно подумал Кан, провожая взглядом вспылившего омегу.        — Зачем пришёл? — тихо спросил Мён, облизывая губы от терпкого вина. Его язык скользнул по нижней губе, влажной и алой, и Кан на мгновение застыл, завороженный этим простым действием.       Он не знал, что сказать. Что он ревнует? Что его выворачивает наизнанку от одной мысли, что кто-то касается этого человека? Что Мён — его будущий муж, даже если сам император об этом пока не догадывается?       Кан решительно шагнул вперед, сократив расстояние до минимума.       — Я хочу, чтобы вы спали только со мной, — выпалил он, и сам содрогнулся от собственных слов.       Сердце заколотилось в голове, гулким стуком отдаваясь где-то в мозгах. Хотя о каких мозгах идет речь, когда он говорит такие вещи самому страшному человеку на континенте?        Мён с глухим стуком поставил бокал на столешницу и одарил Кана таким тяжелым взглядом, что тот мгновенно пожалел, что вообще родился не немым. Кто его за язык тянул?        — Мне не интересно твоё тело, — спокойно отрезал император.       Кан закусил губу до боли. Он сам не понял, от чего — от облегчения из-за такого спокойного ответа или от разочарования от его слов.        — Вам же понравился минет вчера... — тихо, почти про себя буркнул он.       Император нахмурился, словно вместо Кана у него над ухом настырно жужжал комар.       — И что? Мне нужен полноценный секс, а не просто умелый рот. А ты меня не привлекаешь. Сколько можно повторять?       Челюсти Кана сжались с такой силой, что зубы заскрипели.       Сейчас или никогда.       Здоровой рукой он медленно потянул рубашку через голову, глядя императору прямо в глаза. Легкая, почти невесомая ткань заскользила по коже, обнажая мускулистую грудь, крепкие плечи и острые ключицы.       Мён не двигался. Его взгляд оставался скучающим, когда Кан, не разрывая зрительного контакта, стянул с бедер штаны и остался перед ним совершенно голым. Перед человеком, который только что сказал, что не хочет его.       «Блять, какой же я долбоеб,» — пронеслось в голове, когда он опустился на колени и раздвинул ноги императора.        Мён не торопился его останавливать.       Кан развязал пояс шелкового халата, и его пальцы коснулись внутренней стороны горячего бедра, ощущая, как под гладкой кожей мгновенно напряглись мышцы.       Император дышал ровно, будто ничего не происходило. Но его плоть предательски выдавала его с головой. Член уже стоял, тяжелый, налитой кровью, подрагивая от предвкушения.       Кан обхватил губами бархатистую головку, ощутив на языке знакомую тяжесть. Он начал сосать. Медленно, с оттяжкой, помогая себе рукой у основания. Он брал так глубоко, как любил император, позволяя головке упираться в самое горло, пока в уголках глаз не скапливались слезы.       Пошлый, влажный звук наполнил тишину покоев. Он хотел, чтобы Мён потерял контроль. Хотел снова услышать его сдавленный стон, почувствовать, как его пальцы вцепятся в волосы, наматывая их на кулак.       Но император молчал. Лишь сверлил его тяжелым, непроницаемым взглядом, в котором если и читалось желание, то только поскорее выпроводить наглеца вон.       Кан, облизнув блестящие от слюны губы, поднялся с колен. Не говоря ни слова, он забрался сверху, прямо на колени императора, широко расставив ноги по бокам кресла. Теперь они были лицом к лицу. Твердый, влажный от его же слюны член императора уперся ему в копчик, и Кан почувствовал, как по его ягодице потекла горячая капля естественной смазки.       Мён смотрел на него в упор, в его глазах впервые промелькнуло нечто, похожее на интерес.       — Ты понимаешь, что делаешь? — спросил он, и голос его прозвучал ниже, с хрипотцой.       — Да, — выдохнул Кан, едва сдерживаясь, чтобы не впиться в эти насмешливые губы поцелуем.       Он обхватил рукой член императора у основания, направляя пульсирующую, истекающую соком головку ко входу. Кожа вокруг ануса была горячей и нежной. Он наблюдал за реакцией Мёна, затаив дыхание.       Император не остановил его.       Кан начал медленно опускаться. Горячая, толстая головка раздвинула узкое кольцо мышц, и тело пронзила острая, распирающая боль. Казалось, его разрывают изнутри раскаленным колом. Несмотря на обильную смазку, было адски туго. Девственная плоть отчаянно сопротивлялась вторжению, сжималась, пытаясь вытолкнуть инородное тело.       Кан закусил губу до крови, чувствуя во рту металлический привкус. Он зажмурился так, что перед глазами заплясали искры, изо всех сил сдерживая крик.       Мён прикрыл глаза, и его ладони сжали бедра Кана. Горячие, сухие, властные руки впились в его бедра с такой силой, что под пальцами сразу же начали проступать синяки.       — Расслабься, — выдохнул император тихо.        Кан не мог. Боль пульсировала внизу живота, расползалась по позвоночнику, заставляя дрожать всем телом. Он уткнулся пылающим лицом в изгиб шеи императора, вдыхая знакомый, дурманящий аромат: запах терпкого вина, дорогого табака и сандаловых благовоний.        Император сильнее надавил на его бедра и одним резким движением насадил до упора. Влажный, пошлый шлепок плоти о плоть разрезал тишину. Кан выгнулся в пояснице, и из его груди вырвался сдавленный стон. Он тут же зажал рот ладонью, прикусывая щеку изнутри, пряча лицо в густых волосах Мёна.       — Убери руку, — раздался хриплый шепот над ухом. От одного этого повелительного тона Кан почувствовал, как его собственный член, истекающий смазкой, дернулся, готовый взорваться в любую секунду.       Он послушно убрал ладонь, тяжело и часто дыша, пытаясь привыкнуть к чудовищной наполненности. Он чувствовал каждую вену на члене императора, каждую пульсацию внутри своего сжатого, горячего нутра.       — Двигайся, — приказал Мён, откидываясь на спинку кресла.       Кан зажмурился и повиновался. Сначала двигался медленно, почти нерешительно, приподнимаясь и опускаясь, позволяя члену выходить почти полностью, чтобы затем снова насадиться до самого основания. С каждым движением из него вырывался влажный, чавкающий звук — смазки было так много, что она уже текла по внутренней стороне его бедер.       Боль постепенно отступала, сменяясь тянущим удовольствием. Каждый толчок отдавался электрическим разрядом во всем теле, заставляя сжиматься вокруг плоти императора, выгибаться, ловить ртом спертый воздух.       Он открыл глаза и встретился взглядом с Мёном.       В этих глазах больше не было ледяного равнодушия. Они были полуприкрыты тяжелыми веками, но Кан отчетливо видел, как взгляд затуманился пеленой похоти.       — Ты такой тугой, — прохрипел император, и его пальцы сильнее сжали ягодицы Кана, разводя их в стороны для более глубокого проникновения.       Кан не ответил. Стоны становились все громче, уже невозможно было их сдерживать. Он вцепился в плечи императора, прижимаясь грудью к его груди.        «Боги, как же я хочу его поцеловать! Но нельзя. Нельзя...»       Мён, словно почувствовав его желание и разозлившись на эту нежность, перехватил инициативу. Он крепче сжал бедра Кана и начал вбиваться сам, снизу вверх. Толчки стали жесткими, глубокими, почти грубыми.       Кан чувствовал, как тяжелые яйца императора шлепаются о его ягодицы при каждом ударе. Член входил до упора, раздвигая внутренности, заполняя собой все пространство. Боль смешивалась с острым, животным удовольствием, и Кан уже не мог понять, где заканчивается одно и начинается другое.       Он кончил первым. Неожиданно для себя самого. Без единого прикосновения к собственному ноющему члену. Просто от этой наполненности, от жестких толчков, от того, как император смотрел на него этим мутным, похотливым взглядом.       Горячая сперма толчками выплеснулась на живот и грудь Мёна, испачкав дорогой халат. Кан уткнулся лицом в плечо императора и застонал, сотрясаясь всем телом в сладких судорогах.       Мён замер, перестав двигаться. Он посмотрел на запыхавшегося Кана, на сперму у себя на груди, и в его взгляде промелькнуло понимание.       — Ты девственник, — произнес он. Это был не вопрос, а утверждение.       Кан, все еще тяжело дыша, кивнул, стараясь не смотреть на императора.       Мён вдруг усмехнулся одними уголками губ и начал двигаться снова. Быстрее, жестче, почти жестоко.              Теперь он трахал его по-настоящему, выбивая из легких воздух с каждым толчком, пытаясь угнаться за собственным удовольствием. Кан вцепился в его плечи, царапая спину, оставляя на гладкой коже красные борозды, из последних сил сдерживаясь, чтобы не впиться зубами в его шею, не поцеловать эти проклятые губы.       Они кончили вместе. Мён с глухим, утробным рыком излился глубоко внутрь, и Кан почувствовал, как горячее, густое семя пульсирующими толчками заполняет его.        Кан без сил уронил голову на грудь Мёна, слушая, как бешено колотится сердце императора. Внутри все саднило, ныло, но по телу разливалась истома, превращая его в непослушное ватное нечто.       Император ждал, пока Кан придёт в себя, даже не пытаясь выйти из его разгоряченного, все еще сжимающегося тела.       — Иди, — наконец сказал он ровным голосом. — Приведи себя в порядок.       Кан медленно приподнялся. Его плоть с влажным, пошлым звуком соскользнула с члена императора, и тут же по внутренней стороне бедер потекла горячая, липкая струйка чужого семени. Мён кивнул на соседнюю дверь, и Кан, пошатываясь на ватных ногах, направился в ванную.       Уже уходя, он обернулся. Император сидел в кресле, покуривая трубку, и его взгляд неотрывно следил за каждым движением юноши.       — Не забывай, что сегодня ты спишь со мной, — произнес Мён, выдыхая облако дыма.       Кан устало усмехнулся.        — Не забуду.       Кан вышел из покоев императора, прикрыв за собой дверь.       Ноги дрожали, между ног саднило, но внутри разливалось странное, почти забытое чувство — удовлетворение. Он сделал это. Он заставил императора захотеть его. Даже если тот не признавался. Конечно, он не признается, ему гордость не позволит!       Кан улыбнулся, поправляя воротник.       Он сделал несколько шагов по коридору и не успел среагировать.       Удар пришёлся в скулу – резкий и неожиданный. Кан отшатнулся, прижался к стене. В глазах потемнело, в ушах зашумело.       Перед ним стоял Юнсо. Кан удивленно приподнял бровь – разве эта хилая омега могла так сильно ударить?        Юнсо стоял, сжав кулаки. Его заплаканные глаза горели, а нижняя губа подрагивала.        — Это все из-за тебя! — прошипел он и замахнулся снова.       На этот раз Кан перехватил его руку.       — Ты совсем поехавший? — начал он, но не успел договорить. Юнсо ударил коленом ему в живот. Кан согнулся, выдохнув весь воздух, но не упал.       — Ты украл мое место! — снова закричал Юнсо. — Тебе это с рук не сойдёт!        Он бросился на Кана, вцепился в волосы, словно девчонка, начал раздирать его лицо, рвал одежду.       Кан наконец опомнился и ударил в ответ. Кулак врезался в щёку Юнсо, тот отлетел к стене, как тряпичная кукла, сполз по ней на пол.       Кан подлетел ближе и ударил в нос. Кость хрустнула, кровь брызнула на стены, на пол, испачкала одежду.        Юнсо истерически закричал, схватившись за кровоточащий нос.  Кан не остановился. Он бил его только по лицу. Каждый удар впитывал в себя всю злость, боль, ревность, что копилась внутри.       — Я предупреждал, что убью тебя? Говорил, тварь? — рычал Кан.        Юнсо лежал на полу уже молча. Лицо превратилось в месиво, было не понятно, где глаза, а где губы – вместо лица был сплошной синяк, кусок мяса.        — Мне плевать, что со мной сделают. Я убью тебя! Изуродую так, что мать родная не узнает!        Стражники навалились сзади. Схватили, оттащили, прижали к полу. Кан не стал сопротивляться. Он лишь смотрел на Юнсо, лежащего в луже крови, с разбитым лицом, с выбитыми зубами, с заплывшими глазами.        — Он вообще живой? — спросил один стражник у другого. Кан понадеялся, что ответ будет отрицательным.        Дверь в покои императора открылась. Кан горько усмехнулся. Он специально вышел под самый конец? Он ведь точно слышал все, что здесь происходило.        Император посмотрел на Кана. Его прижимали лицом вниз, но все равно было видно капли крови на его лице и горящие глаза. Он перевел взгляд на Юнсо. Тот почти не дышал, но было слышно, как в глотке хлюпает кровь.  Кан открыл рот, чтобы сказать что-то, объяснить, оправдаться…        Но закрыл.       Не стал позориться. Пусть Мён сам решает.        Император перевёл взгляд на стражников.       — Приведите лекаря, — сказал он. — Юнсо отнесите в лазарет.       Потом посмотрел на Кана.       — Его в карцер. На сутки.       Кан сжал челюсти, но не стал спорить. Устало опустил голову.        «Только у меня получилось завоевать его доверие, — думал он. — И я сорвался.»       В карцере как обычно было холодно и темно. Ничего нового. Каменный пол вытягивал тепло из тела, стены будто морально давили на него, с потолка капала холодная вода, настойчиво плюхаясь в макушку юноши. Он сидел в углу, прижавшись спиной к стене, и смотрел в пустоту.  Руки и одежда всё ещё были в чужой крови.        Кан запрокинул голову, и капля воды упала ему на переносицу. Он ни о чем не жалел. Да, здесь было не очень приятно находиться, но зато он смог наконец избить Юнсо и стереть эту наглую ухмылку с его холёного лица. Теперь он не посмеет тронуть Чивона. Иначе в следующий раз так просто не отделается.        Да и в этом подвале ночной гость его не достанет! Одни плюсы! Карцер безопаснее, чем собственные покои!        Кан прикрыл глаза, улыбаясь как дурачок.        Вдруг перед внутренним взором появилось лицо императора. Спокойное, оценивающее.        Он не спросил, что случилось. Не спросил, кто начал. Просто приказал увести. Он будто специально вышел в самый последний момент…        «Хотел подставить меня? Или ему нравилось слушать крики Юнсо? В прошлой жизни ведь Мён даже поблагодарил меня за то, что я полоснул Юнсо ножом по лицу.»        И все же, в карцер на сутки - это было в духе императора. Когда же он придумает что-то новое?        Кан горько усмехнулся, прикрывая ладонью промокшую макушку.        Вода продолжала капать.