Глава 18: 의식/ Обряд
21 апреля 2026 г., 12:01
Император стоял, облокотившись на косяк, и наблюдал за действиями магов. Одни окуривали покои едким дымом сушеной полыни и чеснока, двое плотно закрывали окна темной тканью, оставляя лишь одну щель для лунного света.
За окном уже была полночь, а Юнсо так и не нашли.
Труп Кана лежал на ложе в погребальных белых одеждах. В центре покоев стоял низкий столик с подношениями: чаша с чистой водой, сырой рис и платок Юнсо.
Мудан – женщина среднего возраста, но с седыми волосами, в ярких красных одеждах, с медными зеркалами на поясе – вошла под резкий гипнотический ритм маленького гонга.
Она медленно кружилась вокруг бездыханного тела Кана, и с каждой минутой ускорялась. Ее движения становились дерганными, словно нечеловеческими.
Император молча наблюдал, как женщина кружилась, прыгала вокруг Кана, как её яркие одежды развевались, а медные зеркала звенели в такт гонгам.
Император не верил в духов, но сейчас был готов поверить во что угодно, лишь бы найти убийцу Кана.
В какой-то момент она резко остановилась над трупом и начала издавать страшные, гортанные звуки. Она рычала как тигр, свистела как птица, шептала как ветер.
У Мёна по спине пробежал холодок, словно из него пытались вытянуть душу.
Мудан схватила белое полотно и набросила на голову Кана, с диким воплем начала тянуть за край ткани.
— Дух, чей путь был прерван сладостью смерти, найди того, кто виновен!
Когда женщина коснулась холодного лба Кана, по комнате пронесся не сквозняк, а низкий, вибрирующий рык. Вода в чаше мгновенно вскипела, а медные зеркала на поясе шаманки треснули одновременно. Она в ужасе отшатнулась, указывая тонким пальцем на труп.
— В нем нет смерти! Дух не покажет виновного.
— Что это значит!? — встрепенулись лекари. — У него остановка сердца!
— Дух заперт в клетке из тела. Сердце бьется, но очень медленно.
Император дёрнулся всем телом, оттолкнувшись от стены. Надежда всё ещё теплилась в его душе, и после слов шаманки, вспыхнула ярким огнем.
«Он жив!» — с облегчением подумал император. Оцепенение лекарей сменилось резким движением – они сорвали с себя парадные одежды, мешающие движению, и упали на колени перед ложем.
Двое крепких слуг растирали ступни Кана грубыми вымоченными в имбирном соке холстами. Сухой, шуршащий звук заполнил комнату. Они терли так сильно, что кожа должна была слезть, но тело парня оставалось холодным и белым как мрамор.
Мён сжал кулаки. Он смотрел на белое лицо Кана и не мог узнать его.
Маг выхватил кожаный свиток с иглами. Золотые, длинные иглы, похожие на конский волос, одна за одной впивались в подушечки пальцев, виски и переносицу.
Когда старик вонзил иглу в точку между ключицами, он не просто давил, а параллельно шептал заклинание.
Император заметил, как по золоту пробежала бледная искра, передавая импульс прямо к замершему сердцу.
На грудь Кана прямо над сердцем лекарь положил лепешку из сырого теста с отверстием посередине, в которое насыпали сухую полынь, смешанную с серой и пыльцой огненного камня.
Старик поджёг эту смесь свечой. Едкий густой дым заполнил легкие присутствующих. Когда пламя добралось до кожи, раздалось шипение, но Кан даже не вздрогнул.
Лекарь закричал:
— Дыши, проклятый! — и ударил кулаком по грудине, пытаясь механически запустить сердце.
Император закрыл глаза. Он не мог видеть, как это тело – живое, дерзкое наглое – превращается в пустую оболочку.
По его щеке скатилась слеза, но никто не увидел её в полутьме покоев. Ему уже казалось, что всё зря. Шаманка билась в углу в конвульсиях, гонги гремели так, что закладывало уши, дым разъедал глаза, вызывая слезы не только от трагедии.
Вдруг все это прекратилось. Маги перестали шептать заклинания, Мудан успокоилась и обмякла в углу, гонги словно устали и замолчали. Император открыл глаза.
Иглы на теле Кана продолжали вибрировать, издавая тонкий едва слышный звон, напоминающий писк комара.
Магия внутри Кана, почуяв тепло огня и ярость лекарей, совершило последний рывок.
Кан не открывал глаза. Он выгнулся дугой, отрываясь от ложа, словно его ударили невидимым молотом в спину. Воздух ворвался в его легкие с таким странным свистящим хрипом, будто он вынырнул из толщи льда.
Иглы вылетели из пальцев, впившись в стены.
Сердце императора пропустило удар.
Кан сел, тяжело хватая ртом дымный воздух. Маги пооткрывали окна, впуская свежесть. Сердце Кана билось так сильно, что это было видно под кожей груди.
— Он не человек.. — прошептал кто-то.
— Человек. Просто другой, — ответила шаманка.
Кан медленно поднял голову. Его глаза были широко открыты, но они больше не были похожи на человеческие. Зрачки не реагировали на свет факелов – они были затянуты молочно белой пеленой, как у глубоководной рыбы. Магический выброс, спасший его от яда, выжег его связь с миром.
— Почему так темно..? — прохрипел Кан, на ощупь пытаясь встать.
В комнате, залитой светом десятков свечей, наступила мертвая тишина. Все поняли цену его возвращения.
***
На следующий день темнота уже не была кромешной. Она была молочной, вязкой, словно туман, который можно было разрезать ножом. Кан смотрел в потолок, но не видел даже собственных ресниц. Звуки стали его новыми глазами. Справа скрипнуло кресло. Так скрипела старая кожа под весом крупного мужчины. Император. Слева потрескивал камин. Кан чувствовал тепло на левой щеке и представлял, как языки пламени лижут почерневшие бревна. Прямо перед ним, где-то у двери, тихо переминались слуги. Он слышал, как шуршала ткань их одежды, когда они кланялись. — Ты должен поесть, — голос императора прозвучал глухо, словно через подушку. Кан молчал. Ему уже было всё равно. Еда, вода, воздух – какая разница, если мира больше нет? — Кан. — В голосе послышалась сталь. — Не хочу, — он наконец подал голос. Кан услышал, как Мён сжал челюсти. Это был лёгкий хруст, почти неуловимый. В прошлой жизни он знал этот звук: император злился, но сдерживался. Ложка звякнула о край миски. Послышались шаги – Мён подошёл ближе. Кровать прогнулась под его весом. Кан почувствовал тепло его тела совсем рядом. — Открой рот. Кан не шевелился. Он смотрел в ту сторону, откуда шёл голос, но его белые глаза были пусты. Холодный металл ложки коснулся его нижней губы. Кан вздрогнул от неожиданности. — Я сказал, открой. Кан открыл. Каша была тёплой, но он не чувствовал вкуса. Только вязкую, обволакивающую текстуру. Он проглотил, почти не жуя. — Ещё, — снова ложка у губ. Он съел вторую, третью, пятую. Потерял счёт. Мён не торопил, не уговаривал. Просто подносил ложку и ждал. И в этом терпении было что-то, от чего у Кана начало щипать в груди. — Почему вы всё ещё здесь? Тишина. Кан слышал, как Мён поставил миску на поднос, как вытер пальцы салфеткой. Шуршание ткани – он поправил рукава. — А где мне ещё быть? Это был не вопрос. Это был ответ.День третий.
Кан сидел, опираясь спиной на подушки. Лекари снова крутили его, задирали веки, светили в глаза свечой. Он чувствовал её тепло на лице, но глаза не реагировали. — Зрачки мертвы, — произнёс один из них, будто думая, что Кан не слышит или не понимает. — Магический выброс выжег нервы. Если дух и вернулся в тело, то глаза ему больше не служат. — Это навсегда? — голос императора раздался от двери. Лекари замялись. — Мы не знаем, ваше величество. Возможно... да. Кан услышал, как хрустнули пальцы Мёна. Тот сжал кулак с такой силой, что костяшки издали сухой щелчок. — Уходите. Лекарей как ветром сдуло. Кан сидел в темноте и слушал, как император ходит по комнате. Шаги были тяжёлыми, рваными. Мён не умел показывать слабость, но его шаги кричали о том, что он чувствовал. — Перестаньте, — тихо сказал Кан. Шаги замерли. — Перестаньте себя винить. Это не ваша вина. — А чья же? — голос Мёна был низким. — Я должен был убить Юнсо раньше. Я должен был проверить воду… — Хватит, — перебил Кан. — Я сам выпил. Не почувствовал яда. Это не вы меня отравили. Он не видел лица Мёна, но почувствовал, как матрас снова прогнулся под его весом. Император сел рядом. Близко. Так близко, что Кан ощутил запах табака. — Ты сводишь меня с ума. — произнёс Мён. Кан горько усмехнулся одними уголками губ. — Это всё, что вы хотели сказать? Мён помолчал. А потом Кан почувствовал, как тяжёлая, тёплая ладонь легла поверх его руки. — Нет, — ответил император. — Я хотел сказать, что ты – единственное, что сейчас имеет значение. Кан не ответил. Но не убрал руку.
