Стратегия реки/강의 전략

      Нудный холодный дождь барабанил по стёклам. Он шел с самого утра, превратив мир за окном в серую, размытую акварель. Ветви голых деревьев царапали небо, словно просили пощады у бесконечной мороси.       Император вошёл без стука. В кабинете советника царил полумрак, густо пропитанный запахом чернил, старого пергамента и вином.        Вино в графине на столе закончилось, судя по тёмному, засохшему налёту на стекле, ещё вчера. Поднос с пустыми чашками сиротливо стоял на сундуке у двери.       Кан сидел прямо на столе, среди разбросанных карт, поджав под себя одну ногу. Его волосы, обычно собранные в небрежный хвост, рассыпались по плечам, спутанные, словно он постоянно запускал в них пальцы. Он смотрел в окно невидящим взглядом, и в этом взгляде было столько тоски, что у Мёна на мгновение перехватило дыхание.       Он не обернулся, даже когда император подошёл вплотную и мягко, едва касаясь, убрал упавшую на лицо прядь ему за ухо.       — Может, зря я сделал тебя советником? — тихо произнёс Мён.       Кан дёрнулся, резко обернувшись. В его серых, всё ещё непривычно ярких глазах мелькнул испуг.       — Почему? — спросил он, и голос его был хриплым от долгого молчания.       Император едва заметно улыбнулся.       — Совсем перестал обращать на императора внимание. Я уж думал, не зайти ли мне в военный совет, может, там на меня хоть кто-то посмотрит.       Кан шумно выдохнул и закатил глаза, отворачиваясь обратно к окну.       — Зачем так пугать? Я уж думал, ты меня разжаловать собрался.       Он снова уставился на струи дождя, стекающие по стеклу. Молчание затягивалось, но Мён не торопил. Он стоял рядом, и Кан чувствовал тепло его тела, такое успокаивающее в этот промозглый, холодный день.       — О чём задумался? — спросил император.       Кан ответил не сразу. Стук дождя, казалось, заглушал не только звуки, но и мысли.       — В это время года... шестнадцать лет назад... умерла моя мать, — произнёс он так тихо, что Мёну пришлось слегка наклониться, чтобы расслышать. — А через месяц и отец. Тоже от чумы. Я уже, кажется, говорил тебе?       Он виновато повернулся к императору и замер. В глазах Мёна он увидел боль. Глубокую, понимающую боль, которую может испытывать только тот, кто сам потерял всё.       — Я могу послушать ещё раз, — тихо сказал Мён, и его ладонь мягко легла на плечо Кана, согревая.       Кан прижался лбом к его груди. Запах дождя, просочившийся в комнату сквозь щели в окне, смешался с тёплым, родным ароматом.       — Я несколько месяцев жил с ними в одном доме, — его голос звучал глухо, приглушённый тканью императорского халата. — Я был мелкий, думал, они просто спят. Не понимал, почему они не просыпаются, когда я их зову. Пока... пока они не начали разлагаться.       Мён молчал. Его рука скользнула вверх, и тёплые пальцы начали медленно, успокаивающе поглаживать Кана по голове, распутывая спутанные пряди.       — А потом меня нашёл Бык. Главарь банды, — Кан вдруг усмехнулся, но в этой усмешке не было веселья. — Научил всему. Как держать нож, как бить, чтобы наверняка, как воровать и не попадаться. А потом я сам стал главарём. Так и жил, пока не...       Он осёкся.       — Пока не попал ко мне, — закончил за него Мён. — Ты говорил, что родители научили тебя грамоте. Но если они умерли, когда тебе было пять... кто же научил тебя писать и читать?       Рука императора, гладившая его по волосам, замерла. Кан почувствовал, как напряглось его тело. Сердце в груди забилось где-то у самого горла, и мерзкие черви, почуяв его страх, начали лениво просыпаться. Он глубоко вдохнул, набираясь смелости, и буркнул, не отрывая лица от его одежды:       — Ты.       Наступила тишина. Даже дождь за окном, казалось, на секунду стих, чтобы услышать эти слова. Кан наконец оторвался от императора и заставил себя посмотреть ему в глаза. В них не было ни гнева, ни недоверия. Только ожидание.       — Я уже жил эту жизнь однажды, — начал он, и слова полились сами, торопливо, сбивчиво, словно он боялся, что Мён перебьёт, не даст договорить. — В прошлой жизни ты купил меня на аукционе. И мы... поженились. У нас родилась дочь. Мы назвали её Нам в честь твоей матери.       Император вздрогнул так, словно ему вонзили нож в спину. Никто, ни одна живая душа в этом мире, не знал имени его матери.       — Но я совершил много ошибок, — продолжал Кан, сжимая кулаки на коленях. — Я был слишком наглым, слишком глупым. Я дерзил тебе, пытался тебя убить. А ты... был слишком жесток со мной. Но я любил тебя и её. Любил так сильно, что прощал всё...       Он перевёл дыхание и договорил самое страшное:       — И из-за этой слепой любви я не смог её остановить, когда она начала убивать. Сначала слуг, потом солдат. А потом... она уничтожила весь мир. Потому что ей это нравилось. И тебе... тебе в той жизни это тоже нравилось...       Он замолчал, чувствуя, как внутри всё дрожит. Черви бесновались, пытаясь вырваться наружу, но он давил их, сжимая челюсти до скрежета.       Император молчал. Кан видел, как в нём борются противоречия: шок, неверие, боль. Он видел, как золотая нить между ними натянулась до предела, готовая вот-вот лопнуть.       Меньше всего на свете ему хотелось сейчас смотреть на Мёна своими новыми, проклятыми глазами.       — Ты научил меня фехтовать, — прошептал он, чтобы заполнить эту убийственную тишину. — И стрелять из лука. И подписывать документы твоей подписью, чтобы ты мог отдохнуть. В той жизни ты думал, что моя сила растёт только от жестокости. Что чем больнее мне, тем я сильнее.       — Я не мог быть таким, — наконец выдавил из себя Мён. Его голос был чужим, хриплым.        — Мог, — тихо перебил его Кан. — Но я сам был виноват. Я сам давал тебе повод. Когда Нам завоевала весь континент, я сбросился с обрыва и очнулся в этой жизни, где у меня появился шанс всё исправить. Исправить тебя, себя. Не дать родиться тому чудовищу, которым стала наша дочь.       Он замолчал, опустошённый. В кабинете повисла такая тишина, что было слышно, как капли дождя разбиваются о каменный подоконник за окном.       Император медленно, словно преодолевая сопротивление, опустился на стул рядом со столом. Его лицо было бледным, а взгляд потерянным.       Он смотрел в одну точку перед собой, переваривая услышанное. Кан не торопил. Он сказал всё. Теперь решение было за Мёном.       — Значит, — медленно произнёс император, и его голос звучал глухо, словно шёл из-под земли, — ты вернулся чтобы убить меня?        — Убить чудовище, которым ты стал, — поправил его Кан. — Но я не смог. Потому что я любил тебя. И сейчас люблю. И я решил, что проще... правильнее... не дать тебе им стать...       Мён медленно поднял на него глаза. В их чёрной глубине плескалась такая буря эмоций, что Кана замутило.       — Я не знаю, что чувствовать, — честно признался император. — Я не знаю, как жить с этим знанием. Что у нас была... семья.       Кан робко, неуверенно протянул руку и накрыл его холодную ладонь своей – той самой, что крушила сталь.       — Мы оба можем построить её заново. Если ты, конечно, всё ещё хочешь иметь дело с покойником из будущего…       Мён долго смотрел на его руку поверх своей. А потом медленно перевернул свою ладонь и переплёл их пальцы.       — Я обещал тебе, что буду ждать, пока ты не сможешь рассказать, — произнёс он. — Ты рассказал. Я никуда не уйду. Мне просто... нужно время. Чтобы понять, что во мне было настоящим, а что ты... вырастил заново.       Кан слабо улыбнулся, чувствуя, как чудовищная, давящая тяжесть, что он носил в себе с самого дня своего возвращения, наконец начинает отступать, растворяясь в шуме холодного, бесконечного дождя за окном.