Стратегия реки/강의 전략

      Кан стоял посреди покоев, раскинув руки, и смотрел в стену.       Слуги суетились вокруг: один затягивал ремни нагрудника, второй возился с наплечниками, третий проверял сочленения наручей. Тяжёлая сталь холодила тело даже сквозь поддоспешник. Пальцы привычно сжались в кулак, и металл левой руки едва слышно заскрипел.       Кан смотрел в каменную кладку, но видел не её.       «Я должен жениться».       Воспоминание нахлынуло так ярко, что перехватило дыхание. Он снова оказался в той ванной, в облаках пара, пропахшего травами. Горячая вода стекала по разгорячённой коже, а он, застыв, смотрел в чёрные, бездонные глаза Мёна, пытаясь найти в них хоть тень насмешки.       Но вместо этого он увидел золото. Чистое, густое, пульсирующее в такт их общему сердцебиению. Нити тянулись от груди императора к его собственной.       «Я хочу жениться на тебе, Кан. Ты не просто советник. Я не хочу, чтобы кто-то мог назвать тебя «каким-то омегой из гарема». Ты тот, кто спас меня, моя правая рука. И ты должен иметь право говорить от своего имени. От имени императорской семьи».       Слуга закончил застёгивать последнюю пряжку и поклонился. Кан моргнул, возвращаясь в реальность. Он до сих пор не мог поверить.       Перед самым отъездом он зашёл в покои, которые уже не казались жилыми. Юнсо стоял над раскрытым сундуком, и его тонкие пальцы в последний раз перебирали стопку одежды.       — Платья свои хоть не взял? — хмыкнул Кан, окидывая взглядом гору тюков. Вещей у Юнсо за эти годы скопилось непозволительно много даже для бывшего фаворита.       Юнсо фыркнул, даже не обернувшись.       — Тебе-то какая разница?       Кан ничего не ответил. Он смотрел на его напряжённую спину и видел, как вокруг неё дрожит серая пелена страха, сквозь которую пробиваются редкие, колючие искры злости. Это было хорошо. Злость – не страх. Со злостью можно работать.       Стражники унесли вещи. Юнсо, кутаясь в меховую шубу, сел в карету. Кан и Мён заняли вторую, императорскую. Внутри пахло нагретым деревом и сандалом.       — Ты уверен, что поступаешь правильно? — спросил Мён, когда лошади тронулись.       За окном падал тяжёлый снег, совсем не похожий на осеннюю крупу. Кан смотрел, как белые хлопья бьются о стекло, и в его голосе не было ни тени сомнения.       — Да. Он принесёт нам победу.       Рука императора легла на его колено.       — Раз ты так уверен, пусть так и будет. Ты подумал над моим предложением?       Кан дёрнулся. Только он позволил себе забыться, утонуть в заботах о войне, о Юнсо, о чём угодно, как Мён снова вытащил это на свет.       Он потёр виски. В груди зашевелились черви, почуяв его смятение.       Кану было страшно. Он почти ничего не боялся. Со своей силой он в одиночку мог сокрушить армию, но сейчас страх словно сковывал его по рукам и ногам…        — Ты боишься, что она вырастет такой же, — тихо произнес Мён. Это был не вопрос.        Кан кивнул, не поднимая глаз. Рука на колене сжалась крепче.       — Мы другие, Кан. Ты и я. Не те, кем мы были в прошлой жизни. Ты сам это говорил. Мы воспитаем её по-другому.       Кан медленно поднял голову и встретился взглядом с императором. Вокруг Мёна, перебивая холодный свет зимнего дня, сияло уже привычное золото.       Он положил свою ладонь поверх его руки.       — Хорошо.

***

      Север встретил их лютым холодом. Ветер завывал, швыряя в лицо колючую крошку, которая жалила кожу, словно рой разъярённых ос. Даже меховая оторочка капюшона не спасала.       Юнсо, выходя из кареты, споткнулся на обледенелой ступени и едва не упал, но его подхватили стражники. Он кутался в шубу, и его лицо выражало крайнюю степень страдания и недовольства.        Дворец северного императора, вырубленный прямо в толще горного хребта, нависал над ними чёрной, неприступной громадой. Узкие, похожие на бойницы, окна были залиты багровым светом факелов.       В главном зале, где потолок терялся во мраке, их встретил Северный Император.       Он оказался не таким, каким представлял его Кан. Он не был старым или огромным, смахивающим на медведя. Он был высокий, чуть выше Мёна, но не такой массивный. Жилистый, как хищник, привыкший выживать в горах. Его чёрные, тронутые сединой на висках волосы были коротко стриженными. Глаза – светло-серые, почти бесцветные, как лёд на вершинах. Они смотрели холодно, оценивающе, словно прикидывали, сколько золота можно выручить за каждого вошедшего.       Шрам, рассекающий левую бровь и уходящий куда-то за ухо, говорил о боевом прошлом.       Мён объявил сопровождающих. Старший советник Кан и омега Юнсо.       Юнсо напрягся. Кан почувствовал его обиду.       «Просто омега». Даже не бывший фаворит. Просто «омега Юнсо».        Но Юнсо сдержался и лишь едва заметно нахмурился, плотнее кутаясь в шубу. Холод пробирал до костей, отчего зубы начинали стучать.        Ледяные глаза северного императора скользнули по Кану, задержавшись на мгновение дольше нужного на броши Первого Советника, и остановились на Юнсо.       В груди Кана зашевелились черви. Он смотрел на правителя Севера своим новым зрением и видел то, чего не видел никто. Холод, тьму и искру. Крошечную, едва тлеющую искру любопытства, вспыхнувшую при виде закутанной в меха фигурки с колючим взглядом и шрамом на щеке.        Юнсо, сжимая кулаки под шубой, боялся.        Но в его голове, в этот самый момент, билась одна-единственная мысль: «Как бы поступил Кан?»       И Юнсо, преодолевая дрожь в коленях, заставил себя выпрямиться. Он не опустил глаза. Посмотрел на северного императора прямо, нагло. Бесцветные глаза правителя Севера чуть заметно сузились. Юнсо не понял, к добру ли это.        Ветер за окнами выл всё громче.       Ужин проходил в длинном, узком зале, где даже пламя свечей не могло разогнать промозглый холод. Северный император Хаук сидел во главе стола, наблюдая за гостями с видом хищника, присматривающегося к добыче.       Кан чувствовал его взгляд. Скользкий, холодный, он то и дело возвращался к броши на его груди, потом перебегал на Мёна, задерживался на их жестах. Как император невольно коснулся его локтя, подавая бокал, как Кан, не глядя, принял его.       Искра любопытства в груди Хаука разгоралась.       Юнсо сидел на другом конце стола, тихий, сжавшийся. Его пальцы дрожали, и он нервно бросил её на стол, не в силах ровно держать.        — Здесь всегда так холодно!? — истерично взвизгнул Юнсо, но голос его дрожал – то ли от холода, то ли от страха.        Повисла тишина. Мён замер, смотря на взбунтовавшегося юношу, а Кан мысленно выругался.        Хаук даже глазом не повел. Лишь на секунду оторвался от еды, чтоб коротко ответить:        — Да.        Он кивнул слуге, и тот наполнил кубок Юнсо горячим, пряным вином. Юнсо принял его дрожащими пальцами, и припал к кубку синеющими губами.       В зале и правда было холодно, однако северный император словно не замечал этого и с насмешкой наблюдал, как тощий парень трясется, стуча зубами.        После ужина, когда гостей проводили в отведённые им покои, Кан стоял у окна и смотрел на снег. Его подхватывали сильные потоки ветра и закручивали в спирали.         — Он клюнул? — сказал Мён, подходя сзади.       — Да чёрт его знает. По нему ничего не понятно. Ему только интересно, зачем мы продали Юнсо, ничего более.        Кан выругался и прижался спиной с горячей груди императора, стоящего вплотную к нему.        — Он не справится, — тихо сказал Мён.       — У него нет выбора.       Кан повернулся к нему. В полумраке покоев золото вокруг Мёна светило особенно ярко.       — Ты веришь в него?       — Я верю в его страх, — ответил Кан. — Страх передо мной сильнее страха перед северным императором.        — Ты так уверен в этом?        Кан усмехнулся.        — Хаук его просто казнит, а я поиздеваюсь хорошенько напоследок.        Мён улыбнулся и взял его за руку. Их пальцы – холодные Кана и горячие императора – переплелись.       Кану казалось, будто Мёну даже мороз не почём. Даже если он разденется догола и пойдет нырять в прорубь, то выйдет в приподнятом настроении и тут же предложит погрызть сосулек.        Кан усмехнулся своим глупым мыслям.