Глава 31: 협상/ Переговоры
26 апреля 2026 г., 19:34
Утро встретило Северный дворец мёртвой тишиной. Снегопад стих, и небо наконец очистилось, открыв бледное солнце.
Кан вошёл в зал переговоров вслед за Мёном. Он не спал всю ночь. После разговора с Юнсо черви внутри него так и не утихли. Они противно тыкались в горло, и Кану приходилось сглатывать каждые несколько минут, чтобы не закашляться кровью.
Он занял своё место по правую руку от императора.
Хаук уже сидел напротив. Без короны и в тёмном камзоле он выглядел скорее как военачальник на совете, чем как император на приёме. Его бесцветные глаза скользнули по Кану, задержались на венах, пульсирующих на левой стороне лица, и ушли к Мёну. Юнсо стоял за его спиной, бледный, с припухшими веками, и старательно отводил взгляд от Кана.
— Можем начинать, — произнёс Хаук, и Мён заговорил.
Он говорил о новых условиях мирного договора, о торговых путях через восточные земли, о совместных патрулях на границе, о снижении пошлин для северных купцов. Его голос был ровным, спокойным, почти ленивым, и Кан с каждой минутой всё сильнее сжимал подлокотник и нервно дергал ногой под столом.
Ни слова о Пределе.
Он ждал, когда Мён наконец перейдёт к главному. Но император, казалось, забыл о цели их приезда. Или делал вид, что забыл. Хаук изредка кивал, вставлял короткие реплики, торговался о процентах, но ни разу не посмотрел на Кана, словно того вообще не было в зале.
Кан чувствовал, как внутри закипает ярость. Черви в горле зашевелились активнее. Он сглотнул, и во рту появился металлический привкус. Тонкая струйка крови стекла по губе, но он быстро её вытер.
Он многозначительно посмотрел на Мёна. Тот встретил его взгляд и едва заметно качнул головой. «Не сейчас». Кан сжал подлокотник так, что дерево жалобно скрипнуло, но смолчал.
— ...и последнее, — произнёс Хаук, откладывая пергамент. — Я хочу предложить обмен пленными. У вас остались восточные генералы, у меня – ваши разведчики. Предлагаю равноценный обмен.
— Справедливо, — кивнул Мён. — Я распоряжусь.
Хаук откинулся на спинку кресла.
— Что ж, если у вас больше нет вопросов...
Кан открыл рот.
— Есть.
Мён повернулся к нему. В его чёрных глазах мелькнуло предупреждение, но Кан уже не смотрел на него. Он смотрел на Хаука.
— Пылающий Предел, — сказал он. — Мы хотим обсудить его возвращение.
В зале повисла тишина. Северные советники замерли. Юнсо, стоявший за спиной Хаука, побледнел ещё сильнее. Хаук медленно перевёл взгляд с Кана на Мёна.
— Твой советник говорит от твоего имени? — спросил он.
Мён выдержал паузу. На его скулах заходили желваки.
— Мой советник не выспался, — произнёс он ледяным тоном, прожигая взглядом Кана. — Мы обсудим это позже.
— Нет! — Кан вскочил из-за стола. — Мы обсудим это сейчас.
— Кан, — голос императора зазвенел сталью. — Сядь.
Кан наконец встретился с ним взглядом. В глазах Мёна появилось что-то жёсткое, острое, как осколки стекла. Кан сглотнул, чувствуя, как собственная злость борется с желанием подчиниться.
— Я сказал, сядь, — повторил Мён.
Кан неохотно опустился на место. Но его пальцы, сжимавшие подлокотник, побелели, а черви в горле бесновались так, что пришлось прикусить щёку изнутри, чтобы не закашляться кровью, которая уже наполнила его рот.
Хаук перевёл взгляд с одного на другого, и в его бесцветных глазах промелькнуло что-то непонятное, словно он только что увидел то, чего не замечал раньше.
— На сегодня, полагаю, достаточно, — произнёс он. — Продолжим завтра.
***
Кан не спал до полуночи. Мён ушёл в их покои, не сказав ни слова, и Кан знал: император в ярости. Но он не мог ждать до утра. То, что он хотел сказать, он должен был сказать не при свидетелях. Он пришёл к Хауку без предупреждения. Юнсо, сидевший на подоконнике, вскочил, едва увидев его на пороге. — Оставь нас, — сказал он. Юнсо бросил на Кана быстрый, испуганный взгляд и выскользнул за дверь. Кан остался стоять посреди комнаты, чувствуя, как жар камина обжигает левую сторону лица – ту самую, где пульсировали чёрные вены. — Ты пришёл говорить о Пределе, — произнёс Хаук, когда они остались одни. — Без своего императора. — Да. — Почему? Кан подошёл ближе, но не сел. Остался стоять, глядя на Хаука сверху вниз. — Потому что мой император приказал мне забыть о Пределе. А я не могу. Хаук откинулся в кресле, вытянув ноги к камину. Пламя играло на его лице, делая шрамы ещё заметнее. — Почему? — повторил он. — Потому что это несправедливо! — Кан сжал кулаки. — Вы знаете, почему я так выгляжу? Кан с брезгливостью указал на вены на левой стороне лица. Хаук кивнул: — Плата за зрение. Мне докладывали. — Правильно, — произнес Кан с горечью. — А не хотите узнать, почему мне понадобилось это зрение? Почему мы вообще отдали Предел? — Я слушаю. И Кан рассказал. Всё, без прикрас, без дипломатических уловок – так, как никогда не стал бы говорить Мён. О том, как Юнсо, бывший фаворит, пытался отравить его, как лишил зрения. Как император, в отчаянии, согласился на сделку с Севером – сделку, которую вы бы никогда не заключили, если бы не шантаж. — Вы давили на больное, — произнёс Кан. — Вы видели, что император в отчаянии, и предложили цену, которую он не мог не заплатить. Это была честная сделка? Разве это честно? Хаук смотрел на огонь. Его лицо оставалось непроницаемым. — А теперь, — продолжил Кан, — тот самый Юнсо, из-за которого всё это случилось, живёт в вашем дворце. В тепле, в мехах. Сытый и довольный. Слуги ему прислуживают, император Севера даёт ему шанс за шансом. А тысячи людей потеряли свои дома. Потеряли всё, что имели. И это справедливо? — Ты требуешь, чтобы я наказал Юнсо? — спокойно спросил Хаук. — Я не знаю! — Кан почти кричал. — Я не знаю, чего я требую! Но то, что происходит сейчас – это неправильно! Хаук медленно поднялся. Он оказался выше Кана. На голову, не больше, но его присутствие ощущалось как давление горного хребта. — Сядь, — произнёс он. Кан не двинулся. — Сядь, — повторил Хаук. — Ты гость в моём доме. Я не причиню тебе вреда, но и не позволю кричать на себя. Кан все же опустился в кресло, нервно скрестив руки на груди. Хаук остался стоять у камина. — Теперь слушай ты, — сказал он. — Я понимаю твою злость. Ты потерял зрение и почти потерял жизнь. Твой император потерял землю, которую завоёвывал с кровью. И я действительно воспользовался ситуацией. Это был политический ход, и я не собираюсь извиняться за него – на войне и в политике нет места жалости. Кан сжал зубы. — Но я не крал вашу землю. Я купил её. Ценой жизни моего лучшего лекаря. И я не поработил людей Предела. Те, кто захотел уехать, уехали. Те, кто остался, живут свободно. Ты можешь сам убедиться в этом. — И как мне убедиться? — горько усмехнулся Кан. — Поехать в Предел и спросить у каждого встречного, счастлив ли он? — Да, — просто ответил Хаук. Кан замер. — Вы серьезно? — Да. Ты, я, твой император, если он захочет. Мы поедем в Предел. Ты увидишь кузницы, которые я перестроил, рынки, на которых торгуют бывшие подданные Мёна. Увидишь их лица, их глаза, их дома. И если после этого ты скажешь, что я должен вернуть Предел, — он сделал паузу, смотря на Кана непроницаемым взглядом, — я подумаю над этим. Кан смотрел на него во все глаза. Он ожидал чего угодно, но точно не этого. — Вы предлагаете мне поехать в Предел? — переспросил он. — Да. Я не боюсь того, что ты там увидишь. Кан долго молчал. Потом его плечи, напряжённые до этого момента, слегка опустились. Он выдохнул, и вместе с выдохом из тела ушла часть ярости. — Хорошо, — произнёс он. — Тогда до завтра, — Хаук кивнул. — А теперь иди. Твой император, наверное, уже ищет тебя. Кан встал и направился к двери. У самого порога остановился. — Спасибо, что выслушали. Хаук усмехнулся: — А у меня был выбор? Таких наглых, как ты, я ещё не встречал.***
Кан вернулся в их покои глубокой ночью. В камине догорали угли, и комната была погружена в полумрак. Мён сидел в кресле у окна, и Кан, войдя, увидел его силуэт на фоне заснеженных гор, подсвеченных луной. Он не спал. — Где ты был? — голос императора был тихим. Слишком тихим. Кан знал этот тон. Он предвещал бурю. Кан молчал. Скрывать что-то не было смысла – завтра Хаук скажет, что они отправляются в Предел, и тогда правда вскроется. Поэтому лучше сказать сейчас. Кан сглотнул. — У Хаука… Мён не пошевелился. — Ты пошёл к другому императору обсуждать дела. Без своего императора. — Это было необходимо. — Необходимо? — Мён наконец встал. Его лицо оставалось в тени, но Кан видел своим проклятым зрением, как вокруг него закручиваются нити. Не тёплые, как обычно, а острые, опасные, как лезвия. — Ты мой советник, Кан. Моя правая рука. Человек, которому я доверяю больше, чем кому-либо. А ты ведёшь переговоры за моей спиной. Как шпион или, ещё хуже, предатель. — Нет, — Кан сжал кулаки. — Я просто хотел... — Ты хотел сделать по-своему! — Мён шагнул к нему, и его голос сорвался на крик. — Ты хотел обойти мой приказ! Ты решил, что знаешь лучше, чем твой император! — А разве это не так!? — Кан тоже повысил голос. — Ты запретил мне говорить о Пределе, приказал мне молчать! Но я не могу молчать, когда... — Ты забываешь своё место! — перебил его Мён. — Ты не правитель, Кан! Ты советник! Ты – никто! Слова ударили, как пощёчина, и Кан замер. Его глаза расширились. Он открыл рот, чтобы ответить, но не смог выдавить ни звука. «Никто». Он столько раз называл так себя сам, но услышать это от Мёна... это было по-другому. Мён, казалось, сам осознал, что сказал. Его лицо дрогнуло. Золото вокруг него померкло, стало тусклым, почти серым. — Кан... — начал он, но Кан поднял руку, останавливая его. — Не надо, — произнёс он. — Ты прав. Я никто. Просто советник. Бывший омега из гарема. Человек, которого ты когда-то назвал оружием. Он развернулся и пошёл к двери. — Кан! — Я не ухожу, — ответил он, не оборачиваясь. — Мне просто нужно побыть одному. Дверь закрылась за ним с тихим стуком. В коридоре было темно и холодно. Кан прижался спиной к каменной стене и медленно сполз на пол. Черви внутри зашевелились. Он закашлялся, и на ладони остались капли крови. «Никто». Он закрыл глаза. Где-то в глубине дворца, в покоях, которые он только что покинул, император стоял у окна и смотрел на луну. И его золото, видимое только Кану, было тусклым, как пепел, как боль, которую он сам себе причинил.***
В Предел выехали на рассвете. Хаук ехал верхом впереди, и его вороной тяжеловоз, казалось, не замечал ни снега, ни ветра. За ним следовали сани с тремя пассажирами: Каном, Мёном и Юнсо. Четвёртого пассажира никто не ждал, но Хаук не стал прогонять его от саней. Кан сидел слева, прижавшись плечом к деревянному борту, и смотрел на проплывающие мимо заснеженные горы. Мён сидел справа, так же прижавшись к своему борту. Между ними оставалось расстояние, не больше вытянутой руки, но Кан чувствовал его как пропасть. Они не сказали друг другу ни слова с того самого разговора. Хаук, обернувшись, чтобы проверить, не отстал ли обоз, заметил это. Мён смотрел в одну сторону, Кан в другую. Юнсо, сидевший между ними, старался занимать как можно меньше места. Северный император ничего не сказал, только едва заметно усмехнулся в воротник и отвернулся. Дорога заняла несколько часов. Солнце уже поднялось высоко, когда за очередным перевалом открылась долина. Широкая, окружённая горами, укрытая снежным покрывалом. Из труб кузниц поднимался густой чёрный дым, и в морозном воздухе висел знакомый до боли запах раскалённого металла. Пылающий Предел. Бывшее сердце империи. Кан выбрался из саней первым, спрыгнув в снег, и замер, вглядываясь в открывшуюся картину. В прошлой жизни он бывал здесь десятки раз, с Мёном, с дочерью, один. Он помнил эти улицы грязными, мощёнными кое-как, с вечно хмурыми, уставшими людьми, которые кланялись императору в ноги и расходились, боясь поднять глаза. Теперь улицы были вымощены ровным камнем. Вдоль дороги стояли новые дома, добротные, с застеклёнными окнами, с чистыми крышами, крытыми черепицей. Из пекарен пахло свежим хлебом. Дети, смеясь, бросались снежками и не прятались при виде незнакомцев. Кан молчал, но Хаук, спешившись, заметил, как расширились его зрачки. — Добро пожаловать в моё королевство, — произнёс он без тени насмешки. Мён вышел следом. Он тоже осматривался, но его лицо оставалось непроницаемым. — Идём, — коротко бросил он. На центральной площади их встретил глава кузнечного цеха. Рослый, широкоплечий мужчина с обожжёнными руками и густой бородой, тронутой сединой. Увидев Мёна, он замешкался, но быстро взял себя в руки и уважительно поклонился, но без раболепия. Так, как кланяются равному, а не господину. — Ваше величество, — произнёс он, обращаясь к Мёну. Потом повернулся к Хауку и поклонился точно так же. — Ваше величество. Мён едва заметно кивнул. Хаук ответил коротким приветствием, и они заговорили. Кан не слушал. Его взгляд блуждал по площади, выхватывая детали: новые вывески над лавками, тёплую одежду на прохожих, смеющуюся женщину с корзиной яблок. В прошлой жизни здесь был рынок, где торговали в основном фруктами и овощами. Теперь здесь торговали мясом, тканями. Кан не заметил, как его ноги сами понесли его в сторону от площади. Мён и Хаук, увлечённые разговором, не обратили внимания. Юнсо, стоявший поодаль, проводил его взглядом, но не решился окликнуть. Кан брёл по улицам, узнавая и не узнавая их. Вот здесь когда-то была таверна, где он в прошлой жизни напился до беспамятства после очередной ссоры с Мёном. Теперь на её месте стояла кузница. Новая, с огромным горном, из которого вырывалось пламя. Вот здесь был тупик, где однажды пряталась маленькая Нам, когда Кан с дури ляпнул, что согласен играть с ней в прятки. Теперь здесь был сквер, крошечный, но уютный, с замёрзшим фонтаном и скамейками, укрытыми снегом. Всё изменилось, стало лучше. И Мён никогда бы так не сделал. Эта мысль резанула, как нож. Кан остановился и прижался лбом к холодной каменной стене. Он ненавидел эту мысль. Ненавидел, потому что она была правдой. — Господин Кан? Он обернулся. Перед ним стоял старик. Он был сгорбленный, седой, с морщинистым лицом и выцветшими глазами. Одежда была простая, но добротная, на плечах накинут тёплый шерстяной плащ. Кан напряг память и узнал его. Это был один из бывших подданных Мёна. — Вы помните меня? — спросил Кан. — Помню, господин, — старик склонил голову. — Вы тогда без этих вен были… И без зрения… Кан машинально коснулся своей щеки, где пульсировали чёрные нити. Старик заметил этот жест и мягко улыбнулся. — Я хотел попросить у вас прощения, — произнёс он. — За что? — За те слова, что я кричал тогда на совете. «Я умру на той же земле, где родился, а император пусть живёт с этим». Я был зол. Я думал, что нас предали. А оказалось... — он развёл руками, обводя улицу вокруг себя. — Оказалось, так даже лучше. Кан замер. — Лучше? — Да, господин, — старик говорил тихо, но твёрдо. — Не в обиду императору Мёну, но с Хауком нам легче. Он слышит нас. Не просто слушает, а слышит. Приходит на рынок, говорит с кузнецами, с пекарями, с простыми людьми. Если у кого-то беда, он не отмахивается, а сразу делает. Кан открыл рот, чтобы что-то сказать, но не успел. — Кан! Он обернулся на голос. Мён стоял в конце улицы, и ветер трепал его чёрные волосы. Кан снова повернулся к старику, но того уже не было. Остались только следы на снегу, уходящие в переулок. — Кан, — Мён подошёл ближе. — Хватит бродить одному. Кан смотрел на него. На его чёрные, бездонные глаза. На его губы, сжатые в тонкую линию. На его руки, которые столько раз причиняли ему боль и столько же раз спасали. И вдруг понял то, чего не хотел понимать. Мён – тиран. Он всегда был тираном. И если Кан хочет, чтобы люди были счастливы, он должен изменить не только себя, но и его. — Поехали домой, — произнёс он. Мён приподнял бровь. — Мы же ещё не... — Поехали домой, — повторил Кан. — Я всё увидел. Он развернулся и направился к карете. Мён остался стоять посреди улицы. Кан спиной чувствовал его взгляд, но не обернулся. У ворот Предела, где сани уже были готовы к обратному пути, Хаук ждал их. Юнсо стоял чуть поодаль, кутаясь в меховую накидку. — Ты увидел достаточно, — произнёс Хаук. — Да. — И что скажешь? Кан поднял на него глаза. — Вы были правы, — сказал он. — Я не могу забрать у них это. Хаук кивнул. В этом кивке не было ни торжества, ни злорадства, просто принятие. — Ты знаешь, — произнёс северный император, понизив голос, — если бы твой император был хоть немного похож на тебя, возможно, Предел никогда бы не стал моим. Кан не ответил. Он посмотрел на Юнсо. Тот стоял бледный, испуганный, но не сводил глаз с Кана. И Кан вдруг понял, что больше не хочет его смерти. Конечно, он никогда не простит его. Слишком много крови между ними. Но, наверное, каждый человек заслуживает прощения? — Не жалеете, что дали ему шанс? — спросил Кан у Хаука. Юнсо вздрогнул и поднял на Кана недоверчивый взгляд. Хаук усмехнулся. — Пока нет. Но он всё ещё не умеет разжигать камин. — Он вообще ничего не умеет, — усмехнулся Кан, но без злобы. Он повернулся к карете и забрался внутрь, не дожидаясь Мёна. Мён сидел напротив, но смотрел в другую сторону. Его лицо было непроницаемым, но Кан видел, как золотые нити вокруг него тускнели, как затухающие угли. А когда карета тронулась, Кан посмотрел в окно. Юнсо стоял у ворот и смотрел им вслед. Неуверенно поднял руку, словно боясь, что его жест останется без ответа. И он остался без ответа. Кан отвернулся от окна, сжав челюсти. Снег, падающий с неба, укрывал их следы. Кан смотрел на проплывающие мимо заснеженные вершины. Внутри него что-то изменилось. Он отпустил Предел, но теперь перед ним стояла задача сложнее. Из Мёна получился тиран, потому что в прошлой жизни Кан позволял ему быть таким. Он сам говорил: «Я был слишком наглым, ты был слишком жестоким». Но теперь он знал, что можно по-другому. Хаук показал ему это. Если Мён не умеет быть другим, тогда Кан научит его. И, может быть, когда-нибудь Мён сам захочет измениться. За окнами кареты поднималось холодное, призрачное солнце. А впереди, за горами, их ждал дом. И много работы.
