Глава 32: 서약/ Клятва
26 апреля 2026 г., 21:33
После возвращения домой Кан несколько дней подряд сидел в своём кабинете. Он не отказывался от еды, но после визита слуг постоянно закрывал дверь изнутри, не желая, чтобы император вошёл.
Но тот и не приходил.
И это злило больше всего. Мён даже не пытался мириться. И Кан не собирался извиняться первым. Виноват ведь был император.
Встретились два ужасных характера — люди с такими характерами должны сойтись хотя бы для того, чтобы дать друг другу в рожу.
На пятый день Кану надоело прятаться. Он вышел из кабинета и наконец отправился в свои покои, чтобы нормально поспать – не на кресле, скрючившись в позе эмбриона, а полноценно, на подушках. Он зевал на ходу и плёлся по коридору, совсем не замечая ничего вокруг.
А вокруг было как-то подозрительно тихо. Он вдруг остановился посреди коридора, прислушиваясь. Слуги не бегали, омег не было слышно, стражники не охраняли двери, хотя до ночи было ещё далеко. Он оглянулся. Коридор был абсолютно пустым.
— Что происходит?
Он направился на кухню, но по пути наконец встретил хоть одну живую душу – молодую слугу с подносом в руках. Кан хотел что-то спросить, но его взгляд упал на поднос. Там была не еда, а лекарства: склянки с зельями, мокрая тряпка, пузырьки с травами.
— Кто заболел? — спросил он, и служанка на секунду остановилась.
— Император. Вы не знали?
И убежала.
Кан замер. Мён? Что-то серьёзное? Обида обидой, но мало ли что с ним случилось?
Он неловко помялся у двери императорских покоев, не обнаружив стражников, и тихонько толкнул её. В покоях было темно настолько, что хоть глаз выколи. Императора здесь не было. В груди начала нарастать паника. Раз он болеет, почему не в покоях?
Он направился к лекарям. У лазарета толпились маги, спорили о чём-то, но Кан не вдавался в подробности их разговора, ему было плевать.
— Где император? — прервал он их.
Маги обернулись. Один из них вздохнул.
— В старом крыле. Гон начался через день после возвращения, мы говорили ему беречься, не пить эту гадость. А он наглотался подавителей сверх меры. Иммунитет после Севера ослаб, организм не справился...
Кан не дослушал. Он уже ушёл так же быстро, как и пришёл.
Старое крыло встретило его тишиной. В прошлой жизни император всегда уходил сюда, когда сильно злился, но не хотел никого убивать. Здесь он запирался и выплёскивал ярость в одиночестве.
Кан толкнул дверь, с опаской заглядывая внутрь, будто внутри его ждал не император, а стая голодных собак.
Мён лежал на кровати. Он то ли спал, то ли был без сознания – трудно было понять. Его лицо было бледным, а на лбу и висках блестела испарина. Волосы прилипли к лицу, разметались по подушке.
Кан тихо подошёл и опустился рядом с кроватью. Невесомо коснулся ладонью его лба. Он был горячий и липкий от пота.
Император медленно открыл глаза и, увидев Кана, снова закрыл.
— Я уж думал, ты не придёшь, — произнёс он. Голос был тихим, хриплым, слабым.
Кан нахмурился.
— Ты специально это сделал?
— Что?
— Наглотался подавителей. Чтобы я поволновался и пришёл мириться первым?
Мён приоткрыл глаза.
— Какого ты обо мне мнения? — он закашлялся. — Гон начался. А ты злишься на меня, не смотришь, не разговариваешь. Я не хотел... заниматься сексом против твоей воли. Вот и выпил. Просто переборщил.
Кан сжал челюсти.
— У тебя есть другие омеги, — тихо произнёс он, и ему самому стало обидно от этих слов.
— Вообще-то я почти женат, — ответил Мён.
Кан поднял на него глаза.
— Разве свадьба не отменяется?
Император округлил глаза и попытался сесть, но Кан не позволил, мягко, но настойчиво толкнул его обратно на подушку.
— Ты хочешь отменить её? — спросил Мён.
— Я просто спросил.
Мён устало уронил голову на подушку.
— Кан... я не хотел делать тебе больно. И эти слова... про то, что ты «никто»… ты до сих пор обижаешься?
Кан молча отвёл взгляд.
Мён нашёл его руку и положил поверх, слегка сжав. Его пальцы были горячими и дрожали.
— Прости. Ты не никто. Я просто... очень разозлился. Я не хотел задевать тебя.
Кан сглотнул комок в горле и, помедлив, кивнул.
— Хорошо… Я тоже был не прав. Я не должен был идти к Хауку без твоего ведома.
— Давай забудем об этом, — Мён сжал его руку крепче.
Кан смотрел на его бледное лицо, на испарину, на дрожащие пальцы, сжимавшие его ладонь. Злость всё ещё была где-то внутри, но она уже не жгла, а тлела, как угли, залитые водой. Он вздохнул и уткнулся лбом в край кровати.
— Я всё ещё злюсь на тебя.
— Я тоже, — ответил Мён, слабо улыбнувшись.
Император закрыл глаза. Его дыхание постепенно выравнивалось, жар медленно спадал. Кан сидел рядом и слушал, как за окнами шумит ветер. До свадьбы ещё было время. Но, кажется, они оба только что сделали шаг навстречу.
Спустя неделю.
Кан сидел за длинным столом в малой трапезной и мрачно жевал с таким видом, будто его кормили едой для скота. Перед ним, сменяя друг друга, появлялись блюда. Жареные перепела в медовой глазури, фаршированные осьминоги, какие-то пирожные в форме цветов, которые не то что есть, даже смотреть жалко было. Слуги суетились, подливали вино, что-то записывали в свитки. — А это что? — Кан ткнул палочками в очередное блюдо, напоминающее не то суп, не то желе. — Холодная закуска из плавников ската, господин советник, — поклонился повар. — Из чего..? — брови Кана взлетели вверх. — Из плавников... — Я услышал, — перебил его Кан. — Просто хотел убедиться, что мне не послышалось. Он попробовал, пережевал. Повар замер в ожидании приговора. — Нормально, — вынес вердикт Кан. — Но не то, чтобы вкусно. Принесите что-нибудь проще. Не хочу жрать на своей свадьбе рыбьи кости и птичьи попки. Повар поклонился и исчез на кухне. Следующее блюдо было идеальным.***
В полдень привезли целую процессию: четверо слуг с коробками, два швеца, один старый портной с таким видом, будто он одевал ещё прадеда Мёна, и молодой парнишка, который держал в руках что-то, завёрнутое в шёлк. — Это что? — спросил Кан, глядя на свёрток. — Свадебное платье, господин советник, — ответил портной, и его лицо осветила такая гордость, будто он лично выткал шёлк из собственной бороды. Кан подошёл ближе. Парнишка развернул шёлк, и комнату залило сияние. Платье было роскошным, расшитым серебряными нитями и мелким жемчугом, с длинным шлейфом, который, казалось, мог обернуть всю комнату. — Красиво, — сказал Кан. — А мне его зачем привезли? — Ну как же! По традиции… — Плевать мне на традицию, — фыркнул Кан, перебив портного. — Я дважды умирал. Я заслужил право надеть штаны на собственную свадьбу! Портной открыл рот, затем закрыл. Бросил умоляющий взгляд на слуг, но те дружно отвели глаза. Никто не хотел спорить с человеком, чьи вены пульсировали чернотой, а левая рука могла смять сталь, как бумагу. — Я могу предложить компромисс, — произнёс вдруг молодой швец и вытащил из коробки другое одеяние. Это был костюм. Строгий, тёмно-синий, почти чёрный, с серебряной вышивкой по вороту и рукавам. Кан подошёл ближе, потрогал ткань. Она была мягкой и лёгкой. — Это другое дело, — сказал он удовлетворительно. Портной сдался и убрал платье обратно в коробку с таким лицом, будто хоронил родственника.***
Чивон ворвался в покои Кана без стука. — Ты не представляешь, что они творят! — выпалил он, тяжело дыша. — Они хотят украсить зал золотыми лентами! Повсюду! Даже на стульях! Кан оторвался от бумаг и посмотрел на Чивона непонимающим взглядом. — И что? — Как что? — Чивон всплеснул рукой. — Это безвкусица! Ты видел, как это некрасиво? — Нет. Мне плевать. Не нравится – скажи им. — Они меня не послушают! Императору-то всё нравится! Кан усмехнулся в бумаги. — Тогда придется терпеть. — У твоего будущего мужа нет вкуса, — тихо буркнул Чивон, будто боясь, что император может его услышать. — Ты только сейчас это понял? Чивон усмехнулся.***
— Господин Кан, — слуга мялся на пороге, не решаясь войти. — Там цветочник прибыл. Хочет обсудить композиции для церемонии. Кан отложил перо и потёр виски. Цветочник. Композиции. Он никогда не думал, что подготовка к свадьбе будет хуже подготовки к войне. Цветочник оказался низеньким, круглым мужчиной с таким количеством образцов в руках, что он напоминал ходячую клумбу. — Господин советник! — воскликнул он, кланяясь так низко, что едва не рассыпал свои цветы. — Я подготовил три варианта! Первый: белые лилии, символ чистоты, в сочетании с алыми розами, символ страсти... — Нет, — перебил Кан. — Э-э… Второй: нежные пионы, символ процветания, и веточки цветущей сливы... — Слива? — вдруг произнёс Кан. Цветочник замер. — Да! В это время года она как раз цветёт. — Цветущая слива, — повторил Кан. — Да, давайте её. Цветочник поклонился и исчез, бормоча что-то про «неожиданный, но прекрасный выбор». Кан остался один, глядя на то место, где только что стояла ходячая клумба.***
Снег уже сошёл, уступив место первым, робким цветам, пробивающимся сквозь влажную землю. Воздух пах талой водой, мокрой корой и чем-то сладким, едва уловимым – может быть, первоцветами, а может, просто обещанием весны. Кан стоял у окна в своих покоях. В тех самых, где когда-то, слепой и сломленный, он отказывался от еды. Где Мён кормил его с ложечки, не позволяя умереть. Где он впервые поцеловал его, увидев своими новыми глазами. Теперь здесь было солнечно. Слуги убрали тяжёлые зимние портьеры, и свет заливал комнату, играя на полированной броши дракона. Кан смотрел на своё отражение в зеркале и пытался привыкнуть. Синий костюм, тот самый, что он выбрал, отказавшись от платья, сидел безупречно. Тёмная ткань, расшитая серебром по вороту и манжетам, подчёркивала плечи. На груди, прямо над сердцем, уже красовалась брошь дракона – знак Первого Советника. Рядом с ней скоро появится другая. Он не нервничал. Он прошёл через смерть, слепоту и войну. Свадьба по сравнению с этим казалась чем-то... лёгким. Но где-то глубоко внутри, под слоями спокойствия, трепетало что-то тёплое и нетерпеливое, как первая весенняя бабочка. Дверь открылась без стука – Мён никогда не стучался. Он вошёл в церемониальных одеждах: чёрный шёлк, расшитый серебром по вороту и рукавам, пояс с императорской печатью, волосы убраны назад и стянуты в тугой хвост. Высокий, прямой, с хищным профилем и бездонными глазами он был похож не на жениха, а на полководца перед битвой. Но Кан заметил, как дрогнули его пальцы, когда он поправил манжет. — Ты рано, — сказал он, оборачиваясь. — Я не мог ждать, — ответил Мён и протянул ему руку. Главный зал был украшен белыми цветами и золотыми лентами. Кан хотел скромную церемонию – только свои, самые близкие, но Мён настоял на большем. И теперь, стоя у входа в зал и глядя на собравшихся гостей, Кан был вынужден признать: зал был полон. Советники в парадных одеждах. Генералы при орденах. Маги в мантиях. Даже старый повар, который когда-то кормил Кана после карцера, сидел в дальнем углу, вытирая глаза краем фартука. Чивон стоял в первом ряду. Он держался прямо, опираясь на свой неизменный костыль, но когда Кан встретился с ним взглядом, его губы задрожали, а глаза наполнились слезами. Кан едва заметно покачал головой: «Не вздумай плакать». Чивон всхлипнул ещё громче. Старый маг, тот самый, что когда-то чуть не испортил ложь императора о прошедших сутках, сиял так, будто сам женился. Он должен был проводить церемонию, и Кан уже морально готовился к тому, что тот обязательно что-нибудь перепутает. — Ты готов? — тихо спросил Мён, наклоняясь к его уху. — Нет, — честно ответил Кан и улыбнулся. Он знал, что скажут при дворе. «Император женится на своём же советнике». «Бывший омега из гарема становится императрицей». «Неслыханно». «Позор». Он слышал эти шёпоты ещё до того, как они прозвучали, видел их в нитях, тянущихся от гостей. Серые. Завистливые. Но были и другие нити: золотые, тёплые, и их было больше. Музыканты заиграли, и Кан шагнул в зал. Шёпоты стихли. Он шёл медленно, глядя прямо перед собой, и его синий костюм переливался в свете сотен свечей. На груди, прямо над сердцем, сияла брошь дракона. А рядом с ней новая брошь, подаренная Мёном этим утром: императорская лилия из белого золота, символ дома, к которому он теперь принадлежал. Мён ждал его у алтаря. Не на троне, не на возвышении, а на одном уровне с ним. Их глаза встретились, и Кан увидел золото. Он видел его всегда, но сегодня оно было каким-то особенным. Он подошёл и встал напротив. Мён взял его за руку. Его пальцы были горячими и чуть влажными. Кан сжал их в ответ. — Ты волнуешься, — прошептал он. — Немного, — признался Мён. — Император волнуется? Где это видано? Мён улыбнулся. Старый маг откашлялся, разворачивая свиток. Кан внутренне приготовился к долгой, скучной церемонии, но Мён вдруг поднял руку, останавливая его. — Мы будем говорить сами, — произнёс он. Маг изумлённо заморгал, но спорить не посмел. В зале воцарилась тишина. Мён повернулся к Кану, и его чёрные глаза отразили пламя свечей. — Я, Мён, император Десяти Королевств, беру тебя, Кана, в мужья и соправители, — его голос дрогнул на последнем слове. — Я обещаю слушать тебя, даже когда ты говоришь то, что мне не нравится. Обещаю доверять тебе, даже когда твои тайны пугают меня. Обещаю быть рядом, даже когда ты рискуешь умереть. Особенно тогда. По залу пробежал смешок, смешанный с нервным покашливанием. Кан усмехнулся. — Я, Кан, Первый Советник, беру тебя, Мёна, в мужья, — произнёс он. — Я обещаю постараться не умирать. Обещаю рассказывать тебе свои тайны, даже когда это страшно. И обещаю... Он помедлил, подбирая слова, и тихо, чтоб слышал только Мён, произнес: — Обещаю остаться в этой жизни навсегда. Маг, забыв все официальные слова благословения, громко всхлипнул и объявил их мужьями раньше, чем требовал протокол. Никто не возражал. Мён притянул Кана к себе и поцеловал. Кан закрыл глаза и ответил на поцелуй. Зал взорвался аплодисментами. Чивон рыдал в голос, не скрываясь. Старый маг утирал слёзы рукавом мантии, размазывая чернила по щекам. Кан отстранился и посмотрел на Мёна. На своего мужа. — Вы забыли слова благословения, — тихо сказал он магу. — Я помню! — возмутился тот. — Просто у меня свиток намок! — Конечно, — Кан усмехнулся.***
Свечи в покоях уже догорали, отбрасывая на стены дрожащие золотые тени. Воздух пах благовониями и чем-то сладким, может быть, мёдом, подогретым вином или самим ожиданием. Кан стоял посреди комнаты, всё ещё в своём синем костюме, и чувствовал, как сердце колотится где-то в горле. Мён подошёл сзади. Кан не обернулся, но услышал его шаги, почувствовал тепло его тела за своей спиной. Император остановился вплотную, не касаясь, и Кан кожей ощутил его присутствие, как электрический разряд, пробежавший по позвоночнику. — Ты волнуешься, — произнёс Мён. — Немного. — Почему? Мы уже делали это. Кан усмехнулся. — Все равно немного волнительно. Он наконец обернулся и встретился с глазами Мёна. Чёрными, бездонными, в которых отражалось пламя свечей и что-то ещё, отчего у Кана перехватило дыхание. Мён коснулся его щеки. Пальцы императора были как обычно горячими, и Кан невольно прикрыл глаза, подаваясь навстречу. Он столько раз чувствовал это прикосновение в прошлой жизни, в этой, во сне и наяву, но сейчас, в свете свечей, с кольцом на пальце, оно ощущалось иначе. Как первый раз, как единственный. — Ты весь в золоте, — прошептал Кан. — Ты говорил, — Мён провёл большим пальцем по его скуле. — Что это значит? Кан открыл глаза. — Это значит, что я люблю тебя. Мён наклонился и поцеловал его. Медленно, тягуче, словно растягивая каждое мгновение. Его губы были мягкими и тёплыми, и Кан, закрыв глаза, позволил себе просто чувствовать. Он положил ладони на грудь Мёна, туда, где под тканью билось сердце, и ощутил его ритм. Такой же быстрый, как его собственный. Пальцы Мёна скользнули по его шее, спустились к воротнику. Он потянул завязки, медленно, одну за другой, не сводя с Кана глаз. Ткань соскользнула с плеч. Кан повёл плечами, и рубашка упала на пол. За ней последовали брюки. Он остался стоять перед императором обнажённым. Мён смотрел на него долгим, жадным взглядом. Он скользил по ключицам, по груди, по животу, по бёдрам, и в этом взгляде было столько восхищения, что Кану стало почти неловко. Мён стянул с себя халат, рубашку и остался в одних свободных штанах. Кан смотрел на него – на широкие плечи, на мускулистые предплечья, на дорожку тёмных волос, уходящую вниз, – и чувствовал, как внутри разливается жар. Он видел это тело раньше, прикасался к нему, но видеть и касаться сейчас, в статусе мужа, было иначе. Он шагнул вперёд и сам поцеловал Мёна. Увереннее, глубже. Его руки легли на плечи императора, скользнули вниз, на грудь, на живот. Пальцы наткнулись на завязки штанов и потянули их. — Не торопись, — прошептал Мён. — Я ждал этого две жизни, — ответил Кан. — Я больше не хочу ждать. Они опустились на мягкие простыни, пахнущие благовониями. Мён навис над Каном, опираясь на локти, и его волосы, обычно собранные в узел, рассыпались, упали на лицо Кана. Тот протянул руку и заправил прядь ему за ухо. Мён начал целовать его. Медленно, нежно, изучая каждый дюйм его тела. Шея, ключицы, грудь. Он задержался там, где билось сердце, и Кан выгнулся, чувствуя его горячее дыхание на своей коже. Рёбра, живот, ниже. Язык Мёна скользнул по внутренней стороне бедра, и Кан вздрогнул, вцепился пальцами в простыни. Он не сдерживал стонов, не прятал лица, не отводил глаз, смотрел на каждое движение Мёна помутневшим взглядом. Пальцы императора скользнули ниже, туда, где тело Кана уже было влажным и готовым. Он коснулся его осторожно, почти невесомо, и проследил за реакцией. Кан закусил губу, но не отвёл взгляда. — Не сдерживайся, — попросил Мён. Он добавил второй палец, третий, растягивая его медленно, тщательно, не прекращая целовать, облизывать, оставлять засосы на бедрах. Кан уже не контролировал себя. Его стоны стали громче, а движения рваными, он подавался навстречу, требуя большего. — Мён... — выдохнул он. — Что? — Я хочу тебя. Мён приподнялся и посмотрел на него. Его глаза были тёмными, расширенными, в них пылало золото и что-то ещё: любовь, страсть, обожание. Всё сразу. Он вошёл в него медленно, давая привыкнуть. Кан зажмурился. На этот раз не от боли, а от остроты ощущений. Он чувствовал его внутри – горячего, твёрдого, наполняющего до предела. Мён замер на мгновение, давая ему время, и Кан открыл глаза. — Двигайся, — прошептал он. Мён начал двигаться. Сначала медленно, размеренно, потом быстрее, глубже, подчиняясь ритму, который они создавали вместе. Их тела двигались как одно целое. Кан обхватил его ногами, прижимая к себе, и каждая точка соприкосновения горела огнём. Он ловил губами его губы, его стоны, его дыхание, всё, что Мён мог ему дать. — Ты... — выдохнул Мён, уткнувшись лицом в изгиб его шеи. — Ты сводишь меня с ума. — А ты меня, — ответил Кан, и сам удивился, насколько хриплым был его голос. Он толкнул Мёна одним движением, используя силу левой руки, и оказался сверху. Мён смотрел на него снизу вверх, и в его глазах плескалось такое неприкрытое желание, что Кану стало жарко. Он опустился на него, принимая полностью, и начал двигаться сам. Медленно, дразняще, наслаждаясь каждым мгновением. Мён вцепился пальцами в его бёдра, оставляя синяки. Кан чувствовал его внутри, и его собственное возбуждение росло с каждым движением. Он откинул голову назад, закрыв глаза. — Смотри на меня, — попросил Мён, и Кан послушался. Встретился с ним взглядом. И в этот момент мир сузился до двух людей, одних в целом мире, связанных друг с другом навсегда. Они кончили одновременно. Кан вскрикнул, выгибаясь, чувствуя, как внутри разливается ослепительное тепло. Мён сжал его бёдра до боли и излился глубоко, с хриплым, сдавленным стоном. Кан замер, тяжело дыша, чувствуя, как горячая влага наполняет его изнутри. Он упал на грудь Мёна обессиленный. Свечи догорели, и в комнате стало темно. Только луна за окном серебрила их сплетённые тела. Они лежали, ещё не остывшие, и Кан чувствовал, как внутри него, там, где только что был Мён, пульсирует остаточное тепло. Он лениво водил пальцами по груди императора, обводя контуры мышц, и думал, что никогда в жизни не чувствовал себя настолько хорошо. — О чём думаешь? — спросил Мён. Его голос был низким, с хрипотцой, и от этого звука по телу Кана снова побежали мурашки. — О том, что ты слишком быстро кончил, — соврал он. Глаза Мёна вспыхнули. Он приподнялся на локте и посмотрел на Кана с тем самым выражением, от которого у того всегда подкашивались колени. — Слишком быстро? — Ну, — Кан пожал плечами, едва сдерживая улыбку, — я думал, император Десяти Королевств обладает большей выдержкой. Он не успел договорить. Мён одним движением перевернул его на живот. Кан охнул от неожиданности, но не сопротивлялся, только прогнулся в пояснице, подставляясь. Ладони императора легли на его ягодицы, сжали, развели в стороны. Кан почувствовал его горячее дыхание на своей пояснице и застонал, уткнувшись лицом в подушку. — Ты нарываешься? — произнёс Мён ему на ухо. — Немного. На этот раз не было медленных, нежных движений. Всё было иначе, жёстче, быстрее, с той голодной, животной страстью, которую они оба так долго сдерживали. Мён не тратил время на прелюдии. Он вошёл сразу. Резко, глубоко, и Кан вскрикнул в подушку, сжимая простыни в кулаках. Ритм был рваным, быстрым, почти жестоким. Их тела сталкивались с влажными шлепками, и этот звук, пошлый и откровенный, разносился по спальне, смешиваясь с хриплыми стонами Кана и рваным дыханием Мёна. — Так лучше? — выдохнул Мён, не сбавляя темпа. — Да... не останавливайся... Император не останавливался. Он брал его снова и снова, пока Кан не сорвал голос и не выгнулся в последнем, ослепительном спазме, чувствуя, как Мён изливается в него с низким стоном. Они рухнули на постель, тяжело дыша. Простыни сбились, подушки попадали на пол, но ни у кого не было сил поправить их. — Вот так, — прошептал Кан, всё ещё дрожа. — Гораздо лучше. Мён только коротко рассмеялся и поцеловал его в плечо. Они проснулись среди ночи. Оба одновременно, словно что-то разбудило их. Может быть, луна, заглянувшая в окно, или просто желание убедиться, что другой всё ещё рядом. Кан повернулся и встретился взглядом с Мёном. Тот смотрел на него молча, нежно, и в его глазах, даже в темноте, Кан видел золото. Никто не произнёс ни слова. Мён протянул руку и коснулся его лица. Провёл пальцами по скуле, по шраму, по чёрным венам, которые уже не казались ему пугающими. Кан поцеловал его первым. Не страстно, а благодарно. За то, что он был рядом. За то, что они прошли через всё это и не сломались. Их близость в этот раз была медленной, почти медитативной. Мён вошёл в него, и они двигались вместе, в одном ритме, как волны, накатывающие на берег. Тихие стоны, прерывистое дыхание, сплетённые пальцы, и ничего лишнего. Только они, только любовь. Когда они кончили, Кан уткнулся лицом в плечо Мёна и закрыл глаза. Он не помнил, как уснул.***
Кан проснулся от того, что солнце светило прямо ему в лицо. Он зажмурился, пытаясь спрятаться, и уткнулся носом во что-то тёплое и твёрдое. Грудь Мёна. Император уже не спал. Он лежал, откинувшись на подушки, и смотрел на Кана с лёгкой улыбкой. — Доброе утро, — произнёс он. — Утро, — пробормотал Кан, не открывая глаз. — Который час? — Полдень. Кан резко сел. Простыня сползла, открывая его обнажённую грудь. Он огляделся и только сейчас до конца осознал масштаб разрушений: подушки валялись на полу, одеяло свисало с края кровати, пустой графин из-под вина валялся на ковре, а его собственный свадебный костюм, ещё вчера безупречный, теперь валялся где-то в углу. — Уже полдень? — переспросил он. — Почему нас никто не разбудил? — Я приказал не тревожить, — Мён потянулся, и Кан невольно засмотрелся на то, как перекатываются мышцы под его кожей. — Разве мы не заслужили выходной? Кан хмыкнул и снова лёг, на этот раз положив голову ему на грудь. — Всё болит, — пожаловался он без капли сожаления. — Я заметил. — И это твоя вина. — Полностью признаю, — Мён коснулся губами его виска. — И готов искупить. — Каким образом? Мён наклонился к его уху и прошептал что-то, от чего у Кана покраснели щёки. — Какой ты ненасытный, — фыркнул он. — Я император и привык получать желаемое. Кан закатил глаза, но улыбнулся. Где-то за дверью уже суетились слуги, готовые принести завтрак, но он не торопился вставать. Ему было слишком хорошо здесь – в тепле, в руках человека, которого он любил две жизни подряд. И который любил его в ответ.
