Осколки

Три месяца. Девяносто дней, которые Тэхён прожил заново. Жизнь начала течь в новом русле. Юнги родил два месяца назад. Тэхён помнил этот день в мельчайших деталях. Как Хосок позвонил ему в три утра, голос сорванный, панический: «Тэхён, воды отошли, мы едем в больницу, ты можешь приехать?» Как он, накинув первую попавшуюся куртку, мчался в такси, прижимая руки к своему уже округлившемуся животу и шепча: «Только не волнуйся, только не волнуйся, всё будет хорошо». Как Юнги кричал. Тэхён никогда не слышал, чтобы Юнги так кричал. Хосок держал его за руку, и его лицо было белее мела. — Больше никогда! — орал Юнги, сжимая пальцы альфы так, что те хрустели. — Никогда, слышишь?! Ты будешь рожать сам! — Хорошо, любимый, я сам, я всё сам, только дыши, пожалуйста, дыши! — бормотал Хосок, и в его глазах стояли слезы. Тэхён стоял в коридоре, держась за стену, и старался поддержать друга мысленно. А потом раздался крик и акушерка сказала: «Альфа. Здоровый мальчик». Юнги, обессиленный, мокрый от пота, с распухшими губами, протянул руки к маленькому красному комочку, который орал громче всех в палате. И когда малыша положили ему на грудь, Юнги вдруг улыбнулся такой улыбкой, которую Тэхён видел у него, кажется, впервые. Беззащитной, открытой, полной такого чистого счастья, что у Тэхёна перехватило дыхание. — Привет, — прошептал Юнги, глядя на сына. — Я твой папа. Хосок рухнул на колени у кровати, обнимая их обоих, и его плечи тряслись от беззвучных рыданий. Тэхён вышел из палаты, потому что чувствовал себя лишним в этой интимной сцене, и прислонился лбом к прохладной стене коридора. Его рука лежала на животе. — Мы с тобой тоже скоро увидимся. С того дня он стал почти членом семьи Юнги и Хосока. Он приходил каждый день, помогал с малышом, давал Юнги поспать, готовил еду, пока Хосок был на работе. Маленький Соль оказался крепким, требовательным альфой с первых дней. Он кричал, когда хотел есть, кричал, когда хотел спать, когда просто хотел, чтобы его держали. Но когда именно Тэхён брал его на руки, прижимал к себе, напевая тихую колыбельную, Соль затихал. Его маленькие кулачки разжимались, глазки закрывались, и он сопел в плечо Тэхёна. — Он тебя любит, — сказал однажды Юнги, наблюдая, как Тэхён укачивает сына. — Ты прирожденный отец, а у меня он всегда на руках капризничает. — Я учусь, — тихо ответил Тэхён, глядя на малыша. — Надеюсь, у меня получится. — Получится, — Юнги погладил его по руке. — Спасибо что помогаешь. Собственный живот Тэхёна к четырём месяцам стал заметным. Не большим, но уже округлым, упругим, явно выдающим его положение. Он надевал свободные свитера, которые скрывали форму, но иногда, оставшись один, стоял перед зеркалом, разглядывая себя нового. Того, кто носил под сердцем жизнь, созданную из любви, которая, возможно, умерла, но оставила после себя чудо. Он больше не звонил Чонгуку и не писал. Блокировка так и осталась блокировкой, и Тэхён научился не проверять её каждый час. Он научился жить с болью, которая из острой превратилась в тупую, ноющую, ставшую частью его, как шрам, который никогда не заживет до конца. Он думал о Чонгуке каждый день и каждую ночь. Но мысли из жгучих, разрывающих стали привычными. В тот день, когда всё изменилось, Тэхён вышел из дома, чтобы купить пелёнки для Соля и немного фруктов для себя. Врач сказал, что нужно больше гулять, больше двигаться, и Тэхён старался соблюдать режим. Он надел мягкий бежевый свитер, который натянулся на животе, джинсы и удобные кроссовки. Волосы отросли и теперь падали на глаза мягкими каштановыми волнами. Он выглядел… хорошо. Не так, как раньше, но лучше, чем три месяца назад. Осенний воздух был прозрачным и холодным, солнце светило ярко, но не грело. Листья шуршали под ногами, и Тэхён шёл медленно, наслаждаясь погодой. Он зашёл в детский магазин, выбрал пелёнки (Юнги просил именно эти, с рисунком лисичек), купил себе гранатовый сок и пару яблок. Выходя, он улыбнулся продавщице, которая заметила его живот и сказала: «Поздравляю, скоро станете папой». — Спасибо, — ответил Тэхён, и улыбка стала чуть шире, — Хорошего дня. Он шёл по улице, насвистывая тихую мелодию ту самую, которую напевал Солю, когда укачивал его. А потом он увидел Чимина. Чимин стоял у входа в кафе, в которое они когда-то ходили вчетвером — Тэхён, Чонгук, Чимин и его парень. Он был в длинном пальто, с растрепанными ветром волосами, и смотрел куда-то в сторону, не видя Тэхёна. Он выглядел плохо, стал худее, бледнее, с тенью под глазами, которая говорила о бессонных ночах. Тэхён замер на месте. Его сердце пропустило удар, потом забилось где-то в горле. Чимин. Брат Чонгука. Тот, кто не отвечал на звонки три месяца назад. Он хотел развернуться и уйти. Он был не готов. Но его ноги не слушались, и он просто стоял, глядя на Чимина, а ветер трепал его волосы и холодными пальцами касался щёк. Чимин повернул голову. Их взгляды встретились. Тэхён увидел, как лицо Чимина меняется. Сначала неверие, а потом шок. Глаза омеги опустились на живот Тэхёна, округлившийся, заметный даже под свободным свитером, и выражение его лица стало таким, что у Тэхёна похолодело внутри. Чимин побледнел ещё больше. Его губы задрожали. А потом из его глаз хлынули слёзы, быстрые, горячие, неудержимые. Он закрыл лицо руками, его плечи затряслись, и он издал звук, похожий на всхлип, который пытались подавить и не могли. — Чимин? — Тэхён сделал шаг вперёд, и его собственное сердце забилось тревожно, болезненно. — Чимин, что… что случилось? Чимин не мог говорить. Он только качал головой, закрывая лицо руками, и плакал так, как плачут, когда держались слишком долго, когда стена, которую строили месяцами, рушится в одно мгновение. Прохожие оборачивались, а Тэхён подошёл ближе и положил руку на плечо Чимина, чувствуя, как его тело сотрясается от рыданий. — Пойдём, — сказал он тихо, твердо. — Пойдём внутрь, тебе нужно присесть. Он завёл Чимина в то самое кафе, усадил за дальний столик в углу, заказал горячий шоколад для него и травяной чай для себя. Чимин всё ещё плакал, но уже тише, вытирая щёки дрожащими руками. Его взгляд то и дело падал на живот Тэхёна, и каждый раз новый поток слёз выступал на глазах. — Чимин, — Тэхён накрыл его руку своей. — Что происходит? Ты меня пугаешь до смерти. Чимин поднял на него глаза. Красные, опухшие, полные такой боли, что Тэхён невольно сжался. — Тэхён… — голос Чимина был хриплым, сорванным. — Прости меня. Прости, ради всего святого. Я не мог… он заставил меня молчать. Он сказал, что если я скажу… он сказал, что не простит меня, если я скажу… — Кто? — Тэхён чувствовал, как внутри него всё замирает. — Кто заставил тебя молчать? Чимин сжал его руку так сильно, что побелели костяшки. — Чонгук, — выдохнул он. — Чонгук заставил. Он… он попал в аварию, Тэхён. Через два дня после того, как уехал в командировку. Мир под Тэхёном качнулся. — Что? — прошептал он. — Какая авария? Чимин закрыл глаза, и слёзы снова потекли по его щекам. — Он возвращался из офиса поздно вечером. Такси попало в аварию. Грузовик врезался в его машину на полной скорости. Водитель погиб на месте. А Чонгук… — Чимин судорожно вздохнул. — Он был в реанимации пять дней. Мы не знали, выживет он или нет. Я не отвечал на твои звонки, потому что не знал, что тебе сказать. А когда он пришёл в себя и узнал что с ним первое, что он сказал, было: «Не говорите Тэхёну. Ни слова. Сделайте что угодно, но не впутывайте его в это». Тэхён сидел, не двигаясь. Его руки, лежащие на столе, дрожали. В ушах шумело, и голос Чимина доносился словно из-под воды. — Он… он инвалид, Тэхён, — Чимин говорил, и каждое слово было для него пыткой. — Позвоночник повреждён. Он почти не ходит. После реабилитации он может передвигаться только с поддержкой, на костылях, и то с трудом. Врачи говорят, что есть шанс на восстановление, но он маленький. Очень маленький. — Почему… — Тэхён не узнал свой голос. Он был чужим, скрипучим. — Почему он не сказал мне? Почему он решил, что я… — Потому что он любит тебя, — сказал Чимин, уронив голову на руки. — Потому что он любит тебя так, что готов был разбить твоё сердце, лишь бы ты не видел его таким. Лишь бы ты не тратил свою жизнь на инвалида. Он сказал: «Тэхён заслуживает счастья. Он заслуживает того, кто сможет ходить с ним, бегать, танцевать. Он заслуживает нормальную жизнь. А я… я теперь только обуза». И потом он написал тебе что нашел другого. Тэхён чувствовал, как внутри него что-то рушится и одновременно выстраивается заново. Пазл, который три месяца не складывался, наконец вставал на свои места. Молчание. Холодные сообщения. Блокировка. Чимин, который не брал трубку. Всё. Всё было ложью. — Где он? — спросил Тэхён, и его голос стал твёрдым. — Где он сейчас? — В реабилитационном центре за городом. Он… он почти ни с кем не разговаривает, Тэхён. Он просто лежит и смотрит в потолок. Он перестал жить. Он просто существует. Ест, когда ему приносят, спит, когда вырубается от обезболивающих. Он… он умирает. Не физически, а внутри и боюсь, что если так пойдёт дальше, он просто сдастся. Тэхён положил руку на живот. — Чимин, — тихо сказал Тэхён. — Это его ребенок. — О боже, — прошептал он. — Я так рад. — Какой же он идиот. Он не спросил меня. Он решил за меня. Он разбил мне сердце, думая, что спасает меня. А я… я три месяца учился жить без него. Я его убью. Чимин обнял его. — Ты поедешь к нему?  Тэхён поднял голову. Его глаза были красными, но в них горел огонь. Тот самый огонь, который, казалось, погас навсегда. — Поеду, — сказал он твёрдо. — Завтра же. И если он думает, что может решать за меня, что для меня лучше, он сильно ошибается. Я не позволю ему сдаться. Я не позволю ему выбросить нашу жизнь, нашу любовь и нашего ребёнка. Он положил руку на живот, чувствуя, как внутри снова шевельнулась маленькая жизнь. — Мы едем к папе, — прошептал он. — И он не посмеет нас прогнать. — Он будет злиться, — сказал Чимин. — Он будет кричать, что ты не должен был приезжать, что он не нужен тебе, что ты должен забыть его. — Пусть кричит, — Тэхён вытер лицо тыльной стороной ладони. — Я выдержу. Я выдержу всё, только бы он понял, что я не уйду. Что я никогда не уйду. Что бы ни случилось. Коляска, костыли, реабилитация — мне всё равно. Мне нужен он. С ним я справлюсь с чем угодно. Без него я не справлюсь. Он посмотрел на Чимина, и его губы тронула слабая улыбка. — Спасибо, что сказал, — тихо сказал он. — Я знаю, как трудно тебе было молчать. Я не виню тебя. — Я так боялся, что ты возненавидишь меня, — прошептал он. — Я так боялся, что ты скажешь, что я предал тебя. — Ты держал слово, данное брату, — Тэхён сжал его руку. — Это не предательство. Он допил свой чай, расплатился за заказ, помог Чимину подняться. У выхода они крепко обнялись. — Я напишу тебе. — До завтра, — кивнул Тэхён. Он вышел из кафе в холодный осенний вечер. Небо затянуло тучами, начинал накрапывать дождь, но Тэхён не чувствовал холода. Внутри него горел огонь. Тот самый, который он считал потухшим навсегда. «Я иду к тебе, Чонгук, и ты не посмеешь меня прогнать».