Серебряная маска

Добираясь до дома на такси, я не знал, чего мне ожидать. Что могло так взбудоражить Гедеона, раз он потребовал моего немедленного возвращения? Только войдя в холл, я услышал знакомый голос и замер. Люмьер Уолдин с наполненным бокалом в руке стоял у обеденного стола и декламировал строчки из «Одного лета в аду». Насколько я помню, это любимое произведение Скэриэла. Хотя, когда речь заходит об Артюре Рембо, тут уж нельзя быть уверенным, какое из стихотворений входит в топ любимейших, а какое просто вызывает симпатию. Скэриэл просто без ума от него и всего, что с ним связано. Как мне кажется, по этой причине он полюбил и Люсьена Карра, отца всех битников. Тот тоже любил Рембо и при любом удобном случае упоминал его. Всех троих объединяла любовь к поэзии и безрассудным выходкам. — «А на заре, вооружённые пылким терпением, мы войдём в города, сверкающие великолепием», — произнёс Люмьер. — Артюр Рембо. — Гедеон отпил из бокала и бесшумно поставил его на стол. Мне казалось, словно это мы со Скэриэлом вот так в столовой могли цитировать поэтов. Причём всё совпало вплоть до поз: я бы сидел за столом, лениво облокотившись на спинку стула, наблюдал за тем, как Лоу ходит напротив и вдохновенно перебирает значимые строчки из произведений. Единственный выбивающийся из этой картины человек — недовольный Оскар Вотермил — сидел рядом с братом и то и дело бросал на Люмьера презрительные взгляды. Если эта троица собралась у нас дома, то я понимал, почему брат потребовал моего немедленного возвращения. Кому-то же нужно будет вынести канарейку и рыбок, пока эта троица будет разрушать дом. — Бинго! — воскликнул Люмьер; в отличие от скучающего Гедеона и сердитого Оскара, он выглядел вполне довольным происходящим. — Я не сомневался в тебе. — Только не поэзия, — поморщился Оскар, делая глоток. Он решительно отодвинул пустой бокал в сторону и повернулся к брату. — Гедеон, мы можем поговорить, — следом раздалось чуть тише: — Пожалуйста. Это не походило на дружеский ужин: пустой стол, не считая открытой бутылки шампанского, трёх бокалов да мятых салфеток. В доме было тихо. Я не слышал звонкого голоса Габриэллы, перешёптывания Кэтрин и Фанни на кухне или тихих шагов Лоры. Мне показалось, что в доме не было даже отца. Лишь Сильвию я встретил у дверей, да и та, поздоровавшись, умчалась в домик для прислуги. Я мог бы задать вопрос Гедеону, но, во-первых, я прежде не разговаривал с ним о повседневных заботах, так что в нынешней ситуации было бы странно начать задавать подобные вопросы; во-вторых, я не хотел быть униженным на глазах у Оскара и Люмьера. Кто знает, в каком моральном состоянии сейчас находился брат после общения с этими двумя. — Посвящаю следующие строки Оскару, — проговорил Люмьер громче прежнего, практически требуя всеобщего внимания. — «От моих галльских предков я унаследовал светлые голубые глаза, ограниченный мозг и отсутствие ловкости в драке». Мне стоило поучиться оскорблению у Уолдина. У него был поразительно гибкий язык. — Какого хрена ты меня оскорбляешь? — Оскар приподнялся, затем обратился к бывшему другу, недовольно указав на Уолдина. — Что он себе позволяет? Вотермил весь пылал от гнева, за версту было видно, что он не переваривает Люмьера, и это у них взаимно. — Люмьер, — устало произнёс Гедеон, потирая переносицу. — Оставь творчество Рембо в покое. Он в гробу переворачивается от твоих постоянных упоминаний. Кажется, они уже долгое время сидели вот так; брат выглядел уставшим, словно Оскар Вотермил и Люмьер Уолдин, как энергетические вампиры, выжали из него все соки и теперь с удвоенной силой взялись друг за друга. Какого хрена он вообще их пригласил? Люмьер пропустил просьбу Гедеона мимо ушей, продолжая увлечённо спорить с Оскаром. — Я посвящаю тебе строчки из шедевров, тупица. Как я могу тебя оскорбить? — иронично добавил он, после чего возвёл руки вверх, словно обращался к Господу Богу. — Никакого уважения к великим поэтам. Он встал в позу. — «От них у меня: идолопоклонство и любовь к святотатству — о, все пороки, гнев, сладострастье, — великолепно оно, сладострастье! — и особенно лень и лживость», — продолжал Люмьер. — Ещё хоть слово, и я тебя… — вспылил Оскар, угрожающе направив на Уолдина палец. — А ты всё о себе да о себе, — разочарованно протянул Люмьер, усевшись на стул. — Я цитирую Рембо. Может, слышал о нём? Не тот, что в боевиках. — Иди на хрен. — Оскар поднялся из-за стола. — На хрен ты сейчас отсюда из окна полетишь. — Люмьер встал напротив него. — Давно рожу в грязь не макали? Оскар торопливо обошёл стол, направляясь к Люмьеру. Тот словно только и ждал этого, наблюдая за ним с гаденькой ухмылочкой. Когда, казалось, между ними уже должна была вспыхнуть драка, внезапно вмешался брат. Он точным броском швырнул бокал между двумя разгневанными парнями. Раздался громкий звон бьющегося стекла о стену. — Вы тут оба, часом, не охренели? — взорвался Гедеон. — Сядьте или уходите к чертям собачьим! Наступила звенящая тишина. Удивительно, но оба на миг притихли, с недоумением поглядывая на Гедеона. Казалось, за всей этой перепалкой с выяснением отношений они напрочь забыли о том, что тот находился рядом. Я застыл в дверях столовой, наблюдая за сценой, пока первым меня не заметил Люмьер. — А вот и наш младшенький! Рад с тобой познакомиться. Меня зовут Люмьер Уолдин, — увидев меня, торжественно проговорил он, наполняя свой бокал. — Как ваше выступление по Французской революции? Из твоего брата информацию клещами не вытащишь. — Хорошо… — Я удивлённо уставился на него; мы уже были знакомы, но он решил скрыть это. — Добрый вечер всем. — Привет, Готье, — дружелюбно произнёс Оскар, но под тяжёлым взглядом Гедеона стушевался. И слава богу. Не хотелось лишний раз общаться с Вотермилом, как, в принципе, и с Люмьером. — Мы вот маленький кружок по интересам открыли. — Люмьер улыбнулся, обведя всех рукой. — Обсуждаем Вагнера, Брамса, Рембо, Гёте. Оскар не стремится поддержать разговор, небось не хочет смущать нас своими глубочайшими познаниями… Гёте что-то схожее писал. Помнится, это были слова Мефистофеля: «И пусть ещё в траве сидел бы он уютно. Так нет же, прямо в грязь он лезет поминутно». — Что ты, чёрт возьми, ко мне прицепился, сукин ты сын?! — взревел Оскар, направляясь к Уолдину. За время короткого перемирия они разошлись по разные стороны, словно боксёры на ринге. Люмьер засиял, как начищенный пятак, поднялся и устремился к разгневанному Оскару. Казалось, что перепалка с Оскаром доставляет ему колоссальное удовольствие. Они вцепились друг в друга. — Люмьер! — вскрикнул Гедеон, разнимая их. — Оскар! Брату пришлось расталкивать Вотермила и Уолдина, но их силы были неравны. Двое разгневанных чистокровных, готовых растерзать друг друга, против одного измученного брата. — Дуэль? — охотно предложил Люмьер. — Прямо сейчас, — бросил Оскар. — Решим это дело в Запретных землях. Я искренне надеялся, что они сразу же туда и поедут. И ради этого спектакля меня сюда и вызвали? Да я лучше бы уже со Скэром переспал, чем смотрел на этих идиотов. От природы крупный Оскар чуть возвышался над Люмьером и превосходил его в габаритах. Они встали друг напротив друга, и на их фоне Гедеон явно проигрывал в росте. — Да я с радостью. Посмотрим, на что ты способен, а то совсем из формы вышел. — Ты долго ещё будешь молоть языком? — Проваливайте оба, и чтобы я вас больше никогда в своём доме не видел, — сквозь зубы проговорил рассерженный Гедеон. Он подошёл к бутылке шампанского и, вопреки этикету, отпил прямо из горлышка. Наверное, эти кадры навсегда отпечатаются в моём мозгу. Такое поведение брата просто не укладывалось в моей голове. Что дальше? Он перестанет следить за своим внешним видом и начнёт путать носки, как Скэриэл? Я представил Гедеона в футболке с единорогом, в спортивных штанах и в разных носках, а лучше вообще босым, — и вздрогнул. Это было выше моего понимания. Есть вещи, которые даже воображать страшно. Мой мир точно бы перевернулся, если бы я увидел подобное. — Что?! — взревел Гедеон под нашими растерянными взглядами. — Потом продолжим, — первым пришёл в себя Люмьер и, отходя, шикнул Оскару. — Жду не дождусь, — бросил в ответ Вотермил. — Закончили выяснять отношения?! — крикнул Гедеон. Кажется, теперь пришло время успокаивать его. — Как вы меня достали… — Готье, если ты голоден, то перехвати что-нибудь на кухне и можешь идти в свою комнату. Мы потом поговорим, — миролюбиво произнёс Люмьер. Я нерешительно кивнул. — Чёрта с два ты с ним поговоришь, — вспылил Гедеон. — Ни ты, — он указал на Оскара, — ни ты, — пришёл черёд Люмьера, — не заговорите с ним без моего письменного разрешения и личного присутствия. — Нотариально заверять письменное разрешение нужно? — хмыкнул Люмьер. — Присутствие троих свидетелей при разговоре? Или можно обойтись камерами слежения и диктофоном? — поддержал шутку Оскар. Я тоже скептически посмотрел на брата. Что он, что отец не имели никакого права указывать мне, с кем общаться, но я промолчал. Брат был пьян, да и не было желания устраивать скандал при свидетелях. – Вы сейчас оба доиграетесь, – недовольно произнёс Гедеон. Люмьер с Оскаром могли цапаться сколько угодно, но было очевидно, что их двоих объединяла дружба с Гедеоном. Я оставил их в столовой, желая поскорее оказаться в своей комнате. Я раздумывал над идеей подслушать их, а потом отбросил её. Был достаточно тяжёлый день, и мне следовало отдохнуть. Тем более я не представлял, как можно будет послушать этих двоих. Поэтому, выбрав одну из книг, я уселся на подоконник и решил почитать. Читал я ровно до тех пор, пока не услышал шум на улице. – Иди домой, Оскар. – Люмьеру ты позволяешь остаться… Оскар топтался на месте, было видно, что он очень не хочет покидать дом. Гедеон стоял на пороге со скрещёнными на груди руками; я не видел его лица, но моё воображение рисовало холодный взгляд, нахмуренные брови, поджатые губы. Неприступная крепость, не иначе. Что за ревнивая сцена. – Иди домой, Оскар. – Люмьеру ты позволяешь остаться… – Собрался с нами заниматься арабским? Мы с тобой в разных группах. – Но… Можно с тобой поговорить завтра? Наедине? – Не о чем говорить. – Ты бы мог мне хотя бы объяснить, что я сделал не так. Это нечестно – держать меня в неведении. – Доброй ночи, Оскар, – холодно произнёс брат и закрыл дверь. Я недовольно скривился: они выясняли всё настолько громко, что я со второго этажа услышал их перепалку. Решив разгрузить свои мысли, я решил пойти и принять душ. Скинув свитер и брюки, я первым делом встал под душ. Раны на груди заболели при соприкосновении с водой; весь процесс порядком затянулся, мне приходилось то и дело с осторожностью управлять горячей струёй. Сидя на кровати с полотенцем на голове, я решил спуститься вниз и перекусить. Я искренне надеялся, что Люмьер тоже уже покинул наш дом. Мне не хотелось лишний раз с ним сталкиваться, особенно после того, что я узнал от Леона. Спускаясь по лестнице, я услышал тихий голос брата и Люмьера. Они сидели в столовой и о чём-то беседовали, судя по всему, не об учёбе. Брат сидел спиной к двери и никак не мог меня заметить на лестнице. Уолдин же тоже не обратил на меня внимания, внимательно смотря на брата. Плюс ещё меня удачно закрывала одна из дверей. – Нам было по пять лет, за это время много чего изменилось, – пробубнил брат. Не знаю, о чём они болтали до этого, но, судя по всему, о своём общем детстве. Он зачитал вслух текст на арабском. Я ни слова не понимал. Арабский казался мне пугающим языком. Я еле справлялся с латынью. – Я помню, что ты однажды расплакался, когда я нечаянно сел на божью коровку. – Я такого не помню. По-моему, ты выдумываешь. – Гедеон продолжил громче читать текст. – «Люмьееер, ты сееел на бооожью коровку… ты убииил её», – жалобно произнёс Уолдин и рассмеялся. Я тоже улыбнулся. Теперь я был просто обязан и дальше подслушать их разговор. Всё же в глубине души мне хотелось узнать брата получше. – Сейчас ты вылетишь следом за Оскаром. Будешь дома сам переводить текст. – Да что он в тебя вцепился, как клещ? В глаза твои прекрасные влюбился? – Он вообще не мог усидеть на месте. Энергия из него так и била ключом. – Это ты меня сейчас виртуозно унизил или комплиментом одарил? – Гедеон отодвинул стул. – Тебе решать. А ты с темы не соскакивай. Что у тебя с ним? – Люмьер придвинулся ближе, словно полицейский на допросе. – Да ничего. Сейчас абсолютно ничего. – А что-то было? Он почти все пары на тебя пялится. – А ты, я смотрю, все пары пялишься на него? Лучше бы с таким рвением учёбой занялся. – Брат внезапно поднялся. Я чуть не вскрикнул от неожиданности. Послышался звон стаканов. Слава богу, он так и не увидел меня на лестнице. – На оценки не жалуюсь. Так что с Оскаром? Вы были только друзьями или что-то большее? – теперь поднялся и Люмьер. – Только друзьями. – А выглядит так, будто… – Свои фантазии оставь при себе. – Ладно… У меня в голове не укладывается. Он же предатель! И его отец тот ещё сукин сын. Я ещё больше прислушался. Мне искренне было любопытно, что связывало Оскара и Гедеона. – Я не хочу обсуждать Оскара за его спиной. Я закатил глаза. Но почему брат всегда был таким правильным? – Без проблем. Сейчас я ему выскажу всё, что я о нём думаю. – То ли в шутку, то ли серьёзно, но Люмьер направился к выходу из столовой. Я замер, понимая, что он, скорее всего, меня заметил. – Прекрати. – Зайду с другой стороны. Оскар знает, что принц жив? – Люмьер развернулся. Я нахмурился, не понимая, что, чёрт возьми, задумал этот Уолдин. – …Да. – Ты ему сказал? – Нет! – Так откуда он знает? – Мистер Вотермил ему рассказал. – И ты терпел Оскара в своём окружении… Как ты мог с ним дружить? Он опасен. – Я знаю… Я просто думал, что он не такой, как его отец. – Говоришь, что изменился, но остался таким же наивным. – Люмьер подошёл ближе к Гедеону. Вновь послышался звон стаканов. – Я надеялся на то, что Оскар не знает всей правды. – Надежда в нашей ситуации бессмысленна. Когда ты планируешь рассказать принцу правду? Я невольно схватился за перила и со всей силы сжал рукой дерево. – А нужна ли ему эта правда? Он живёт обычной жизнью подростка, – проговорил Гедеон. – Но он не обычный подросток. Неужели я узнаю о том, кто этот принц! – Я просто хочу его защитить, – выдохнул брат. – Гедеон, он тебе не родной. Он наш принц. Наши семьи несколько веков защищают императорскую семью. У тебя нет права врать ему, прикрываясь братскими чувствами. Чего? – Может, мы ошибаемся? Вдруг последнего принца Бёрко не спасли? – Не неси чепухи… Я понимаю, что за все эти годы ты свыкся с мыслью, что вы семья… Но ты должен принять этот факт. Готье – не твой брат. Твою ж мать! Я медленно осел на лестницу: ноги перестали меня держать. Я будто бы очутился в эмоциональном коконе. Такое уже происходило, когда хоронили маму. От нахлынувших эмоций я упустил пару брошенных Люмьером фраз. Гедеон при этом многозначительно молчал. Впервые я столкнулся с неуверенным Гедеоном. Это было совсем не в его стиле. Брат всегда казался твёрдым, как камень, но сейчас он с лёгкостью сдался. Неужели всё сказанное – правда?.. В голове крутилась только одна фраза: «Готье – не твой брат». Гедеон – не старший брат. Габриэлла мне не сестра. Отец неродной. Мама… Я зажмурился, подобрал колени и уткнулся в них носом. «Дыши, успокойся!» – вновь и вновь повторял я как мантру, но успокоения не находил. Я – последний принц Бёрко. Звучало настолько нелепо, что я отказывался в это верить. Может, они сами не знали всей правды. Голос Гедеона звучал нерешительно, в то время как Люмьер был уверен в своих словах. Что, если Люмьер ошибается? Последователи Бёрко всегда славились своим упрямством и фанатичностью. Я многое знал об императорской семье благодаря урокам истории. И теперь Люмьер утверждает, что тот самый последний наследник – я?! Это уже ни в какие ворота. Я был киллиром, преступником, но уж точно не принцем. Я вдруг осознал, что очень зол на них. Нет, я был не просто зол, я был в гневе! Они заняты переводом с арабского, безобидным делом, в то время как я понимаю, что вся моя прежняя жизнь оказалась ложью. Это несправедливо. Я точно всего этого не заслуживал. Я не заслуживал смерти матери, холодного отношения брата, завышенных требований отца и уж точно не заслуживал того, что вот уже шестнадцать лет жил во лжи. Я отказывался верить им, но мысль об убитой семье, как чёрный прожорливый червь, поселилась в голове. Зарони в человеке сомнение, и при подходящих условиях оно будет расти в геометрической прогрессии. Я боялся дать своим сомнениям возможность взять надо мной верх. Внезапно зазвонил смартфон. Гедеон поднялся, потянулся к телефону и выключил звук. – Дай угадаю, опять Оскар? – усмехнулся Люмьер. Гедеон тяжело вздохнул. – Ты ясно дал понять, что не хочешь общения. Чего он продолжает? – Говорит, не успокоится, пока я не объясню причину разрыва, – с раздражением бросил брат. – А чего там объяснять? Он из семьи Вотермил, по ним психушка плачет. – Я знаю, что ты его не жалуешь, но, повторюсь, я не люблю оскорблять людей, тем более за их спинами. – Гедеон, я не оскорбляю. – Люмьер отодвинулся. – Я говорю чистую правду. Не строй из себя обиженку. Тебе не идёт. В глубине души ты со мной согласен. Ну и почему вы поссорились? – Я не буду с тобой этим делиться. – Ладно, так уж и быть, я не воспользуюсь этой информацией против него. – Тоже мне одолжение, – прыснул брат. – Нет. – Там что-то очень личное? – Нет. – Он признался тебе в чувствах? – Люмьер барабанил пальцами по столу. Это начало раздражать даже меня, боюсь представить, как это бесило Гедеона. – Иди к чёрту. – Поцеловал?! – У тебя нет ни капли чувства самосохранения, верно? – Ага. Иначе я бы преспокойно доучивался в Пажеском корпусе. Давай я тебе историю, а ты мне. – Мы не на рынке, не торгуйся со мной. – У меня очень интересная история. Затем он процитировал незнакомые мне строчки: «Что хочешь делай; лишь сумей Меня занять повеселей»[9]. – Мне не интересно. – История касается Готье. Мне было искренне интересно, какая же. Судя по всему, Люмьер знал обо мне даже больше, чем я сам. – Врёшь, – равнодушно произнёс Гедеон. – Ты его совсем не знаешь. Теперь мне хотелось ударить брата: «Это ты ничего обо мне не знаешь!» – Хочешь проверить? Знаю кое-что очень любопытное. Как мне хотелось их обоих пристрелить на месте! – Чёрта с два! Ты лжёшь. – Повтори ещё раз, – вдруг резко процедил Люмьер. – Ты. Лжёшь. Люмьер. Уолдин, – практически по слогам проговорил Гедеон. Люмьер вскочил и в следующую секунду опрокинул брата на пол. Гедеон гневно вскрикнул. Люмьер прижимал его к паркету; за спиной Уолдина я не видел захвата, но брат не мог шевельнуться. Но хуже всего было то, что, если кто-то из них приглядится, точно заметит меня на лестнице. – Столько лет прошло, а тебя всё равно легко уложить на лопатки. – Ты чокнулся?! Встань! – Не встану, пока не расскажешь про вашу ссору с Оскаром. – А не пойти ли тебе на хрен? – Нравится лежать в такой позе? Ты же помнишь, я мог тебя так и час удерживать, когда нам было по пять лет, а сейчас хоть всю ночь. – Это не смешно, придурок. Слезай. – Это ведь ты первый начал. – Я? – невинно выдал Гедеон. – Когда обозвал меня лжецом. – Люмьер надавил на Гедеона, и тот зашипел от боли. – Ты думал, что я забуду? Меньше всего я ожидал, что Гедеон на эти выкрутасы произнесёт: – А разве нет? Я был уверен, что он улыбается на этих словах. Такое ни с чем не перепутаешь. Я испуганно наблюдал за ними, боясь, что в любую минуту Гедеона охватит ярость и он разнесёт столовую. – Ты меня постоянно провоцируешь, – тихо произнёс Люмьер. Вставать при этом с брата он не собирался. – Зачем? Я с трудом расслышал его слова. – С кем же мне ещё играть? – ответил Гедеон. – Как хорошо было в детстве, ты не находишь? Главной нашей заботой было развлекать друг друга. – Ты меня постоянно разыгрывал. Знаешь, иногда было совсем не весело, – в голосе послышалась лёгкая обида. – А ты меня вечно на лопатки опрокидывал. Вообще-то было очень больно. Да и сейчас тоже, – вторил Гедеон. Они оба помолчали, не двигаясь. Я нахмурился, стараясь уловить каждое их слово. – Так что с Оскаром? – Люмьер медленно отпустил руки Гедеона. К моему удивлению, брат пошёл на уступки. – Мы с ним как-то пили, – устало начал он. – Ты его не знаешь, но у него никогда не было чувства меры. – Ага, ни с девушками, ни с алкоголем, ни с наркотиками. – Откуда?.. – Да кто об этом не знает? Вы выпивали, и что дальше? – Он напился в стельку и начал изливать душу. – Признался, что ты снишься ему во влажных снах? – хихикнул Люмьер. – Прости, приятель, но ты сейчас не в той позе, чтобы шутить так. Люмьер продолжил хихикать, поднимаясь. Он протянул руку Гедеону, и тот, воспользовавшись помощью, поднялся следом. – Что там в его душе скрывалось? – Никакой похабщины, ничего, что сполна хранится в твоей душонке. – Ох, я оскорблён. Вы сомневаетесь в моей чести? Будем стреляться. – Я слышал о твоих дуэлях на севере. – Гедеон уселся на своё место, попутно поправляя рубашку. – Молва идёт впереди меня, – послышался звон стаканов, звук льющейся воды. – Так что там в его душе скрывалось? – Благодарность. – Что? – Люмьер опешил. – Благодарность за то, что я замечательный друг, – торопливо продолжил Гедеон, словно хотел быстрее высказаться и сменить тему. – А ещё признание. Сразу предупрежу, не любовное, а то, зная о твоей фантазии… – Не томи. Что за признание? – Оскар признался, что, когда ему было десять, мистер Вотермил наказал ему стать мне лучшим другом, чтобы находиться ближе к Готье. Требовал, чтобы Оскар приложил все силы ради этого, и, если потребуется, применял лесть, а также лицемерил, врал, лишь бы войти в мой близкий круг. Он не хотел этого, но отец заставил. Именно мистер Вотермил рассказал ему, что Готье – последний принц Бёрко. Я устало потёр переносицу. Если Гедеон вслух это произнёс, значит, скорее всего, это было правдой. Я не хотел в это верить, но на всякий случай принял решение сделать тест ДНК. С моими связями достать материал императорской семьи было посильной задачей. – Вот же мразь. – Я тоже поначалу злился. Он воспользовался мною, чтобы подружиться с Готье. – А что сейчас? Уже не злишься? – Он начал со мной дружить в корыстных целях, это очень ударило по моей самооценке… – Да она у тебя из стали. – Со стороны легко судить. – И что же? У него получилось сдружиться с Готье через тебя? – Я думаю, нет. Готье избегал его, как огня. Возможно, в этом и моя заслуга, чему я очень рад. – И поэтому ты не рассказываешь Оскару о причине разрыва вашей дружбы? – А что я ему скажу? «Ты со мной всё это время общался из-за своего папочки». Он сразу передаст это мистеру Вотермилу, и тогда я боюсь представить, что учудит этот человек. Да и зачем ему Готье? – Зачем ему наследник империи Бёрко? Дай-ка подумать… Тебе в алфавитном порядке? – Это был риторический вопрос. У Готье нет никаких шансов взойти на престол до девятнадцати лет. Пока правит Совет старейшин, он не позволит наследнику Лукиана вернуться и встать во главе страны. Я скривился: вставать во главе страны я не желал. Мне не нужен был этот геморрой. – В лучшем случае мистер Вотермил может всем заявить, что принц жив, и устроить переполох в стране. В худшем – убить его. Папаша Оскара тоже в составе старейшин, да? Я всерьёз начал раздумывать над тем, чтобы прикончить папашу Оскара. – Да, но он руководит маленькой партией. – Каждый голос может стать решающим. – В любом случае я не знаю, что на самом деле замышляет отец Оскара. – Но ты продолжаешь общаться с ним. – Я знаю… Называй меня как хочешь, но я не могу оборвать наше общение на корню. Тогда, будучи пьяным, он признался, что я его лучший друг, и пусть он ненавидит отца, но дружба со мною – единственное, что хорошего посоветовал мистер Вотермил. – Я сейчас расплачусь. – Я и не ожидал от тебя понимания. – Ты его отталкиваешь, затем позволяешь приблизиться, и так по кругу. Это ли не жестокость? – Возможно. Кто говорил, что будет легко? – Хочу чего-нибудь горячего. Как насчёт выпить по чашке чая? – вдруг сменил он тему. – Неплохая идея. – Гедеон устало поднялся и направился на кухню, всё ещё не замечая меня. – И долго мы будем там сидеть? – внезапно проговорил Люмьер и одним движением ноги открыл вторую створку двери, благодаря которой Гедеон не видел меня. – Готье? Или лучше к вам обращаться: «ваше императорское высочество, Киллиан Парис Бёрко»? Я резко встал и зло посмотрел на Уолдина. Меня бесило то, как легко Гедеон попался на его провокацию, как, впрочем, и я. Теперь же моя жизнь разделилась на до и после из-за него. – Да пошёл ты, – выплюнул я и стремительно направился в свою комнату. Как же мне осточертела эта лестница. Киллиан Парис Бёрко. Неужели это правда?