Серебряная маска

Лето пролетело так же быстро, как и экзамены. Я занимался клубом, попутно выполняя заказы, чтобы сбросить лишний пар. Также не забывал о тренировках с Люмьером и даже уже перестал реагировать на игнорирование со стороны Гедеона. В августе мы дружно получили письма о зачислении и устроили небольшой пикник в саду, после которого Оливер ещё долго сокрушался на тему того, что Оливия попала в другой дом. Все благополучно решили не поднимать тему Скэриэла, заметив, как я на него реагировал. А я злился. После того выпускного вечера он в очередной раз пропал. И я бы понял, если бы он скрывался от кого-то или была бы другая веская причина. Например, смерть. Но нет – по словам Адама, Лоу жил своей обычной жизнью. Хотелось пристрелить его. Не Адама, а Лоу. Но я держал этот порыв в себе, хотя окружение всё равно замечало моё состояние. Отец даже не стал сильно со мной спорить по поводу моего переезда в полис. Что удивительно, брат тоже принял решение туда переехать, как и Люмьер с Оскаром. Невольно вспомнились слова отца о том, что Гедеон за мной присматривает. Вот очередного сталкера мне в жизни только не хватало. Одного Леона более чем достаточно. А если ещё не списывать со счетов Люмьера, который тоже активно выстраивал свою информаторскую сеть… Я невольно вздрогнул, но всё же заставил себя вернуть внимание к Люмьеру, который что-то воодушевлённо мне рассказывал. – Это Янус Двуликий, бог-покровитель Дома Соларус. – Люмьер указал на монумент в центре дворика. Мужчина на пьедестале возвышался над нами во весь рост, – в длинном драпированном плаще, который, кажется, назывался гиматием, – но самое интересное, что у Януса было два лица. Зоркий взгляд одновременно устремлялся вперёд в будущее и назад в прошлое. Величественный образ дополняли ключи и посох в руках, а у ног свернулась кольцом змея. – Это всё сильно отличается от Пажеского корпуса? – Теперь, стоя позади Люмьера, я держал в руках травинку, которой размахивал из стороны в сторону. Солнце нещадно жгло голову и плечи. Я щурился, прикрыв глаза ладонью. Было непривычно жарко для сентября. – Что, прости? – Люмьер, кажется, плохо расслышал мой вопрос. Он повернулся ко мне. На нём был чёрный праздничный костюм патриция Дома Соларус, на груди красовались вышитые золотыми нитями Солнце и змея – символы нашего полиса. Мне ещё не выдали форму Академии, но я знал, что костюм будет золотого цвета, об этом успел сообщить Люмьер. Балансируя, я забрался на бордюр и повторил вопрос: – Спрашиваю, эти Дома, правила, учёба здесь – всё это сильно отличается от твоего Пажеского корпуса? – Да. – Он улыбнулся. – Здесь намного легче, чем в Пажеском. – Почему? – Хотя бы потому, что здесь ты житель полиса и патриций Академии, а там ты – воин Октавии, будущий солдат элитной гвардии Ромуса. – Как солдаты Благородного легиона? Люмьер подошёл так близко, что подумалось, сейчас он столкнёт меня с бордюра. Хотя я стоял на возвышении, он всё равно был выше. – «Я бьюсь не за себя, я бьюсь за Империю», – твёрдо прошептал Люмьер, смотря мне прямо в глаза. – «Я бьюсь не за себя, я бьюсь за Бёрко», – подхватил я. – Ты помнишь… – довольно заключил Люмьер и потрепал меня по волосам. Я неловко поправил выбившиеся пряди. – Мне нравится читать о Благородном легионе. В Пажеском корпусе… – Не надо, – отрезал Люмьер. – Что? – Благородный легион. Пажеский корпус. – Он выдохнул. – Не пытайся их связать. Это кардинально противоположное. В легионе ты сражался, отдавая всего себя ради империи, ради Бёрко, а в Пажеском корпусе… – Люмьер выразительно нахмурил брови, – сейчас там всё по-другому. Все пытаются поступить в это место только из-за статуса. Ни о какой преданности Октавии не может быть и речи. Настроение Люмьера заметно испортилось. Он плотно сжал губы, словно сдерживался, чтобы не сказать лишнего. – Почему у него две головы? – Я указал травинкой на статую. Ответ я и сам вычитал в буклете, но мне просто хотелось отвлечь Люмьера. Он подошёл к статуе, провёл пальцами по белому камню и проговорил: – Янус может видеть прошлое и будущее, потому он и Двуликий. – Но почему именно Янус стал покровителем этого Дома? – Раньше он был божеством неба и солнечного света, отвечал за то, чтобы на небе с утра светило солнце. Соларус – это производное от латинского слово sōl, в переводе «солнце». Янус – творец мира. А появился он из хаоса. Мне кажется, что это очень подходит Октавии и династии Бёрко. Люмьер вновь улыбнулся, щурясь на солнце. – И что делает бог-покровитель? – спросил я, подойдя ближе. Дотронувшись пальцами до камня – кажется, это мрамор, – ощутил прохладу, несмотря на палящее солнце. Приложив ладонь к змее, свернувшейся кольцом, я пожалел, что не могу прижаться ещё и лбом, остудить голову. – Поддерживает, – ответил Люмьер, – защищает патрициев своего Дома. – Ты в это веришь? – С моего ракурса статуя казалась просто гигантской. – Лично я нет, но надежда на Януса или других богов многим патрициям помогает во время сессии. Я прыснул от смеха. – Они здесь на полном серьёзе чтят этих богов? – Они отдают дань уважения династии Бёрко. – Голос Люмьера стал серьёзным. – Именно твои предки основали Академию Святых и Великих и ввели всю эту систему. Давным-давно в это верили. – А сейчас? – Просто красивая история. – Люмьер мрачно усмехнулся. – Сейчас чистокровные верят только в своё превосходство. В Академии тебе будут напоминать об этом постоянно. – Что-то никогда не меняется. – Ты здесь для этих изменений. – И в это ты веришь. Люмьер подошёл ближе, буквально впечатывая меня в каменный плащ Януса. – Киллиан, это единственное, во что я верю. Всё, что ты здесь видишь, все эти полисы, Дома, статуи, патриции, Сенат и прочее… Всё это создано твоим родом. На всех флагах есть беркут или крыло беркута. – Люмьер понизил голос и прошептал: – Киллиан, ты и есть беркут. Сильный, свободный, бесстрашный. – Бога ради, отойди от него хоть на шаг! – раздался недовольный голос сбоку. Повернувшись, я увидел Гедеона в таком же, как у Люмьера, чёрном костюме. Брат шёл мимо нас с толстой папкой в руках, но остановился, чтобы мы не забывали об его неусыпном контроле. – А я всё думаю, кто прожигает мой затылок, – рассмеялся Люмьер, но сделал пару шагов назад. – Будь у меня эта возможность, я бы прожёг кое-что другое. – Гедеон скрестил руки на груди и закатил глаза. – Что-то, что находится здесь. – Люмьер положил ладонь на грудь слева, там, где билось сердце, и выдал томным голосом, от которого меня чуть не стошнило: – Ты уже это сделал. Гедеон скорчил брезгливую гримасу, – кажется, его тоже одолели рвотные порывы, – и бросил: – Сделай одолжение, не липни к моему брату. – Я буду держать свои грязные ручонки как можно дальше от священного тела, – весело ответил Люмьер, подняв руки, словно сдаваясь. – И язык попридержи. Не сморозь ничего лишнего. – Само собой, мой друг, само собой. Гедеон окинул нас испытующим взглядом, а потом окликнул меня: – Готье. Твою форму доставили в комнату, надень её и через час будь в Комиции. Надеюсь, что твой наставник, – он выделил последнее голосом, – тебе это передал. – Конечно, я всё передал, – тут же радостно заверил его Люмьер, хотя ни о какой форме и тем более о Комиции не было и речи. По лицу Гедеона складывалось впечатление, что не больно-то он верит Люмьеру. Немного постояв и не найдя, к чему ещё придраться, брат ушёл по дорожке из белого кирпича, ведущей куда-то в сторону. – Он зол на нас? – решил я уточнить на всякий случай. Хотя кого я обманывал, Гедеон в бешенстве, но, к счастью, держит себя в руках. – На меня, – довольно поправил Люмьер. – Почему? – Ну как же, вырвал тебя из его лап прямо у него перед носом. – Но я ведь сам попросил тебя стать моим наставником. – У Гедеона своя картина мира, и в данный момент я отпетый преступник, посягнувший на святая святых. До скончания веков он будет мне это припоминать. Прищурившись, я посмотрел на него с подозрением. – Тебе что, это нравится? – Нет, конечно, нет, – наигранно возмутился он. – Как ты мог такое подумать? Пришёл мой черёд корчить недовольную гримасу. Люмьер заразительно рассмеялся, и я не смог не присоединиться к нему. – Куда это он так спешит? – спросил я, наблюдая за тем, как Гедеон скрывается за деревьями. – В Сенат. Там, – Люмьер указал рукой, – дальше будет церковь и дворик, где находится его здание. В основном там сидит вся верхушка Академии: ректор, все преподаватели, префекты. Надо же им где-то переводить дух после патрициев. Гедеон у них частый гость. – Правда? – Он же лучший из лучших. Ему доверяют важные документы. – Люмьер взял меня за подбородок, мягко повернул в сторону и указал на крышу вдалеке: – Видишь? Это Дом Марсен. – Он направил руку в другую сторону. – А там стоит Дом Меркуро. Вот в этой стороне Дом Венериан. – Есть ведь ещё один Дом? – Да, Дом Плуто, но он меньше и его крыши отсюда не видно. Ты как патриций Дома Соларус не можешь попасть на территорию чужих Домов. – Жаль. Я бы хотел посмотреть, как у них всё обустроено. – Так же, как и у нас, только перед домами стоят монументы других богов-покровителей. – А про Скэриэла пока ничего не известно? – Слышал, что в Сенате идут неслыханные бои на эту тему, но пока всё держат в секрете. Академия старается не сообщать родителям поступающих, чтобы не наводить шумиху. – Но ведь некоторые уже знают? – Да. Поэтому в этом году набор вышел не таким большим, как обычно. Например, в Доме Соларус в этом году всего тридцать четыре первокурсника, когда стандартно доходит до пятидесяти. И вот, смотри. – Он достал листовку из кармана. Я раскрыл её и увидел надпись большими буквами: «ЧЕРНИ НЕЛЬЗЯ УЧИТЬСЯ В НАШЕЙ АКАДЕМИИ. КУДА СМОТРИТ СЕНАТ? ЧЕМ ЗАНЯТ СОВЕТ СТАРЕЙШИН? НА ЧТО УХОДЯТ НАШИ НАЛОГИ?» – Утром это было разбросано у главных ворот. – Утром? – К твоему приезду в обед всё убрали и усилили контроль. Сенат пытается не допустить конфликта. – Я могу это взять? – спросил я, и Люмьер кивнул. Приобняв меня за плечи, он торжественно произнёс: – Не забивай сейчас себе этим голову. У тебя начинается интересная и насыщенная жизнь. Например, знаешь, что в семь утра во дворе каждого Дома будет стоять корнамщик? – Только не говори… – Да, здесь любят звук корнами, – рассмеялся Люмьер. – Октавианская волынка с самого утра, что может быть патриотичнее? Ни одно важное событие в Академии не останется без выступления с корнами. – Боже, – выдохнул я. – У них здесь свой оркестр с корнами и барабанами. Они очень им гордятся. Я привык, потому что в Пажеском корпусе тоже были корнамщики. Я сам иногда играл. – Ты? – Не веришь? Я довольно-таки неплохой музыкант, – гордо проговорил Люмьер. – Могу как-нибудь показать. А сейчас у нас осталось мало времени, поэтому идём. Он потянул меня за руку не к Дому Соларус, а куда-то в противоположную сторону. – Куда мы? – Сейчас всё увидишь. Мы шли торопливо, а Люмьер выглядел ликующим, будто вёл меня как минимум в парк аттракционов. Так мы добрались до небольшого двухэтажного здания. – Музей имени Бодлера Келума Бёрко, – прочитал я вслух название на табличке при входе на территорию. – Или кратко Бодлеровский Музей. Твой пра-пра-пра-… – Люмьер принялся высчитывать, а затем махнул рукой. – Много «пра-», сложно всех вспомнить. В общем, это твой предок. Он хотел сделать Октавию грамотной, строил учебные заведения. Достраивал Академию Святых и Великих. Знаю, что в Тритикуме есть школы, названные в его честь. – Мы проходили его на истории Октавии. – А кто именно основал Академию, знаешь? – вдруг спросил Люмьер. – Нет. – Паскаль Марциус Бёрко в 1808 году. При въезде в Академию стоит его памятник. – Я видел, – замявшись, ответил я, – но не успел узнать, кому он воздвигнут. – Теперь знаешь, – довольно ответил Люмьер. Мы вошли в музей, и Люмьер поздоровался с полукровкой в униформе. – Добрый день, сэр. – Привет, Тодд, а миссис Финис здесь? – Она отошла. – Могу я подопечному показать музей? – Люмьер указал на меня. – Да, конечно, сэр. – Тодд учтиво пропустил нас. – Прошу, проходите. Люмьер вновь заторопился, на ходу произнося: – Время поджимает, но раз мы заговорили о династии Бёрко, я хочу, чтобы ты кое-что увидел. Мы поднялись на второй этаж по огромной лестнице. Я еле поспевал за Люмьером. По дороге видел сотни картин, даже наткнулся на бюст Януса Двуликого и других мало знакомых мне богов-покровителей. – Вот. Смотри. И я замер. Передо мной висела картина во всю стену. Там были изображены семь человек. В центре торжественно стоял император Корентин Огюст Бёрко и смотрел на нас с лёгкой долей презрения. По бокам от него мой отец, – Лукиан Модест Бёрко, – и старший сын императора, брат Лукиана, – Лирой Отто Бёрко. Он был альбиносом и рано ушёл из жизни из-за слабого здоровья. Если бы не это, то именно он занял бы трон. Мой дядя был альбиносом… Они редки даже среди чистокровных. Рядом с Лукианом мягко улыбалась Северина Бёрко, моя мама. Её нежный, любящий взгляд дарил тепло даже с картины. С ней стояла миниатюрная Паулина, она была не старше Габриэллы. Сестра, родная сестра, которую я никогда не увижу. В руках Северина держала совсем маленького ребёнка, – это был Паскаль Бёрко, мой старший брат. У их ног лежали две грациозные белые борзые. – Твои родители, дедушка и дядя, – радостно проговорил Люмьер. – Твои… – Брат и сестра, – закончил я. – Паскалю здесь всего год, – без остановки тараторил Люмьер. Я молчал, всматриваясь в их лица. Меня охватило целая палитра эмоций, которые я даже под пытками не смог бы описать. Ужас, радость, досада, обида и много чего ещё. Я не понимал себя, не понимал, что происходит, не понимал, что мне делать с этим всем. В какой-то момент вспыхнула злость на Люмьера. Зачем он привёл меня сюда? Зачем? – А твой отец… – Люмьер, – перебил я, не отрывая взгляда от знакомых и в тоже время таких чужих лиц. – Да? – Оставь меня, пожалуйста. – Хорошо. – Он сжал моё плечо и прошептал: – Я скоро вернусь. И я остался один. Напротив стояла бархатная скамейка. Я сел на неё, продолжая всматриваться в застывшие лица. Гул в голове прошёл. Теперь казалось, что в мире нет никого, кроме меня и этой картины, такой одновременно чудовищной и прекрасной. Я попал под её чары, не в силах отвести взгляда. Когда пришёл Люмьер и осторожно протянул мне платок, я понял, что всё это время плакал.