☽☯︎Клан "Духов Луны"☯︎☾

На следующее утро Бирмингем проснулся в тумане. Не в том едком, угольном, что разъедал глаза и оседал на подоконниках чёрной пылью, — в другом. Молочном, плотном, который спускался с холмов и укутывал улицы ватой, приглушая звуки, размывая границы, превращая город в сон. Анци любила такой туман. В нём легче было оставаться тенью. Она вышла из Квартала Луны одна, без Ао, без охраны, без маски. На ней было простое шерстяное пальто тёмно-зелёного цвета, купленное в Лондоне перед отъездом, — европейское, неброское, с высоким воротником. Под ним — чёрные брюки и простая белая блузка. Волосы она собрала в низкий пучок, выпустив несколько прядей, чтобы обрамлять лицо. Никаких украшений. Никаких драконов. Никаких рыб. В кармане пальто лежал веер. Тот самый, с закалёнными стальными пластинами между шёлком и бамбуком. Семь лет тренировок, десять тысяч повторений, и этот веер становился клинком быстрее, чем любой револьвер выходил из кобуры. Она шла медленно, впитывая город. Бирмингем был грязным, шумным, грубым — и в этой грубости была своя правда. Здесь не было места лжи. Люди здесь врали так же открыто, как дышали, и от этого ложь становилась почти честной. «Гарнизон» она нашла не сразу. Туман скрадывал вывески, и только по звуку — приглушённому гулу голосов, звону стаканов, обрывкам песни, долетавшим до улицы, — она поняла, что пришла куда нужно. Дверь открылась с привычным скрипом, и Анци шагнула внутрь. --- Паб жил своей обычной жизнью. Несколько столиков заняты, у стойки — пара стариков, сжимающих стаканы с элем, в углу — трое рабочих, обсуждающих забастовку, бармен протирает стаканы и одним глазом смотрит на дверь. Но сегодня здесь было что-то другое. В углу, на маленькой импровизированной сцене — просто свободном месте у стены, — стояла женщина и пела. Анци остановилась на пороге, и на секунду ей показалось, что туман проник внутрь. Женщина была светлой. Светлые волосы, светлое платье, светлый голос — чистый, высокий, чуть дрожащий, как струна, на которой только начали играть. Она пела по-ирландски, и слова были печальными, о любви, о море, о том, кто не вернулся. «The water is wide, I cannot cross o'er...» Анци прошла к столику в углу — тому, откуда виден весь зал, где спина прикрыта стеной, а взгляд скользит по лицам, по рукам, по карманам. Села, сняла перчатки, положила их на стол. Бармен подошёл, спросил, что будет пить. — Виски, — сказала она. — Двойной. Бармен удивился — женщина, одна, в рабочем пабе, заказывает двойной виски, — но не подал вида. Принёс. Анци взяла стакан, но не пила. Просто держала в руках, грея пальцы о стекло, и слушала. Голос был хорош. Не обученный, не поставленный — живой. В нём было что-то от воды: то спокойной, то бурлящей, то застывающей в тихой печали. Анци закрыла глаза на секунду, и ей показалось, что она слышит что-то знакомое. Тоску по дому. По месту, которого больше нет. Она открыла глаза и посмотрела на певицу внимательнее. Светлые волосы, собранные в мягкую волну. Глаза — серые, как море в шторм. Платье — простое, но чистое, с кружевным воротничком. И руки — тонкие, с длинными пальцами, которые чуть дрожали, когда она брала высокие ноты. Не просто певица, поняла Анци. Слишком чиста для этого места. Слишком напряжена для той, кто поёт для удовольствия. Она ищет что-то. Или кого-то. Анци сделала маленький глоток виски, чувствуя, как тепло разливается по груди, и расслабилась. Впервые за много дней. Здесь, в этом грязном пабе, под этот печальный ирландский голос, она позволила себе забыть на минуту, кто она. Забыть про маску, про клан, про войну, которая только начиналась. Просто сидеть в углу, пить виски и слушать музыку. Это было опасно. Она знала. Но иногда даже хищнику нужно остановиться и выдохнуть. --- Дверь распахнулась на середине песни. Грейс вздрогнула, голос сорвался на полуслове, но она быстро взяла себя в руки, продолжая петь, хотя ноты стали чуть выше, чуть острее, как натянутая проволока. В паб вошли трое. Анци узнала их сразу — по походке, по тому, как они заполнили собой пространство, не спрашивая разрешения. Шелби. Артур — первый, с распахнутым пальто и тяжёлым взглядом, который обещал неприятности. Джон — моложе, с лисьим лицом и руками, которые не знали покоя. И Томас. Он шёл третьим, и в нём не было той открытой угрозы, что в братьях, — она была спрятана глубже, под кожей, под спокойным лицом, под глазами, которые видели слишком много. Он вошёл, и весь паб словно сжался, подобрался, как зверь, почуявший хищника. Анци смотрела на него из своего угла, и её пальцы, лежавшие на столе, перестали двигаться. Томас Шелби не видел её. Он смотрел на сцену. Грейс пела, и её голос теперь звучал иначе — не печально, а вызывающе, с вызовом, с опасностью. Она знала, что он здесь. Она пела для него. Или против него. Анци видела, как изменилось его лицо. Спокойствие треснуло, и под ним оказалась ярость — холодная, белая, как бирмингемский туман за окном. Он не хотел, чтобы она здесь пела. Он не хотел, чтобы кто-то из его людей здесь пел. Он не хотел, чтобы кто-то нарушал его порядок. Томас сделал шаг вперёд, и Грейс, наконец, замолчала. Песня оборвалась, и в тишине, которая наступила, слышно было, как потрескивают поленья в камине. — А это что ещё за чертовщина? — голос Томаса был тихим, но его услышали все. Грейс открыла рот, чтобы ответить, но не успела. Потому что в следующую секунду Томас повернул голову. И замер. --- Он увидел тень в углу. Сначала он подумал, что ему показалось. В пабе было темно, свет от камина выхватывал только ближайшие столики, а дальние тонули в полумраке. Но его взгляд, привыкший искать опасность в окопах, в подворотнях, в любом месте, где можно спрятать клинок, зацепился за неё. Женщина в зелёном пальто. Сидит одна. Не пьёт. Смотрит. Он присмотрелся, и в тусклом свете лампы, висевшей над стойкой, увидел её лицо. Это было не то лицо, которое он видел вчера. Там, в Квартале Луны, была маска. Белый фарфор, золотые рыбы, глаза в прорезях — бездонные, непроницаемые. Здесь было живое лицо. Острые скулы, тонкие брови, губы, чуть изогнутые в улыбке, которая не касалась глаз. И глаза — тёмные, глубокие, с едва заметной искрой. Она была прекрасна. Не той мягкой, тёплой красотой, к которой он привык, — другой. Опасной. Как клинок, который вынут из ножен и держат на свету, чтобы полюбоваться игрой стали. Томас выдохнул. Медленно. Глубоко. В горле пересохло. Он узнал её. Не по лицу — лица он не видел вчера. По чему-то другому. По тому, как она сидела — спина прямая, плечи развёрнуты, голова чуть наклонена, как у человека, который привык оценивать, взвешивать, решать. По тому, как её пальцы лежали на столе — неподвижно, но готово. По той тишине, которая была вокруг неё — не пустоте, а наполненности, как перед выстрелом. Он узнал её, и в следующую секунду она поняла, что он её узнал. Их взгляды встретились. В её глазах вспыхнуло что-то — удивление? Нет, не удивление. Она ждала этого. Знала, что он придёт сюда. Знала, что увидит её. И сейчас, когда это случилось, она... наслаждалась этим. Её губы дрогнули, и улыбка стала шире — откровеннее, опаснее, с той хитринкой, которая говорит: «Я знаю то, чего не знаешь ты». Томас сделал шаг к ней. Неосознанно. Тело повиновалось раньше, чем разум успел сказать «нет». Но она подняла палец. Медленно. Так медленно, что он видел каждое движение. Указательный палец правой руки поднялся к губам — и коснулся их, призывая к молчанию. «Тише». А потом — это. Она подмигнула. Один глаз — тёмный, блестящий — прикрылся на секунду, и в этом жесте было столько всего, что Томас на мгновение забыл, где находится. Не кокетство. Не флирт. Игра. Предупреждение. Обещание. Всё сразу. Она знала, что он её узнал. И она говорила ему: «Не сейчас. Не здесь. Не при всех». Томас остановился. Сжал челюсти так, что заныли зубы. Кивнул — едва заметно, только для неё. И повернулся обратно к Грейс. --- — Ты кто? — спросил он, и голос его был резче, чем он хотел. Ярость, которую он сдерживал, теперь искала выход, и Грейс оказалась на его пути. — Грейс, — ответила она, и в её голосе не было страха, только холодная решимость. — Я пою. — Не здесь. Не сегодня. И не завтра. — Он подошёл ближе, и она не отступила. — Кто тебя нанял? — Никто. Я сама. — Сама? — Он усмехнулся, но в усмешке не было веселья. — Ты знаешь, что это моя территория? Что здесь всё — моё? Стены, стулья, воздух, которым ты дышишь? Если ты поёшь в моём пабе, ты работаешь на меня. Или ты шпионка. — Может быть, я просто хочу петь, — ответила Грейс, и в её голосе впервые прозвучала нотка вызова. — Пой в другом месте. Артур шагнул вперёд, готовый поддержать брата, но Томас остановил его взглядом. — Мы поговорим позже, — сказал он Грейс, и в этом «позже» было обещание. Не хорошее. — А сейчас — убирайся со сцены. Грейс взяла свою сумочку, сошла со сцены и направилась к выходу. Но перед дверью она обернулась. Посмотрела на Томаса. Посмотрела в угол, где сидела женщина в зелёном пальто. И что-то мелькнуло в её глазах — понимание? тревога? Дверь закрылась. Томас стоял посреди паба, чувствуя на себе взгляд из угла. Он знал, что она смотрит. Знал, что улыбается. И это знание жгло его изнутри, как огонь, который нельзя потушить. — Томми? — окликнул его Артур. — Ты чего? — Ничего, — ответил Томас и медленно повернулся к углу. Но там было пусто. Стул отодвинут. Стакан с недопитым виски оставлен. Перчатки лежат на столе. И тень, которая была там минуту назад, растворилась в воздухе, как дым. Томас подошёл к столику. Провёл пальцем по краю стакана — ещё тёплый. Поднял перчатку — женская, из тонкой кожи, ещё хранящая тепло её руки. Сунул её в карман. — Что это? — спросил Артур, подходя ближе. — Ничего, — повторил Томас, но в голосе его было что-то, что заставило Артура замолчать. Он посмотрел на дверь, в которую она вышла. На туман, который клубился за окном. Она была здесь. Она смотрела. Она видела. И она ушла, не сказав ни слова. Но она оставила ему знак. Перчатку. Не забыла — оставила. Томас сжал её в кулаке и вышел из паба, оставив Артура и Джона переглядываться в недоумении. --- На улице туман сгустился ещё больше. Томас стоял на крыльце, вдыхая холодный сырой воздух, пытаясь унять дрожь, которая шла не от холода. — Господин Шелби. Голос раздался справа, из тумана. Мягкий, с едва уловимым акцентом. Он повернулся. Она стояла в трёх шагах, прислонившись к стене, руки в карманах пальто, голова чуть наклонена. Туман обволакивал её, делая почти нереальной — призраком, который появился на секунду и исчезнет. — Вы узнали меня, — сказала она. Не вопрос — утверждение. — Маску сложно забыть, — ответил он, и его голос прозвучал хрипло. Он прочистил горло. — Что вы здесь делаете? — Пью виски. Слушаю музыку. — Она пожала плечами. — Разве простому человеку нельзя зайти в паб? — Вы не простой человек. — И вы тоже. — Она отлепилась от стены и сделала шаг к нему. Туман колыхнулся, открывая её лицо — близко, так близко, что он видел капли влаги на её ресницах. — Та девушка. Грейс. Она не просто певица. — Это не ваше дело. — Всё, что происходит в этом городе, — моё дело, — мягко сказала она. — Но не волнуйтесь. Я не собираюсь вмешиваться. Пока. — Что значит «пока»? Она улыбнулась — той самой улыбкой, которую он видел в пабе. Хитрой, опасной, обещающей. — Это значит, что я любопытна. И вы, Томас Шелби, — самый интересный человек в этом городе. — Я не игрушка, — сказал он, и в голосе его прозвучала сталь. — Я никогда не играю с игрушками. — Она подошла ещё ближе — на расстояние вытянутой руки. — Я играю только с теми, кто может выиграть. Томас смотрел на неё, и в голове у него смешалось всё: ярость на Грейс, тревога за бизнес, странное возбуждение от того, что эта женщина — с её маской, её тайнами, её опасными глазами — стояла так близко, что он чувствовал запах её духов. Сандал. Имбирь. И что-то ещё — горькое, древнее, как сама земля. — Зачем вы пришли? — спросил он. — Увидеть вас без маски, — ответила она. — Я показала вам своё лицо. Теперь я хочу видеть ваше. — Вы его видите. — Нет, — она покачала головой. — Я вижу лицо Томаса Шелби, букмекера и гангстера. Но не того человека, который строил тоннели под Верденом. Не того, кто смотрел смерти в глаза и не моргнул. — Она наклонила голову. — Может быть, в следующий раз. — Следующий раз? — Обязательно. — Она поправила воротник пальто, и Томас заметил, как её пальцы скользнули к карману. К вееру? Или к чему-то другому? — До встречи, господин Шелби. Она развернулась и шагнула в туман. — Постойте, — сказал он, и она остановилась. — Вы оставили перчатку. Она обернулась через плечо, и в тумане её лицо казалось таким же непроницаемым, как вчерашняя маска. — Я не оставляю вещи случайно, Томас. — И исчезла. Томас стоял на крыльце, сжимая в кулаке тонкую женскую перчатку, и слушал, как туман пьёт звуки. Ни шагов. Ни дыхания. Только далёкий гудок фабрики и стук собственного сердца, который почему-то никак не хотел успокаиваться. --- В Квартале Луны Ао ждал её у ворот. — Ты ходила в паб одна? — спросил он, и в голосе его была тревога, которую он не пытался скрыть. — Я ходила выпить виски, — ответила Анци, проходя мимо него. — Всё в порядке. — Ты встретила Шелби. Это был не вопрос. Ао знал её слишком хорошо. — Встретила. — Она остановилась и повернулась к нему. В свете красных фонарей её лицо было спокойным, но глаза блестели. — Он узнал меня. — Это плохо? — Это... интересно. — Она достала из кармана веер, покрутила его в пальцах. — У него есть враг, о котором он не знает. Та девушка, которая пела. Она не просто певица. — Полиция? Ирландка? — Не знаю. Но я узнаю. — Она раскрыла веер, и стальные пластины блеснули в свете фонарей. — И ещё, Ао... Он взял мою перчатку. — Случайно? — Нет. — Она улыбнулась, и в этой улыбке было что-то, от чего Ао стало не по себе. Не за себя — за Томаса Шелби. — Я оставила её специально. Маленький подарок. Чтобы он помнил. — О чём? — О том, что я всегда рядом. Даже когда меня не видно. Она закрыла веер с резким щелчком и пошла вглубь квартала, оставляя Ао стоять у ворот с одной мыслью: Бедный Бирмингем. Бедные Шелби. И бедный Томас, который теперь будет каждую ночь сжимать в кулаке тонкую кожаную перчатку и вспоминать глаза, которые видели его насквозь.