☽☯︎Клан "Духов Луны"☯︎☾

Квартал Луны в тот день был прекрасен, как никогда. Красные фонари висели на каждом углу, их огни отражались в гладких камнях мостовой, выложенных заново по приказу Анци. Улицы были усыпаны лепестками цветов — белыми хризантемами и алыми пионами, привезёнными из самого Лондона. Длинные столы, накрытые белыми скатертями с золотой вышивкой, тянулись вдоль стен, уставленные блюдами с угощениями: жареной уткой, паровыми булочками, рисом с шафраном, сладкими пирожными и фруктами, нарезанными так искусно, что они напоминали цветы. Запахи смешивались — сандал, имбирь, анис, жасминовый чай — и над всем этим витал сладкий дым благовоний, поднимающийся к серому бирмингемскому небу, которое в этот день, словно в знак уважения, расчистилось от туч и открыло бледное, но щедрое солнце. Люди стекались с утра. Сначала пришли свои. Ао вывел всех подчинённых клана Туйла — мужчин и женщин в тёмных одеждах, с лицами, которые не выражали ничего, но глаза которых видели всё. Они встали справа от главных ворот, молчаливые, как тени, готовые к любому повороту. Потом пришли Шелби. Томас привёл всех. Артур — с револьвером под мышкой и улыбкой, которая могла означать что угодно. Джон — с женой и детьми, которых Анци увидела впервые. Ада — с мужем, держась за его руку, её живот уже был заметен под свободным платьем. Полли — в чёрном, с высокомерным лицом женщины, которая пришла судить, но была готова удивиться. Финн — с любопытством, которое невозможно было скрыть, и с десятком молодых членов группировки, которые смотрели по сторонам с напряжением хищников, впервые оказавшихся на чужой территории. Они встали слева. И между двумя рядами, разделёнными только узкой дорожкой, устланной лепестками, образовался коридор, в конце которого ждала она. --- Анци вышла из главной пагоды, и всё замерло. Её платье было цветом крови дракона — глубокий, густой красный шёлк, который струился по полу, как жидкое пламя. Длинное, тяжёлое, оно облегало её фигуру до бёдер, а затем расходилось широкими складками, которые шуршали при каждом шаге. Вышивка золотыми нитями покрывала воротник-стойку и рукава — драконы, летящие в облаках, фениксы с расправленными крыльями, цветы сливы, распустившиеся среди снега. Её волосы были собраны в два высоких пучка по бокам головы, гладкие, блестящие, перетянутые алыми лентами, которые спадали почти до плеч. Между пучками, в центре, была закреплена маленькая корона из нефрита и золота — знак невесты главенствующей ветви. Её губы были накрашены в красный цвет — яркий, дерзкий, как вызов. На скулах — лёгкий румянец. Глаза — подведены чёрным, глубокие, тёмные, сияющие. Она шла медленно, и каждый шаг её был музыкой. Шёлк пел, лепестки поднимались из-под её ног, и солнце, пробившееся сквозь облака, упало на неё, заставив золотые нити вспыхнуть. Томас смотрел на неё, и всё, что было вокруг — его люди, её люди, столы с едой, красные фонари, даже само небо — исчезло. Осталась только она. Женщина в красном, которая шла к нему, как судьба. Она остановилась напротив него, и теперь они стояли лицом к лицу, разделённые только дыханием. — Томас Шелби, — сказала она, и голос её был тихим, но его услышали все. — Сегодня наши кланы становятся одним. — Анци из клана Туйла, — ответил он, и в его голосе не было привычной хрипоты, только чистота момента. — Сегодня я становлюсь твоим. Полли, стоявшая позади, тихо выдохнула. Артур усмехнулся и опустил глаза. Ао, стоявший справа, чуть заметно кивнул — одобрительно, гордо. Анци взяла Томаса за руку, и они вместе шагнули в центр двора, где был установлен низкий алтарь, покрытый красным шёлком. На алтаре лежали две вещи: боевой веер Анци и кепка Томаса. Рядом — чаша с рисовым вином, перевязанная алой лентой. Ао вышел вперёд, и его голос разнёсся над толпой: — Клан Туйла и клан Шелби сегодня соединяются. Кровь и шёлк. Восток и Запад. Прошлое и будущее. Да будет союз их крепок, как сталь, и долог, как река. Он взял чашу, подал Анци. Она отпила, передала Томасу. Он отпил, и вино обожгло горло, оставляя после себя сладкое послевкусие. — Теперь вы одно, — сказал Ао, и толпа замерла. Анци повернулась к Томасу, и в её глазах плясали искры. — Одно, — повторила она, и он почувствовал, как её пальцы сжали его руку. --- Пир начался. Столы ломились от еды, вино лилось рекой, и даже самые мрачные лица понемногу светлели. Артур нашёл общий язык с охранниками Анци — они пили виски и говорили на том языке, который не требует слов. Финн крутился вокруг Пу, которая величественно восседала на специальной подушке у входа в пагоду и снисходительно позволяла себя разглядывать. Полли и Ада сидели с жёнами старших членов клана Туйла и обсуждали то, что женщины обсуждают во все времена. Анци и Томас сидели во главе стола, и их руки были переплетены под скатертью. — Ты прекрасна, — сказал он, наклоняясь к её уху. — Я уже говорил? — Недостаточно, — ответила она, улыбаясь. — Ты прекрасна, — повторил он. — Самая красивая женщина, которую я когда-либо видел. — Теперь достаточно. — Она повернулась к нему, и её губы были так близко, что он чувствовал их тепло. — Но ты ещё не знаешь главного. — Чего? Она приблизилась к его уху, и её дыхание коснулось его кожи. — Есть одна традиция, — прошептала она, и в голосе её звучала усмешка. — Чтобы закрепить союз, жених и невеста должны... провести ночь вместе. Прямо сейчас. До того, как гости разойдутся. Томас поперхнулся виски. Вино пошло не в то горло, он закашлялся, и Артур, сидевший рядом, хлопнул его по спине. — Ты в порядке, брат? — спросил Артур, и его глаза были полны недоумения. — В порядке, — прохрипел Томас, вытирая губы. — Просто... вино крепкое. Анци смотрела на него, и её глаза смеялись. — Ты сказала... прямо сейчас? — прошептал он, наклоняясь к ней. — Да. — Она взяла его руку, сжала. — Это традиция. Союз должен быть закреплён кровью и... другими способами. Пока гости ждут. — Они будут ждать? — Он не верил своим ушам. — Они будут пить, есть и веселиться. — Она пожала плечами. — Это тоже традиция. Свадьба не заканчивается, пока мы не вернёмся. — И сколько мы должны... отсутствовать? — Столько, сколько потребуется, — она посмотрела на него, и в её глазах был вызов, — чтобы подтвердить серьёзность намерений. Томас посмотрел на неё, потом на гостей, потом снова на неё. — Ты серьёзно? — Я никогда не была серьёзнее. — Она поднялась, и все взгляды обратились к ней. — Господа, — сказала она, и голос её был спокойным, ровным, — мы с мужем должны удалиться для... завершения обряда. Прошу вас, чувствуйте себя как дома. Еда, вино, музыка — всё к вашим услугам. Она взяла Томаса за руку, и он поднялся, чувствуя, как кровь приливает к лицу. — Ао, — сказала Анци. — Проследи, чтобы гостям ничего не не хватало. — Да, госпожа, — ответил Ао, и в его голосе не было и тени улыбки, хотя глаза его смеялись. — Полли, — Анци повернулась к женщине, которая смотрела на неё с выражением, которое трудно было прочитать. — Я доверяю вам присмотреть за порядком. — Идите уже, — сказала Полли, и в её голосе была усмешка. — Мы тут сами справимся. Анци улыбнулась, потянула Томаса за руку, и они пошли через двор, сквозь ряды гостей, которые расступались перед ними, как вода перед камнем. --- Комната Анци на верхнем этаже пагоды была залита светом красных фонарей. Шёлковые шторы опущены, пол застелен бамбуком, в углу — низкая кровать, покрытая алым шёлком, расшитым золотыми драконами. На столике у окна — чайник с дымящимся чаем, две пиалы, ваза с орхидеями. И тишина — такая глубокая, что слышно, как за стеной плещутся рыбы в квадратном пруду. Анци закрыла дверь, и они остались вдвоём. Она повернулась к нему, и в свете фонарей её красное платье казалось живым, мерцающим, как угли в камине. — Ты волнуешься? — спросила она, и в её голосе не было насмешки. Только любопытство. — Нет, — сказал он, и это была ложь. — Врёшь, — она подошла ближе, и её пальцы коснулись его груди, расстегивая пуговицу пиджака. — Я вижу. — А ты? — спросил он, чувствуя, как её пальцы скользят по ткани. — Ты волнуешься? — Я всегда волнуюсь перед тем, что делаю впервые. — Она расстегнула вторую пуговицу, третью. — Но это хорошее волнение. — Ты делала это впервые? — Да. — Она подняла на него глаза, и в них не было стыда. Только правда. — В моём клане невест хранят для мужей. Это традиция. — И ты приняла эту традицию? — Я приняла её, — она сняла с него пиджак, и он упал на пол, — потому что ждала тебя. Он смотрел на неё, и в груди у него всё кипело — желание, нежность, страх, что он сделает что-то не так, что она разочаруется. — Я тоже не делал этого, — сказал он, и она замерла. — Что? — Я не делал этого с женщиной, которую люблю. — Он взял её лицо в ладони. — С другими — было. Но не так. Не с той, за кого готов умереть. Она смотрела на него, и в её глазах что-то дрогнуло. Лёд, который она носила в себе годами, начал таять. — Томас, — прошептала она. — Я не боюсь. Не бойся ты. Она потянулась к нему, и их губы встретились. Поцелуй был медленным, глубоким, как вода в пруду за стеной. Она чувствовала его вкус — виски, табак, что-то горькое и тёплое. Он чувствовал её — сандал, имбирь, сладость рисового вина, которое они пили у алтаря. Её пальцы расстегнули его рубашку, скользнули по груди, по шрамам, которые она чувствовала под пальцами. Шрамы от войны, от ножей, от пуль. Карта его жизни, которую она теперь будет читать каждую ночь. Он потянул ленты на её причёске, и волосы упали на плечи чёрной волной, пахнущей жасмином. Ленты упали на пол рядом с пиджаком. — Ты так красива, — сказал он, и его голос был хриплым. — Я знаю, — ответила она, и он рассмеялся — тихо, отрывисто, но искренне. — Ты всегда такая уверенная? — С тобой — да. — Она провела пальцами по его губам. — Потому что ты смотришь на меня так, будто я — всё. — Ты и есть всё. Он подхватил её на руки, и она вскрикнула — от неожиданности, от удовольствия. Шёлк её платья скользил по его рукам, тяжёлый, прохладный. Он отнёс её к кровати, опустил на алые простыни, и она смотрела на него снизу вверх, и в её глазах не было страха. — Томас, — сказала она. — Развяжи платье. Его пальцы дрожали, когда он искал завязки. Шёлк был скользким, узлы — тугими, и он боялся порвать, испортить, сделать не так. — Не спеши, — прошептала она, накрывая его руки своими. — У нас есть время. Она помогла ему, и платье распалось, открывая тело, которое он видел только в своих снах. Белая кожа в свете красных фонарей казалась розовой, как лепестки сливы. Тонкая талия, крутой изгиб бёдер, грудь, которую он хотел целовать бесконечно. Он наклонился и поцеловал её плечо, ключицу, впадинку между грудей. Она выгнулась под ним, и её пальцы вцепились в его волосы. — Ты слишком одет, — прошептала она. Он снял рубашку, и она смотрела на его тело с таким же жадным любопытством, с каким он смотрел на неё. Шрамы, мышцы, шерсть на груди — всё это было новым, чужим, манящим. — Красивый, — сказала она, и он усмехнулся. — Я никогда не был красивым. — Для меня — красивый. Она потянула его вниз, и он упал на неё, чувствуя, как её тело принимает его вес, как её ноги обвивают его бёдра, как её дыхание смешивается с его дыханием. — Я хочу тебя, — сказал он, и в его голосе была такая первобытная, такая древняя тоска, что у неё перехватило дыхание. — Возьми, — прошептала она. — Я твоя. Он вошёл в неё медленно, чувствуя, как её тело напряглось, как её пальцы впились в его спину. Она закусила губу, и на красной помаде остался след зубов. — Больно? — спросил он, замирая. — Немного, — выдохнула она. — Но не останавливайся. Он двинулся, и она выдохнула — длинно, с тихим стоном, который разбил что-то внутри него. Он целовал её лицо, её шею, её плечи, шептал что-то бессвязное, и она отвечала ему на китайском, и слова были незнакомыми, но смысл был ясен. Она двигалась под ним, как вода — плавно, неотвратимо, и он тонул в ней, теряя себя, находя себя заново. Её ноги сжимали его бёдра, её руки обнимали его спину, её губы искали его губы. — Не отпускай, — прошептала она. — Не отпускай меня. — Никогда, — ответил он. — Никогда. Она вскрикнула, когда волна накрыла её, и он почувствовал, как её тело содрогнулось, как её пальцы вонзились в его кожу. Он смотрел на неё — раскрасневшуюся, с распущенными волосами, с глазами, полными слёз и света, — и понял, что никогда, никогда не сможет отпустить её. Он кончил с её именем на губах, и в тот же миг где-то за стеной, в квадратном пруду, рыбы взметнулись к поверхности, и вода закипела, как живое серебро. --- Они лежали в тишине, переплетённые, сбившие дыхание. Анци лежала на его груди, и её пальцы рисовали круги на его коже. Её волосы разметались по подушке, по его плечам, по алым простыням. — Ты плакала, — сказал он, проводя пальцами по её щеке, всё ещё влажной. — Это счастье, — ответила она. — Я никогда не знала, что можно плакать от счастья. — Я тоже. Она подняла голову, посмотрела на него. — Традиция исполнена. Теперь мы связаны навсегда. — Я и так был связан, — сказал он. — С того момента, как увидел тебя в пабе. — В пабе? — Она улыбнулась. — Я была без маски. — Я узнал тебя по глазам. И по тому, как ты смотрела на меня. — Он поцеловал её в лоб. — Как будто знала меня всю жизнь. — Знала, — прошептала она. — Я ждала тебя всю жизнь. Просто не знала, что ты будешь англичанином с сумасшедшими глазами и шрамом на брови. — А я не знал, что ты будешь китаянкой с пандой на руках и веером, который режет горло. Она рассмеялась — тихо, но искренне. — Пу, наверное, злится, что её не позвали. — Пу переживёт. — Он перевернул её на спину, навис сверху. — А сейчас... у нас есть ещё время, пока гости не начали беспокоиться. — Ты хочешь снова? — Она приподняла бровь, и в её глазах загорелся тот самый огонь, который он любил больше всего. — Я хочу тебя всегда, — сказал он. — Каждую минуту. Каждый час. Каждый день. — Тогда, — она потянула его вниз, — не заставляй меня ждать. Он поцеловал её, и рыбы за стеной снова взметнулись к поверхности, и красные фонари за окном вспыхнули ярче, и где-то внизу, среди гостей, Пу чихнула и уткнулась носом в лапы, чувствуя, что её хозяйка наконец-то счастлива. --- Они вернулись к гостям через два часа. Анци была в новом платье — простом, белом, с вышитыми синими цветами. Волосы её были распущены, лицо — румяное, глаза — блестящие. Томас шёл рядом, и его рука лежала на её талии, и он смотрел на неё так, будто она была единственным источником света в этом городе. Полли, увидев их, усмехнулась и покачала головой. — Ну что, — сказала она, поднимая бокал, — союз закреплён? — Закреплён, — ответил Томас, и в его голосе была такая уверенность, что все, кто слышал, поняли: этот человек не отступит никогда. Ао подошёл к Анци, склонился к её уху. — Ты счастлива? — спросил он тихо. — Да, — ответила она, глядя на Томаса, который уже спорил с Артуром о чём-то незначительном, но его рука всё ещё лежала на её талии. — Впервые в жизни — по-настоящему счастлива. — Тогда, — Ао улыбнулся, — традиции выполнены. Клан Туйла принимает твоего мужа. — Спасибо, Ао. — Она коснулась его руки. — За всё. Он кивнул и отошёл, оставив её смотреть на Томаса. — Что? — спросил он, поймав её взгляд. — Ничего, — она подошла к нему, взяла его за руку. — Просто смотрю. — На что? — На своё будущее. — Она улыбнулась, и в этой улыбке было всё. — Оно прекрасно.