We'll meet again

Квартира встретила её запахом ванили и старого дерева — тем самым, неизменным ароматом, который впитался в стены за долгие годы и теперь казался чем-то таким же естественным, как дыхание. Тёплый, приглушённый свет торшера в углу гостиной разливался по комнате мягкими волнами, очерчивая знакомые силуэты: поцарапанный когтями диван, стопки книг на журнальном столике, а на стене — несколько старых фотографий в деревянных рамках, где лица уже стёрлись от времени, но улыбки всё ещё были различимы. Глория переступила порог, и дверь за ней с тихим щелчком закрылась, отсекая ночной холод. Она даже не заметила, как крепко прижимала к груди пиджак Аластора — тяжёлую ткань с алыми узорами, всё ещё хранившую его запах. Её пальцы вцепились в воротник так, словно она боялась, что он исчезнет, испарится вместе с последними отголосками этого удивительного вечера. В гостиной было тихо. Только часы на стене мерно отсчитывали секунды, да где-то на кухне едва слышно гудел старый холодильник. И ещё — лёгкий звон чайной ложки о фарфор, который доносился из глубины комнаты. Уильям Афтон стоял у окна. Он не обернулся, когда она вошла, но Глория знала — он услышал её за минуту до того, как ключ повернулся в замке. Механические кроличьи уши на его голове были чуть повёрнуты в сторону двери — один, металлический, поблёскивал в полумраке холодным отсветом, второй, более органичный, едва заметно подрагивал, улавливая каждый звук. Его фигура — высокая, чуть сутулая, в неизменной жёлтой рубашке с закатанными рукавами — вырисовывалась тёмным силуэтом на фоне ночного неба. В руке он держал чашку, от которой поднималась тонкая струйка пара, и время от времени подносил её к губам, делая медленные, задумчивые глотки. Глория попыталась прошмыгнуть в свою комнату незамеченной. Она уже сделала несколько бесшумных шагов, прижимая пиджак к щеке и стараясь ступать на носочках, как вдруг тишину разрезал его голос — спокойный, чуть насмешливый, с той мягкой хрипотцой, которая появлялась у него только в минуты особого умиления. — Ну что ж, моя любимая Глошенька, — произнёс он, не оборачиваясь. В голосе его слышалась лёгкая, едва уловимая улыбка. — И кто это был рядом с тобой у подъезда? Глория замерла на месте, как котёнок, которого накрыли одеялом во время игры в прятки. Её плечи напряжённо поднялись к ушам, а хвост, предательски выдав волнение, пушистым шлейфом обвился вокруг бедра. Она открыла рот, чтобы что-то сказать, но слова застряли где-то в горле, превратившись в невнятное мычание. Аласторов пиджак она прижала к щеке ещё крепче — так, что ткань вобрала в себя тепло её смущённого лица. Запах озона и старого дерева смешался с ванилью квартиры, создавая новый, непривычный аромат, от которого голова шла кругом. — Ну тааак… — протянула она, стараясь, чтобы голос звучал беззаботно, но вместо этого он предательски дрогнул и ушёл куда-то вверх. — Один знакомый. Уильям наконец повернулся. Его гетерохромные глаза — один фиолетовый, другой зелёный — смотрели на неё с выражением, которое она знала с детства. В нём смешивались отеческая забота, лукавство и то особое, чисто афтоновское умение видеть людей насквозь. Он перевёл взгляд с её пунцовых щёк, залившихся краской до самых кончиков кошачьих ушей, на пиджак, который она так старательно прижимала к себе, и его усмешка стала шире. — Понятно, — сказал он, делая ещё один глоток чая. В его голосе зазвучали нотки, которые Глория про себя называла «режимом заботливого отца». — И этот «знакомый», надо полагать, тот самый силуэт, который я видел в окно? Высокий, рогатый, в очень дорогом пиджаке, который сейчас, если я не ошибаюсь, греет мою дочь? Глория пискнула и попыталась спрятать пиджак за спину, но поняла, что он слишком велик для такой хитрости. Ткань свисала ниже талии, и прятать её было так же бесполезно, как прятать слона за ширмой. — Ты же знаешь, — продолжал Уильям, отставляя чашку на подоконник и скрещивая руки на груди, — что этому «знакомому» понадобится пиджак назад? М? Последнее «м?» он протянул особенно выразительно, и Глория поняла, что отец сейчас в своём лучшем состоянии — том самом, когда он не допрашивает, а просто… интересуется. С заботой, с теплотой, с той лёгкой иронией, которая была их семейным языком любви. — Да, — протянула Глория, опуская глаза. Её взгляд упал на собственные пальцы, которые нервно теребили край пиджачного рукава. — Но так не хочется… Она сама не ожидала от себя этих слов. Они вырвались прежде, чем она успела их обдумать, и повисли в воздухе, обнажая то, что она, возможно, не собиралась показывать даже отцу. Ей вдруг стало одновременно стыдно и смешно от собственной привязанности к чужой вещи, и она сжалась, ожидая насмешки. Уильям приподнял бровь — ту, что под фиолетовым глазом. В его взгляде мелькнуло что-то, отдалённо напоминающее удивление, смешанное с нежностью. — Неужели моя дочь стала яндере? — спросил он, и в голосе его зазвучал тот самый смешок, который Глория слышала, когда они вместе смотрели аниме по вечерам. — Хех. — Нет! — Глория замахала руками так энергично, что пиджак едва не слетел с плеч. Ей пришлось ловить его в воздухе, и в этой суматохе она умудрилась запутаться в рукавах, окончательно смутившись. — Я просто… я верну ему. Обязательно. Завтра. Или послезавтра. Или… когда он спросит. Она замолчала, понимая, что оправдания звучат всё неубедительнее, и спрятала лицо в воротник пиджака, надеясь, что ткань поглотит её вместе со всем этим позором. Уильям не выдержал и рассмеялся — тихо, по-доброму, тем смехом, который был для неё музыкой с самого детства. Он сделал шаг вперёд и опустил руку ей на плечо. Ладонь была тяжёлой — не той тяжестью, что давит, а той, что напоминает о присутствии, о защите, о том, что кто-то большой и сильный стоит рядом и никуда не уйдёт. От его пальцев пахло чаем и слегка — машинным маслом, неизменным спутником всех, кто имеет дело с аниматрониками. — Всё хорошо, Глошенька? — спросил он, и в голосе его исчезла всякая насмешка. Осталась только забота — глубокая, почти осязаемая, такая, какой она помнила её с тех пор, как в пять лет впервые переступила порог этого дома. Глория подняла на него глаза. Серо-зелёные, чуть влажные, они смотрели из-под челки с тем выражением, которое она позволяла видеть только ему и, может быть, ещё Лизе. — Д-да, — ответила она, и голос её, наконец, обрёл твёрдость. — Просто очень устала. Вечер был… долгим. Она не стала уточнять, что усталость эта была самой приятной из всех, что она испытывала. Что каждое мгновение этого вечера отпечаталось в её памяти с пугающей отчётливостью: свет фонарей, гравий под ногами, прохладная ладонь, соловей в кустах. И жемчужина, которая сейчас лежала в кармане её джинсовки, продолжая тихо пульсировать в такт сердцу. Уильям внимательно посмотрел на неё — тем взглядом, который, казалось, видел не только лицо, но и всё, что скрывалось за ним. Механические уши на его голове чуть повернулись, словно прислушиваясь к чему-то, недоступному человеческому слуху. Затем он кивнул, удовлетворённый, и убрал руку. — Ладно, — сказал он, возвращаясь к окну и беря остывшую чашку. — Прости за допрос. Это у меня профессиональное. — Он усмехнулся, и в этой усмешке промелькнула тень того Уильяма Афтона, который когда-то был гениальным инженером, а теперь просто отцом, провожающим дочь на свидание. — Кушать будешь? Я сварил суп. Твой любимый, с фрикадельками. Глория покачала головой, чувствуя, как напряжение наконец отпускает её плечи. — Неее, не проголодалась, — протянула она, и в её голосе проскользнула та самая, детская интонация, которая появлялась у неё только дома. Та, которую она никогда не показывала на людях. Она улыбнулась — мило, чуть виновато, той улыбкой, которая всегда работала на отце безотказно, — и, перешагивая через порог комнаты, скрылась в коридоре. Пиджак всё ещё был на ней, и она даже не подумала его снять. Уильям проводил её взглядом. Когда дверь её комнаты закрылась, он поднёс остывший чай к губам, сделал глоток и тихо, почти беззвучно, произнёс в пустоту: — Рогатый, значит. В его голосе не было осуждения. Только то особенное, отеческое любопытство, которое не требует немедленных ответов, потому что время — это то, чего у бессмертных в избытке. Комната Глории была её крепостью — маленькой, уютной, заставленной книгами и техникой. Здесь пахло бумагой и чуть-чуть — сушёной лавандой, которую она держала в холщовом мешочке на подоконнике. Стол, за которым она проводила долгие часы за программированием или рисованием, был завален блокнотами, флешками и несколькими чашками, давно остывшими. Глория скинула обувь у порога и, наконец, сняла с плеч пиджак. Она держала его в руках, разглядывая причудливые алые узоры на чёрной ткани, и не могла заставить себя просто повесить его в шкаф. Вместо этого она аккуратно разложила его на спинке стула, расправив рукава и воротник, чтобы он не помялся. Ей почему-то казалось, что вещь такого хозяина должна храниться с особым почтением. Затем она опустилась в кресло, поджала под себя ноги и запустила руку в карман джинсовки. Жемчужина лежала там, всё так же тихо пульсируя теплом. Глория вынула её и поднесла к свету торшера — перламутровая поверхность заиграла розовыми и голубыми отблесками, переливаясь на пальцах живым, мерцающим огнём. Она улыбнулась, сжимая драгоценность в ладони, и взгляд её невольно вернулся к пиджаку на стуле. Она думала о том, как объяснит Аластору, что пиджак ей пришлось постирать, потому что она уронила на него чай. Или что его украла соседская кошка. Или что она просто… не готова его отдавать. Ни завтра, ни послезавтра. От этих мыслей ей стало и смешно, и немного стыдно. — Глупая, — прошептала она самой себе, но убрать жемчужину в шкатулку так и не решилась. Вместо этого она положила её на стол, рядом с чистыми листами скетчбука, и взяла карандаш. Рука потянулась к бумаге сама собой, без всякого плана. Сначала появилась линия подбородка — острая, уверенная. Затем — жёсткий изгиб рога, выступающего из-за пряди волос. И монокль. Крупный, круглый, отражающий несуществующий свет. Глория рисовала, не отрываясь, и время текло мимо неё, как вода сквозь пальцы. Она вспоминала каждую деталь: как он щёлкает пальцами, как снимает пиджак, как его голос потрескивает старым радио. И эти воспоминания ложились на бумагу штрих за штрихом, оживая под кончиком карандаша. Первый рисунок получился торопливым, немного неровным — она слишком волновалась. Второй вышел лучше: она поймала тот самый его взгляд, когда он смотрел на неё у фонтана, — спокойный, тёплый, почти домашний. На третьем она изобразила его руку, ту самую, которой он щёлкал, зажигая фонари, — длинные пальцы, чуть согнутые, с едва заметным электрическим разрядом между ними. К тому времени, как она отложила карандаш, на столе лежало уже пять портретов. Глория откинулась в кресле, разглядывая свою работу. Пальцы немного ныли, в глазах защипало от напряжения, но внутри было странное, щемящее чувство — будто она не просто нарисовала, а сохранила что-то очень важное. То, что нельзя было доверить одной лишь памяти. За окном давно погас свет в гостиной, и часы на стене пробили полночь, но Глория всё сидела, перебирая рисунки и изредка поглядывая на пиджак, висящий на спинке стула. Он казался ей сейчас самым дорогим подарком, который она когда-либо получала — даже дороже жемчужины, даже дороже всех фонарей, зажжённых сразу. А где-то в глубине квартиры Уильям сидел на кухне, допивал остывший чай и улыбался в темноту, вспоминая, как много лет назад сам смотрел на дверь, за которой скрылась та, что стала для него всем. И думал о том, что, может быть, сегодня его маленькой Глошеньке, наконец, повезло так же, как когда-то повезло ему.