We'll meet again

Отель «Хазбин» встречал своих обитателей привычным хаосом даже в столь поздний час. Где-то в недрах здания Ниффти с восторженным визгом гонялась за особо наглым тараканом, именуя его «пятничным ужином». Из бара доносился приглушённый голос Хаска, который, судя по интонациям, в очередной раз объяснял Энджелу Дасту, почему распивать его личный абсент до полуночи — «это, блять, перебор даже по нашим стандартам». Но Аластора Акумара это не касалось. Он поднялся на лифте на самый верх — туда, где даже адская суета теряла свою навязчивость, превращаясь в далёкий гул, похожий на шум прибоя. Шестьсот шестьдесят шестой этаж. Его этаж. Двери лифта разъехались с тихим шипением, выпуская его в длинный коридор, освещённый тусклыми, подрагивающими огнями, которые больше напоминали пламя свечей, нежели электричество. Он не успел сделать и трёх шагов, как из тени у стены материализовалась знакомая фигура. Радиодемон стоял, облокотившись о косяк, в своём неизменном тёмно-красном сюртуке, переливающемся алыми полосами при каждом движении. Его микрофон покоился в ладони, упираясь в пол, а широкая улыбка растягивала бледно-серое лицо от уха до уха, обнажая острые жёлтые зубы и чёрные дёсны. Короткие алые волосы с чёрными кончиками обрамляли голову, оленьи уши по бокам чуть повёрнуты вперёд — признак живого, хищного интереса. Маленькие оленьи рожки едва виднелись среди прядей, а на правом глазу овальный монокль с тёмно-красным стеклом и чёрной оправой блеснул, поймав отсвет пламени. Тёмно-красные белки, алая радужка, чёрные зрачки — всё в нём говорило о существе, которое давно перестало быть человеком. — Хех, — голос Радиодемона сочился потрескиванием старого радио, смешанным с лёгкой, едва уловимой насмешкой. — Кто-то вернулся веселее обычного. Прямо-таки парит над землёй, мой черноволосый друг. Что случилось, приятель? Акумар не ответил сразу. Он прошёл мимо, опустился в глубокое кожаное кресло, стоящее у окна, и откинулся на спинку. Монокль — крупный, круглый, закрывающий один глаз, — он даже не подумал снимать, словно всё ещё боялся упустить из виду то, что осталось там, наверху, в мире живых. Его тёмные волосы с красноватыми прядями рассыпались по спинке кресла, крупные заострённые уши — кошачьи или волчьи, трудно было определить — чуть подрагивали, улавливая звуки. За окном клубился багровый дым Пентаграмм-Сити, где-то внизу выли сирены и доносились отголоски чьей-то отчаянной перепалки, но Акумар смотрел сквозь это всё. — Да вот, — протянул он, и в его голосе, обычно спокойном и расчётливом, появилась странная, непривычная мягкость. — Встретил одну интересную деву. Радиодемон приподнял бровь. Это было едва заметное движение, но на его лице, застывшем в вечной улыбке, оно читалось с предельной ясностью. Он отлепился от стены и, ступая бесшумно, приблизился к креслу. Микрофон в его руке чуть качнулся, издав короткий, шипящий звук — то ли вздох, то ли смешок. — Деву, говоришь? — переспросил он, усаживаясь на подлокотник с грацией, которая плохо вязалась с его худощавой фигурой. — И насколько же интересную, что мой обычно невозмутимый приятель размяк, как масло на жаркой сковородке? Акумар запрокинул голову, глядя в потолок, где плясали тени от невидимых пламеней. — Внешность словами не описать, друг мой, — произнёс он, и в голосе его послышалось то самое потрескивание, что обычно принадлежало его двойнику, — только сейчас оно было тёплым, почти нежным. — Русые волосы с фиолетовыми кончиками, серо-зелёные глаза — как лесной омут после дождя. Кошачьи уши на макушке и пушистый лисий хвост. На ней была мешковатая джинсовка, накинутая поверх свитера, — он говорил, и перед его внутренним взором вновь возник образ: лёгкая куртка из синей ткани, которая так шла к её фиолетовому свитеру, выглядывающему из-под расстёгнутого ворота. — И её голос, — он закрыл глаза, словно пытаясь удержать звук в памяти. — Чудесный и нежный. Как самая далёкая, самая чистая радиоволна, которую ловишь на границе помех и боишься дышать, чтобы не спугнуть. Радиодемон слушал, и его вечная улыбка стала чуть шире — настолько, что стали видны чёрные дёсны. В алых радужках мелькнуло что-то, отдалённо напоминающее умиление, хотя сам он, вероятно, назвал бы это иначе. — Вижу, — сказал он, и его голос на мгновение лишился радио-фильтра, став просто голосом — низким, чуть хрипловатым. — Мой приятель влюбился конкретно. Капитально, я бы сказал. С головой ухнул в омут, даже не спросив, есть ли там дно. — Дно там есть, — усмехнулся Акумар, не открывая глаз. — Я его уже нашёл. И оно… нежное. — Ого! — Радиодемон издал короткий, шипящий смешок, больше похожий на помеху. — Приятель, ты заговорил как герой дешёвого романтического романа. Мне начинать беспокоиться? — Начинай, — невозмутимо ответил Акумар. — Я сам за себя беспокоюсь. Радиодемон на мгновение замер, оценивая серьёзность этого заявления, затем щёлкнул пальцами. В воздухе материализовалась чашка с дымящимся чёрным кофе — его личный ритуал перед тем, как задать самый важный вопрос. Он сделал глоток, поморщился (слишком горько, в самый раз) и, поставив чашку на столик, спросил: — Имя хоть знаешь? Акумар распахнул глаза. В них, в этом странном, нечеловеческом взгляде, смешались жёлтый с сероватым оттенком и тот, что скрывался за моноклем, — два глаза, два цвета, отражающих то, что творилось у него внутри. — Дай бог увижу её вновь! — воскликнул он, и в голосе его прорвалось что-то юношеское, почти мальчишеское, что никак не вязалось с его тремя сотнями лет. Он мечтательно закатил глаза, запрокидывая голову на спинку кресла. — И не сочти меня вульгарным, друг мой, но я бы её поцеловал… — В лоб, — подсказал Радиодемон с лёгкой усмешкой. — Не только в лоб, — поправил Акумар, и в его голосе вдруг прорезалась та опасная, демоническая нотка, которая напоминала: перед тобой не влюблённый юнец, а оверлорд, способный согнуть реальность своей волей. Но нотка эта тут же смягчилась, утонув в тёплой, почти человеческой улыбке. — Имя чудесной особы — Глория, друг мой. — Глория, — повторил Радиодемон, пробуя имя на вкус. — Звучит как… церковный хор. Или как витраж в соборе. — Он склонил голову, оленьи уши чуть подрагивали. — Ну что ж, поздравляю. Ты, кажется, отыскал то, что мы, грешники, давно потеряли по ту сторону жизни. — Не отыскал, — тихо сказал Акумар. — Только увидел. И теперь… Он не договорил. Дверь в комнату распахнулась с такой силой, что ручка врезалась в стену, оставив на обоях новую вмятину. — О чём болтаете, Ал, Акумар? — Чарли Морнингстар ворвалась в комнату, как маленький ураган в алом костюме. Она была растрёпана — длинные светлые волосы, собранные в низкий хвост с двумя чёрными лентами, выбились из причёски, белокурая чёлка, уложенная на левую сторону, торчала в разные стороны. На щеках алел круглый алый румянец, напоминающий о клоунах или старинных куклах, оставшийся то ли от беготни по отелю, то ли от очередной идеи, которая не давала ей покоя. Её светло-жёлтые глаза с красными зрачками, обычно полные солнечного оптимизма, сейчас блестели откровенным, ничем не прикрытым любопытством. Чёрные губы растянулись в улыбку, обнажая длинные клыки. Короткая морда с чёрным носом чуть наморщилась, когда она окинула взглядом комнату. — Я слышала, как вы тут… — она запнулась, подбирая слово. — …шушукаетесь! А потом Хаск сказал, что Акумар вернулся и выглядит как кот, который нашёл банку с самой жирной сметаной во всём Аду! Акумар резко сел прямо. Его лицо, ещё секунду назад мечтательное и расслабленное, мгновенно приняло выражение ледяного спокойствия — то самое, которое заставляло менее опытных демонов искать путь к отступлению. Крупные заострённые уши прижались к голове, красные рога на макушке, казалось, стали острее в свете комнатных огней. — А тебя, дорогуша, — произнёс он, и голос его, лишённый всякой теплоты, щёлкнул, как захлопнувшаяся дверца капкана, — такое интересовать не должно, наша Чарли. Он выделил последние два слова с особой, почти отеческой интонацией, которая одновременно и смягчала отказ, и делала его абсолютно непререкаемым. Чарли фыркнула. Громко, демонстративно, так, что прядь волос взлетела у лица. Её копыта — козлиные, в белых туфлях — выбили дробь по паркету. — Ладно, — бросила она, дёрнув плечом, отчего алый пиджак с бордовыми лацканами чуть сполз с плеча. — Не так уж и интересно было. Она развернулась, и её белые туфли застучали по полу. В дверях она на секунду замерла, обернулась, чтобы бросить последний взгляд — но оба Аластора смотрели на неё с выражением, которое лучше всего описывалось как «сейчас ты выйдешь сама, или нам придётся тебя выносить». Дверь хлопнула с силой, от которой задрожали стёкла в окнах. Радиодемон проводил её взглядом — тем особенным взглядом, в котором смешивались усталая нежность старшего товарища и искреннее, глубинное уважение к её неугасимому огню. Он качнул головой, и его оленьи уши, на секунду прижавшиеся к голове от громкого звука, снова расслабились. — Мда уж, — протянул он, возвращаясь к креслу и усаживаясь в него с кошачьей грацией. — Всё время лезет не в своё дело. Святая наивность нашей принцессы не знает границ, как и её любопытство. Он зевнул — медленно, демонстративно, обнажив все свои острые, как иглы, жёлтые зубы. Пасть раскрылась шире, чем это было возможно для человеческой анатомии, и на секунду в глубине этого зева почудилась бездна, та самая, что смотрит из каждого грешника, прожившего в аду достаточно долго. — Ладно, — сказал он, поднимаясь. Его микрофон, до этого стоявший у кресла, сам скользнул в руку. — Меня после рабочего дня в сон клонит. Вести переговоры с Воксом — это, знаешь ли, удовольствие ниже среднего, даже когда ты не собираешься выполнять ни одного его пункта. Он направился к выходу, но на пороге остановился. Обернулся. Улыбка его стала чуть мягче — настолько, насколько вообще может мягче стать улыбка существа, чьё лицо застыло в вечном оскале, а лоб скрывает небольшой крест под падающей чёлкой. — Спокойной ночи, Черныш, — произнёс он, и в голосе его, сквозь привычное радио-потрескивание, пробилась искренняя, почти братская теплота. — Мечтай о своей Глории. Авось, адские сны не испортят такой прекрасный образ. — Спокойной, Радио, — ответил Акумар, не глядя на двойника. Дверь закрылась. Щёлкнул замок. И Акумар остался один в тишине своей комнаты — той тишине, которая раньше казалась ему привычной, даже желанной, а сейчас давила на уши ватой, напоминая о том, чего здесь не хватало. Он поднялся, прошёл к креслу, с которого минуту назад вскочила Чарли, и подобрал что-то с пола. Маленькая, выпавшая из её кармана заколка — простой чёрный зажим, которым она обычно пристёгивала ленту к хвосту. Акумар положил её на столик, рядом с остывшей чашкой Радиодемона. Затем снял наконец монокль — крупный, круглый, скрывавший один глаз — впервые за весь вечер. Без него лицо его казалось чуть менее острым, чуть более уязвимым. Жёлтый с сероватым оттенком глаз и тот, что прятался за моноклем, теперь смотрели в разные стороны, но видели одно: её образ, застывший перед внутренним взором. Он положил монокль на стопку книг, у самого окна, и его палец на секунду задержался на холодном стекле, словно там, в отражении, можно было разглядеть тот самый закат. Пиджак — чёрный, с изысканными красными узорами, завитками и орнаментом на груди, рукавах и лацканах, всё ещё хранивший на подкладке неуловимый отголосок ванили и озона — он снял медленно, аккуратно расправил и перекинул через спинку кресла. Красная рубашка, чёрный галстук остались на нём. Пальцы задержались на воротнике пиджака, оглаживая ткань, будто проверяя, не исчез ли тот запах. Не исчез. Но к нему примешивалось что-то ещё — далёкое, едва уловимое, похожее на фиалки и дождь. Или ему только казалось. Акумар рухнул на кровать, даже не раздеваясь. Классические тёмные брюки, чёрные туфли с красными вставками — всё осталось на нём, потому что сил на то, чтобы совершать лишние движения, не было. Всё тепло, весь электрический импульс, который поддерживал его триста шестнадцать лет, сейчас ушёл куда-то в другое место. Туда, где в старом парке горели фонари, где соловей пел о чём-то сокровенном, где в кармане мешковатой джинсовки тихо пульсировала жемчужина. Подушка пахла пылью и старыми книгами. Привычный, уютный запах, который всегда помогал ему заснуть в этом мире, где сны были роскошью, доступной немногим. Но сейчас он закрывал глаза и чувствовал иное. Сквозь запах типографской краски и десятилетий, проведённых между обложками, пробивался тонкий, неуловимый аромат. Фиалки. И летний дождь, только что прошедший по раскалённой земле. Глория… Он произнёс это имя беззвучно, одними губами, и оно растворилось в тишине комнаты, как последний аккорд, который не хочется обрывать. Её образ вставал перед глазами с пугающей отчётливостью: русые волосы с фиолетовыми кончиками, серо-зелёные глаза, которые смотрели на него с такой смесью испуга и восхищения, что у него самого замирало что-то там, где раньше, казалось, давно ничего не могло замирать. Кошачьи уши на макушке, прижавшиеся от смущения, и пушистый лисий хвост, обвивший талию. Мешковатая джинсовка, расстёгнутая на груди, из-под которой выглядывал мягкий фиолетовый свитер — такой тёплый и уютный, что ему захотелось протянуть руку и коснуться этой ткани, почувствовать её тепло. Она прижимала к груди скетчбук, словно это был щит. Она краснела так, что её кошачьи уши наливались багрянцем. Она сжимала в ладони жемчужину, которую он подарил, и в её глазах было столько благоговения, что он почувствовал себя… не оверлордом. Не демоном. Не тем, кто вселял ужас в сердца правителей Ада. А просто Аластором. Тем, кто когда-то, триста лет назад, стоял у радиомикрофона и верил, что его голос может сделать мир хоть немного лучше. Он перевернулся на спину, уставившись в потолок, где всё так же плясали тени. Пальцы сами собой нащупали на груди место, где под красной рубашкой скрывался незаживающий шов — память о битве с Адамом, о том дне, когда его посох разлетелся на куски, а он сам впервые за долгое время почувствовал себя смертным. Шов тянул — не больно, а напоминающе. Глория… Он улыбнулся в темноту. Улыбка вышла странной — не той, хищной и уверенной, что застывала на его лице перед другими. А другой. Той, что он, возможно, не показывал никому с тех самых пор, как оказался здесь, в этом багровом аду. — Я увижу тебя завтра, — прошептал он в пустоту. Не приказ. Не угроза. Просто обещание, которое он дал себе. Где-то далеко, в другой части города, в квартире, пахнущей ванилью и старым деревом, девушка с кошачьими ушами и лисьим хвостом сидела над шестым рисунком, и карандаш в её руке дрожал, выводя линию за линией. На столе, рядом с неоконченным портретом, лежала жемчужина, и её перламутровая поверхность то вспыхивала, то меркла в такт чьему-то сердцу. Её мешковатая джинсовка, накинутая поверх фиолетового свитера, была перепачкана графитом, на щеках алел румянец, а серо-зелёные глаза смотрели на портрет с выражением, которое она сама не смогла бы назвать. А над Пентаграмм-Сити, на шестьсот шестьдесят шестом этаже отеля, где даже адская суета казалась далёким гулом, демон с крупными заострёнными ушами, красными рогами и моноклем засыпал, улыбаясь во сне впервые за триста шестнадцать лет.