We'll meet again

Аластор Акумар проснулся за три минуты до будильника. Это было настолько необычно, что он несколько секунд просто лежал, уставившись в потолок, ожидая, когда привычная тяжесть в теле вернётся, чтобы напомнить: ты демон, тебе не положено просыпаться бодрым. Но тяжесть не приходила. Вместо неё в груди пульсировало что-то лёгкое, почти невесомое, похожее на электрический разряд, запертый в клетке рёбер. Он сел на кровати, провёл рукой по лицу — и только тогда заметил, что улыбается. Не той дежурной, хищной улыбкой, которую надевал вместе с пиджаком перед выходом в мир, а самой обычной, человеческой, от которой непривычно ныли скулы. Будильник прозвенел, но Акумар уже стоял в душе, позволяя воде стекать по лицу, смешиваясь с образами, которые не желали покидать его сознание. Русые волосы с фиолетовыми кончиками. Серо-зелёные глаза, в которых плескался испуг и восхищение одновременно. Кошачьи уши, прижавшиеся к макушке, когда она смущалась. И этот хвост — пушистый, лисий, обвивший её талию, словно пытавшийся укрыть хозяйку от его взгляда. Он закрыл воду и усмехнулся собственным мыслям. Триста шестнадцать лет, Аластор. Триста шестнадцать лет ты прожил в аду, видел всё, что можно и нельзя, заключал сделки, уничтожал конкурентов, выходил сухим из передряг, которые убили бы любого другого. И теперь ты стоишь под холодным душем и улыбаешься, как мальчишка, потому что какая-то девушка нарисовала тебя в скетчбуке. Он вытерся, надел свежую красную рубашку, застегнул её медленно, аккуратно, но пальцы всё равно дрожали — едва заметно, на грани чувствительности. Чёрный галстук он завязал с первого раза, что тоже было показателем: обычно на это уходило две-три попытки, потому что его пальцы больше привыкли сжимать микрофон и оружие, чем возиться с узлами. На кухне отеля было пусто. Хаск, должно быть, ещё отсыпался после вчерашнего, Ниффти носилась где-то по коридорам с очередной тряпкой, Энджел вряд ли выползал из своей комнаты раньше полудня. Аластор прошёл к плите, поставил чайник, достал чашку — ту, с трещиной на ручке, которую он почему-то любил больше других. Чайник закипел, и он заварил чёрный кофе. — Кофе, — сказал он вслух, словно проверяя голос. — Утром я пью кофе. Чёрный. Без сахара. Это была ритуальная фраза, которую он повторял себе каждое утро, чтобы убедиться, что всё идёт по плану, что день будет предсказуемым, управляемым, безопасным. Но сегодня она прозвучала фальшиво. Потому что день не мог быть предсказуемым. Потому что где-то там, наверху, в мире живых, существовала девушка с серо-зелёными глазами, и он понятия не имел, увидит ли её снова. Он сделал глоток. Кофе обжёг язык, но он даже не поморщился. А если она не захочет меня больше видеть? Мысль пришла неожиданно и впилась под рёбра острее, чем любое ангельское оружие. Он поставил чашку на стол, слишком резко — кофе плеснулся на скатерть, оставив тёмное пятно. — Глупость, — сказал он себе. — Я — Аластор Акумар. Оверлорд. Демон, который заставил дрожать правителей Ада. И я боюсь, что какая-то… — он запнулся, потому что не смог подобрать слова, которые сделали бы её менее значимой. — …девушка не захочет меня видеть? Он рассмеялся — коротко, отрывисто, без обычного радио-потрескивания. Смех вышел нервным, почти истеричным, и он тут же оборвал его, стиснув челюсти. Кофе остыл. Аластор сидел за столом, смотрел на часы, висевшие на стене, и считал минуты. Стрелки ползли медленно, издевательски медленно. Сейчас было только восемь утра. До четырнадцати часов оставалось шесть часов. Шесть часов, которые нужно было чем-то заполнить, чтобы не сойти с ума. Он попытался заняться делами. Проверил отчёты, которые вчера принёс Хаск. Открыл планшет, чтобы просмотреть новости Пентаграмм-Сити. Сходил в тир, выпустил пару обойм по мишеням, но даже это не помогло — каждая пуля ложилась в «яблочко», но удовольствия не приносила. В одиннадцать он поймал себя на том, что смотрит в окно на багровое небо Ада и представляет, какое сейчас небо там, наверху. Осеннее, прохладное, с лёгкой облачностью. Или, может быть, ясное, с высокими перистыми облаками, которые тянутся белыми нитями от горизонта до горизонта. Где она сейчас? Спит ещё? Или уже проснулась, сидит на кухне, пьёт чай, ёжится от утренней прохлады? На ней, наверное, тот же фиолетовый свитер — мягкий, тёплый, в котором она утопает… Он резко отвернулся от окна, прошёлся по комнате, сжал и разжал пальцы. — Довольно, — сказал он вслух. — Хватит. Он взял телефон — тот самый, через который общался с миром живых, с теми немногими, кому позволял пересекать границу между Адом и реальностью. Чёрный корпус, тонкий, холодный. Он покрутил его в руках, положил на стол, снова взял. На экране высветилось время. 12:47. До встречи оставался час с небольшим. Но он не знал, состоится ли эта встреча. Он не знал, захочет ли она его видеть. Не знал, не передумала ли, не проснулась ли с мыслью, что вчерашний вечер был ошибкой, что не стоит связываться с… с тем, кто носит рога и щёлкает пальцами, зажигая фонари. Телефон звякнул. Звук был громким — слишком громким для тишины, в которую он погрузил свою комнату. Аластор вздрогнул всем телом. Его заострённые уши, расслабленные и опущенные, вскинулись и прижались к голове, будто пытаясь спрятаться от неожиданного вторжения. Рука дёрнулась сама собой, и телефон едва не вылетел на пол — он поймал его в последний момент, за секунду до того, как тот встретился бы с паркетом. Сердце колотилось где-то в горле. Он уставился на экран, на высветившееся уведомление, и несколько мгновений не мог заставить себя прочитать текст. А если она пишет, что передумала? Что вчера была ошибка? Что этот пиджак она оставит в парке на скамейке, и чтобы он не искал её больше? Пальцы сжались на корпусе так, что пластик едва слышно скрипнул. — Возьми себя в руки, — прошептал он одними губами. — Ты — оверлорд. Он разблокировал экран. Привет, Ал! Два слова. Всего два слова. А в груди разлилось такое тепло, будто кто-то зажёг внутри него все фонари сразу, от первого до последнего, выстроив светящийся коридор от рёбер до самого горла. Он перечитал сообщение трижды. Потом четвёртый раз, потому что пальцы дрожали и буквы плыли перед глазами. «Привет, Ал!» — она назвала его «Ал». Сокращение, которое он, кажется, разрешил ей, сам того не заметив. И восклицательный знак. Маленький, наклонный, похожий на хвостик, которым она, наверное, махнула, когда отправляла сообщение. Его собственные пальцы зависли над клавиатурой. Что ответить? «Здравствуйте, мисс Глория» — слишком официально. «Привет» — слишком коротко, почти грубо. «Доброе утро» — но на часах уже почти час дня. Телефон снова звякнул, и на этот раз он был готов — не вздрогнул, только уши чуть повернулись в сторону экрана, как у охотника, уловившего добычу. Это Глория, мы на улице виделись вчера, помнишь? Он усмехнулся, и усмешка вышла тёплой, почти нежной. Помню ли я? Дорогая моя, я, кажется, не смогу забыть тебя, даже если проживу ещё триста лет. Он набрал ответ, стерев, переписав и снова стерев несколько вариантов. «помню, вы были прекрасны» — слишком смело. «да, конечно» — слишком сухо. В итоге он остановился на коротком, скупом, но таком честном: привет, да помню И замер, ожидая ответа. Три точки загорелись — она печатала. Сердце снова ускорилось, хотя он поклялся себе, что больше не позволит этому случиться. Три точки горели несколько секунд, показавшихся вечностью, и Аластор поймал себя на том, что затаил дыхание. Ну так воооот, хихи. Ты давал мне пиджак вчера. Думаю, может, ты ко мне домой придёшь и заберёшь его? Или мы можем в парке встретиться? Он прочитал сообщение, потом перечитал, потом — в который уже раз — улыбнулся. «Хихи». Она написала «хихи». Маленькое, смешное звукоподражание, от которого её голос прозвучал в его голове так отчётливо, будто она стояла рядом. И вопрос — о доме или о парке. Она предлагала ему прийти к ней домой. Мысль об этом заставила его внутренности скрутиться в тугой узел — не от страха, нет, от чего-то более смутного, более глубокого, что он не решался назвать даже в своих мыслях. Парк. Лучше парк. Там, где всё началось, где воздух пах фиалками и старыми листьями, где он может быть собой — тем, кто зажигает фонари одним щелчком и дарит жемчужины, пульсирующие теплом. Он написал, стараясь, чтобы ответ не выдавал его нетерпения: буду рад видеть тебя в парке Слишком откровенно? Он посмотрел на экран, нажал «отправить», не давая себе времени на сомнения. Во сколько ты не занят? Она отвечала быстро, будто ждала его сообщения, держа телефон в руках. Эта мысль — Глория, сидящая где-то там, в своей комнате, сжимающая телефон и улыбающаяся экрану, — заставила его пальцы дрогнуть, когда он набирал ответ. после 14:00 свободен Он хотел добавить что-то ещё. Может быть, «буду ждать на нашей скамье», но слово «нашей» показалось ему слишком смелым. Или «приходи, если хочешь», но это звучало так, будто ему всё равно. А ему было не всё равно. Ему было совсем, совсем не всё равно. 🤭 Хорошо, тогда в это время и встретимся Смайлик. Смущённый, с закрытыми глазами и румянцем. Она отправила ему смайлик. Аластор смотрел на эти два символа — скобку и кружок, сложившиеся в улыбающееся лицо, — и чувствовал, как что-то внутри него переворачивается, освобождая место для лёгкости. ок Коротко. Почти сухо. Но он не мог написать больше, потому что если бы начал объяснять, сколько всего он чувствует в эту минуту, ему бы не хватило ни экрана телефона, ни всей ночи, чтобы закончить. Он отложил телефон на стол и откинулся на спинку кресла. Ровно в четырнадцать ноль-ноль он будет в парке. На их скамье. Он скажет ей, что пиджак может не возвращать. Или попросит оставить его себе, чтобы она помнила. А ещё он посмотрит в её серо-зелёные глаза и, может быть, в этот раз сможет сказать больше, чем позволил себе вчера. Телефон лежал на столе, тёмный и молчаливый. Аластор смотрел на него, и ему казалось, что экран всё ещё хранит тепло её пальцев, сжимавших его несколько минут назад. — Четырнадцать ноль-ноль, — повторил он вслух, пробуя время на вкус. — Я буду там. В это же время, в другом мире, где небо было синим, а солнце золотистым, Глория никак не могла заставить себя открыть глаза. Сквозь плотно зажмуренные веки пробивался утренний свет, настойчивый и назойливый, но она упрямо тянула одеяло выше, пытаясь спрятаться от него, от этого дня, от всего, что случилось вчера и что предстояло сегодня. Тело было тяжёлым, будто она не спала, а таскала мешки с цементом — полночи она ворочалась, вспоминая его глаза, его голос, тот самый «маленький фокус» с фонарями, от которого у неё до сих пор перехватывало дыхание. — Глория! — голос Уильяма донёсся из кухни, приглушённый расстоянием, но настойчивый. — Завтракать! Она простонала что-то нечленораздельное в подушку, перевернулась на другой бок, но запах, просочившийся под дверь, оказался сильнее её сопротивления. Свежие блинчики. С маслом. И, кажется, сгущёнка. Кошачьи уши на макушке дрогнули, предательски навострились, и Глория, вздохнув смирённо, откинула одеяло. В коридоре она еле волочила ноги, зевая так широко, что челюсть грозила вывихнуться. На ней была мешковатая пижама — розовая, с нарисованными аниме-котиками, которую Уильям когда-то подарил ей на день рождения и над которой теперь подшучивал при каждом удобном случае. Хвост, не участвовавший в утренней драме, безвольно тянулся за ней, иногда задевая стены. На кухне Уильям стоял у плиты в своей неизменной жёлтой рубашке с закатанными рукавами. Механические кроличьи уши на его голове были опущены — признак утренней расслабленности, которую он позволял себе только дома, в кругу семьи. Один, металлический, тихо гудел, нагреваясь от плиты, второй, органичный, чуть подрагивал в такт его движениям, когда он ловко переворачивал блинчик на сковороде. — Доброе утро, соня, — сказал он, не оборачиваясь, но Глория знала — он уже всё про неё понял: и что спала плохо, и что мысли где-то далеко, и что сейчас она сядет и будет ковырять еду, уставившись в одну точку. — Угу, — ответила она, плюхаясь на стул и кладя голову на сложенные руки. Волосы — русые с фиолетовыми кончиками — рассыпались по столу нечёсаной копной. Уильям поставил перед ней тарелку с горкой румяных блинчиков, рядом придвинул вазочку со сгущёнкой. Сам сел напротив, с чашкой чёрного чая, и смотрел, как она отщипывает маленький кусочек, макает в сгущёнку, отправляет в рот. — Как спалось? — спросил он спокойно, делая глоток. — Да нормально, — зевнула Глория, прикрывая рот ладошкой. Зевок вышел длинным, почти музыкальным, с характерным кошачьим «вааааххх» на выдохе. — Чёт я сегодня вроде и раньше легла, а всё равно не выспалась. Уильям усмехнулся в чашку, но ничего не сказал. Только гетерохромные глаза — фиолетовый и зелёный — чуть прищурились с той особой, отеческой хитрецой, которая означала: «я всё вижу, маленькая лгунья, но пока молчу». Она ела, макая кусочки в сгущёнку, и постепенно сонливость отступала, сменяясь тем самым лёгким, щемящим чувством, которое поселилось в груди со вчерашнего вечера. Она думала о нём. О том, как он снял пиджак и накинул ей на плечи. О том, как его пальцы сжали её ладонь. О том, как он поцеловал тыльную сторону её руки — церемонно, медленно, будто она была не просто девушкой в мешковатой джинсовке, а королевой. Белая капля сгущёнки осталась на её щеке, прямо под глазом, и Глория даже не заметила — так глубоко она ушла в свои мысли. Уильям молча потянулся к салфетнице, вытащил одну, протянул ей. Глория моргнула, не понимая, а он легонько коснулся салфеткой её щеки, стирая сладкое пятно. — Сябки, па… — она запнулась, и на секунду в её глазах мелькнула тень той детской неуверенности, которая появлялась всегда, когда она почти называла его «папой». — Уил. — Пожалуйста, — ответил он просто, без всякого напряжения, будто она назвала его именно так, как нужно. Он отодвинул пустую чашку, поднялся, но прежде чем уйти, положил ладонь на её макушку — широкую, тёплую, чуть пахнущую машинным маслом и чаем. Пальцы легонько прошлись по волосам, чуть задели кошачьи уши, которые от этого движения непроизвольно прижались к голове, а потом снова расслабились. — У тебя всё хорошо, Глошенька? — спросил он тихо. Она подняла на него глаза — серо-зелёные, чуть влажные, но не от грусти, а от какого-то нового, непривычного чувства, которое не умела назвать. — Всё хорошо, — ответила она, и в голосе её прозвучала та самая, детская интонация, которую она не показывала никому, кроме него. — Правда. Уильям кивнул, удовлетворённый, и его губы тронула лёгкая улыбка. — Помнишь про пиджак? — спросил он, уже надевая куртку у порога. Глория дёрнулась, вспомнив, что вчера так и не вернула его, и пиджак всё ещё висит на стуле в её комнате, храня запах озона и старого дерева. — Да да, верну, — отмахнулась она сонно, но в голосе её прозвучало что-то, что Уильям, уже выходя, расслышал и оценил. Он усмехнулся, надел туфли, поправил металлическое ухо, которое сегодня чуть хуже держало настройку, и сказал, не оборачиваясь: — Не торопись. Он, наверное, и сам не против, чтобы его вещь у тебя побыла подольше. Дверь за ним закрылась, и Глория осталась сидеть за столом, пялясь в пустоту. Потом медленно покраснела — от кончиков кошачьих ушей до самого ворота пижамы. — Что он имел в виду? — прошептала она в пустоту. — Почему он так сказал?.. Хвост, который до этого лежал безжизненно, вдруг дёрнулся и начал нервно бить по ножке стула. Глория прижала его рукой, заставив замереть, но это не помогло — тепло разливалось по щекам, шее, груди, и она знала, что это не от сгущёнки. Она встала, убрала посуду в мойку, сполоснула тарелку, вытерла руки. Потом, не в силах больше терпеть, метнулась в свою комнату, к телефону, который оставила на кровати. Экран горел пустотой, но она уже знала, что напишет. Она взяла телефон, села на край кровати, сжала его в обеих руках, будто он мог вырваться и убежать. Пальцы дрожали. Она открыла контакт, который добавила вчера, едва переступив порог, — «Аластор Акумар» — и уставилась на него, не в силах сделать первый шаг. А что, если он не ответит? Что, если он уже забыл? Что, если вчерашний вечер был для него просто… развлечением? Хвост замер, прижался к бедру. Она закусила губу, потом, не давая себе времени на раздумья, нажала «написать». Привет, Ал! Отправила. И замерла, глядя, как сообщение уходит в пустоту, превращаясь в серый квадратик с галочкой. Ответ пришёл почти сразу — так быстро, что она не успела даже испугаться. Галочка загорелась, и на экране появилось: привет, да помню Глория выдохнула — так, будто до этого не дышала вовсе. В груди разлилось тепло, и она почувствовала, как уголки губ сами собой ползут вверх. Ну так воооот, хихи. Ты давал мне пиджак вчера. Думаю, может, ты ко мне домой придёшь и заберёшь его? Или мы можем в парке встретиться? Она отправила и тут же испугалась. Домой? Зачем она предложила домой? Что он подумает? Что она слишком навязчивая? Что она… Она зажмурилась, прижимая телефон к груди, будто это могло отозвать сообщение обратно. Но ответ пришёл снова — быстро, уверенно: буду рад видеть тебя в парке Она прочитала это три раза. Потом четвёртый. Потом заметила, что улыбается так широко, что щёки начинают болеть. Во сколько ты не занят? после 14:00 свободен Она посмотрела на часы. До двух оставалось ещё много времени — целая вечность. Но она уже чувствовала, как внутри неё всё замирает в предвкушении, как сердце начинает отсчитывать секунды до встречи. 🤭 Хорошо, тогда в это время и встретимся ок Она уронила телефон на кровать, откинулась на спину и зарылась лицом в подушку. Из груди вырвался сдавленный, восторженный писк, похожий на тот, что издают котята, когда видят что-то очень-очень радостное. Хвост, больше не сдерживаемый ничем, дёргался в такт её сердцу, пушистым маятником отсчитывая минуты до заветного часа. — Глупая, — прошептала она в подушку. — Глупая, глупая, глупая. Она перевернулась на спину, подняла телефон над собой и снова открыла переписку. «ок» — написал он. Всего две буквы. А она перечитывала их в десятый раз, пытаясь угадать, каким тоном они были сказаны. Спокойным? Уверенным? Или он тоже улыбался, когда нажимал «отправить»? Хвост дёрнулся сильнее, и она прижала его рукой, словно это могло унять волнение. На стуле всё ещё висел его пиджак — чёрный, с алыми узорами, хранивший запах озона и старого дерева. Она должна была вернуть его сегодня. Или не должна? Может быть, он скажет, чтобы она оставила. Или попросит вернуть, и тогда она больше не сможет вдыхать этот запах по ночам, засыпая с мыслью о нём. Глория закрыла лицо руками, чувствуя, как щёки горят. — Что же ты со мной делаешь, Аластор Акумар, — прошептала она в ладони. Телефон тихо пискнул — новое уведомление. Она чуть не подскочила на кровати, хватаясь за него, но это был просто Уильям, приславший с работы эмодзи с чашкой кофе и подмигивающим смайликом. Глория выдохнула, отложила телефон, поднялась и подошла к стулу. Пиджак висел, аккуратно расправленный, и она провела пальцами по рукаву, ощущая под подушечками тонкую, но прочную ткань. — Сегодня, — сказала она ему, будто он мог слышать. — Сегодня я тебя верну. Но в глубине души она уже знала, что если он позволит — если хотя бы намекнёт, — она попросит оставить его ещё на один день. Или на два. Или навсегда. Хвост снова дёрнулся, и она шлёпнула его ладонью, заставив замереть. — Прекрати, — прошептала она, но в голосе её смеялось всё, что она пыталась скрыть. — Прекрати немедленно. Она отошла от стула, подошла к окну, выглянула на улицу. Там, в старом парке, где ивы сплетали ветви в живой шатёр, её уже ждали. Она знала это. Он будет там ровно в два. Она не опоздает. Глория подошла к зеркалу, поправила волосы, одёрнула свитер. Потом снова посмотрела на часы — до встречи оставалось чуть больше часа, а она уже была готова, но не могла заставить себя выйти из комнаты, потому что тогда время потянется ещё медленнее. Она упала обратно на кровать, схватила подушку и прижала к лицу, пряча улыбку. — Четырнадцать ноль-ноль, — прошептала она в подушку. — Скорее бы. И в двух мирах — багровом и голубом, адском и человеческом — два существа, которым, казалось, было не суждено встретиться, считали минуты до назначенного часа.