Право на свет

Её личные покои оказались роскошнее всего, что Ксандер мог себе представить. Мягкий ковер, камин, в котором потрескивал огонь, и огромная кровать под балдахином, которая смотрела на него с какой-то пугающей интимностью. — Садись, — приказала Амелия, указав на стул у камина. Сама она отошла к ширме, за которой, судя по шороху ткани, начала переодеваться. Ксандер сел, чувствуя, как кровь пульсирует в висках. Он не должен был здесь находиться. Если кто-то узнает, что он, бывший раб, остался в покоях принцессы один… Его ждёт виселица. — Ты ранен, — сказала она, выходя из-за ширмы. На ней было только тонкое шёлковое платье для сна — полупрозрачное, сползающее с плеча. Огонь в камине подсвечивал её фигуру так, что у Ксандера перехватило дыхание. Она подошла к нему с аптечкой и опустилась на колени, чтобы обработать его раны. Её пальцы касались его ног, и каждая точка соприкосновения жгла. — Ваше Высочество, вы не должны… — начал он, но она подняла голову, и он замолчал. — Я делаю то, что считаю нужным, — повторила она свою любимую фразу. — А сейчас я считаю нужным перевязать тебя. Не двигайся. Он сидел, вцепившись в подлокотники, пока она смывала кровь и накладывала повязки. Когда она закончила, она не встала. Она осталась на коленях перед ним, глядя снизу вверх. — Ты дрожишь, — заметила она. — Я… я боюсь, — признался он. — Меня? — Нет. Себя. — Он закрыл глаза. — Рядом с вами я забываю, кто я. Я начинаю думать, что имею право желать. А это самое страшное наказание — желать того, что никогда не будет твоим. Амелия медленно встала. Теперь она стояла над ним, и её пальцы скользнули по его щеке, подбородку, спустились на шею, где ещё виднелся след от ошейника. — А если я скажу, что ты имеешь право? — спросила она, и голос её был низким, грудным. Он открыл глаза. В них был ужас и одновременно дикая, голодная надежда. — Не играйте со мной, — прошептал он. — Я не выдержу. — Я не играю. Я никогда не играю. Она наклонилась и поцеловала его. Это был не нежный, девственный поцелуй. Это был поцелуй женщины, которая привыкла брать то, что хочет. Её пальцы вцепились в его волосы, притягивая ближе, а губы требовали ответа. Ксандер застонал — тихо, сдавленно, как зверь, который наконец сорвал намордник. Его руки сами взметнулись к её талии, прижимая её к себе. Она была горячей, мягкой и такой желанной, что у него помутилось в голове. — Амелия… — выдохнул он в её губы, впервые осмелившись назвать её по имени. — Ещё, — прошептала она, и в этом «ещё» было всё: приказ, мольба и обещание. Он поднялся, увлекая её за собой, и она оказалась зажатой между ним и стеной. Его руки дрожали, когда он скользнул по её плечам, сдвигая тонкую ткань. Платье упало на пол. — Я причиню тебе боль, — прохрипел он, отчаянно пытаясь сохранить остатки разума. — Я не умею… нежно… — Я сама решу, что мне больно, — ответила она, запуская пальцы под его камзол, срывая пуговицы. — Я не стеклянная. Когда его губы накрыли её грудь, она выгнулась дугой, и тихий стон вырвался из её горла. Он целовал её плечи, шею, спускаясь всё ниже, и каждое его движение было пропитано благоговением и дикой, первобытной страстью. — Сейчас ты — мой, — прошептала она, откидывая голову. — Только мой. Он подхватил её на руки, и она обвила его ногами, чувствуя, как его тело дрожит от сдерживаемого желания. Он перенёс её на кровать, и балдахин сомкнулся над ними, скрывая от всего мира. В ту ночь он любил её так, как любят в последний раз. Грубо и нежно одновременно, со сдерживаемыми рыданиями и поцелуями, от которых у неё темнело в глазах. Она же брала его, как королева — властно, страстно, шепча на ухо слова, от которых кровь закипала. А под утро, когда она спала, раскинув рыжие волосы по подушке, он сидел на краю кровати и смотрел на неё, и в его глазах была такая тоска, будто он уже знал, что это счастье не может длиться вечно.