friends?

Девушка сидела на кафельном полу душевой, подогнув ноги и уткнувшись подбородком в колени. Холодная плитка неприятно жалила кожу, но ей было плевать. Сил не было ни на что — даже на то, чтобы просто подняться и выключить воду. Хотелось просто исчезнуть с этой планеты. Стереть себя с лица земли, раствориться в стоке вместе с мыльной пеной. Или стереть его. Из памяти, из жизни, из сердца. Вырезать хирургическим путем тот кусок души, который теперь кровоточил каждую секунду. Вода стекала по обнаженному телу холодными, тяжелыми струями. Темные мокрые волосы волнами липли к плечам и груди, тяжелой завесой скрывая лицо. Слезы мешались с водой, глаза нещадно щипало, а губы крупно дрожали, не способные сдержать судорожные вздохи. Это было то самое состояние деструктивной, абсолютной безысходности. Когда ты просто, блять, не знаешь, что тебе делать и как быть дальше. Весь твой привычный мир, строившийся годами, рухнул за один вечер, оставив после себя груду острого щебня. Грудную клетку сдавливало так, что дышать приходилось короткими, рваными глотками. Руки мелко тряслись, а тело то и дело бросало в удушающий жар от собственной беспомощности, бесячки и глухого раздражения. Потому что, сука, жизнь. Она не останавливается, когда тебе плохо. Ей плевать. Она продолжает идти, наматывая твои кишки на колеса своей ебучей рутины. Что вообще нужно делать, когда твой лучший друг — человек, который знал тебя наизусть, делил с тобой постель, секреты и похмелье — внезапно признается тебе в любви? Куда девать эту информацию? Как после этого смотреть ему в глаза? Всю эту неделю Джиу чувствовала себя роботом. Ебучим механическим андроидом со сбившейся прошивкой. Все действия она совершала на автомате: вставала, чистила зубы, ехала на площадку, что-то говорила коллегам. Но стоило солнцу сесть, как маска трескалась. По ночам она топила кровать слезами, срывалась на глухие, уродливые истерики, кричала в подушку до хрипоты, кусала собственные руки до багровых следов, лишь бы заглушить внутренний крик физической болью. А потом топила эту нескончаемую тоску в дешевом алкоголе. Вся квартира превратилась в склеп. Пустые пачки от сигарет, окурки, плавающие в бокалах с мутным вином на дне, пустые бутылки — все это валялось по углам, как немое напоминание о ее ментальной кончине. Сил на уборку не было. Она вообще удивлялась, откуда, из каких выжженных резервов находила в себе силы работать. Но и на работе все было через задницу. Фокус потерян, дедлайны горели, а в голове, как заевшая пластинка, крутился один и тот же момент. Один и тот же чертов вечер. — Если я уйду сейчас, то навсегда, ты же это понимаешь? — шепчет мужской дрожащий голос. Она упорно молчит. Смотрит на него огромными, мокрыми от слез глазами. Ее губы — искусанные им же всего пару минут назад в порыве безумной страсти — приоткрыты и чуть подрагивают. В голове звенит одна мысль: что? Что ты, блять, несешь? — Я не могу смотреть, как ты с ним, блять…— выдыхает Чонгук, зажмуриваясь так крепко, что на переносице собираются складки. Он стучит костяшками пальцев по стене, едва сдерживаясь, чтобы не пробить ее. — Мне не нужна дружба, — шепчет он, открывая потемневшие, дикие глаза. — Мне нужна ты. Джиу продолжает молчать. Свинец в горле мешает дышать. Сказать ей просто нечего, любая фраза сейчас обрушит этот потолок им на головы. — Молчишь… — Чонгук усмехается. Это горький, поломанный звук, от которого у нее внутри все сжимается. — Ты несешь бред, — выдает она наконец.  Голос дрожит, срывается на сип. Она трусливо опускает взгляд в пол, потому что смотреть в это израненное, злое лицо выше ее сил. Она просто не выдерживает этого давления. — Нихуя это не бред, Джиу. — Это тупой розыгрыш! — срывается она на крик, всхлипывая и судорожно прочищая горло. — Вы поспорили, да? Ты подговорил Тэхена, вы решили поржать надо мной?! Мы дружим всю жизнь, Чонгук! Это… блять!… — Да! — грубо, почти яростно перебивает он ее, делая шаг вперед и хватая ее за плечи так крепко, что пальцы впиваются в кожу. — Мы дружили всю жизнь. И я, сука, понял, что хочу тебя, только сейчас, блять! Не прикидывайся дурой, Джиу, ты прекрасно видишь, что я не вру! Он тяжело дышит ей прямо в губы, обжигая алкогольным шлейфом и злостью. На его шее бешено бьется жилка. Он ждет. — И? — Чон хмыкает, медленно отпуская ее плечи, но не разрывая удушающего визуального контакта. — Скажешь что-нибудь? Джиу поднимает на него тяжелый, вопросительный взгляд. В нем — тонна боли и глухое отрицание. — Уходи. И он ушел. Просто взял, блять, и ушел. Не обернулся. Не остановился у двери, чтобы сказать, что это была глупая шутка. Не сказал, что готов переступить через свои чувства, засунуть свое эго в задницу и решить эту проблему вместе, как они всегда делали. Он ушел, даже не попрощавшись, громко хлопнув дверью. Будто они — незнакомцы. Будто все эти годы, общие воспоминания и секреты были просто пшиком. Чужие люди. За секунду. «Если уйду сейчас, то навсегда…» Ты не можешь, блять! Ты не можешь просто взять и перечеркнуть все за одну гребаную секунду, Чон Чонгук! Как будто ничего не было. Как будто ты не держал меня за руку, когда мне было паршиво, как будто не ты собирал меня по кускам! Какого хера ты делаешь из меня виноватую в том, что твои гормоны решили перестроиться?! Джиу с трудом выключает воду. Скрип крана звучит оглушительно в тишине ванной. Кое-как поднявшись на дрожащих, ватных ногах, она упирается ладонями в мокрый кафель. Очередной рабочий день впереди. Очередные косяки, тонны невыполненных задач, выговоры от начальства, косые взгляды коллег и едкие шепотки за спиной. Очередные жалостливые, утешающие взгляды Сухен и ее ободряющие хлопки по плечу. А мне нахуй все это не надо. Просто верните мне моего друга-идиота. Верните мне Чонгука. Она порывалась написать ему каждую минуту. Телефон жонглировал в ее ладонях, пальцы на автомате набирали: «Ты придурок, приедь», «Мне плохо», «Давай поговорим». И она срывалась, если быть честной. Отправляла. Только вот сразу же удаляла у себя и у него, судорожно выдыхая. Потому что знала — он не ответит. Одно ее сообщение в начале недели он прочитал. Один единственный раз. И просто оставил его висеть в сером, холодном одиночестве статуса «Просмотрено». Как будто она — его блядская навязчивая фанатка, а не человек, с которым он делил жизнь. Бывшая подруга. Теперь, видимо, именно так. Зато в чате с Тэхеном царило гробовое затишье. Ким не писал ей. Не потому что ему было плевать, а потому что он был умнее — он ждал от нее первого шага, давая ей время прийти в себя. А она просто не хотела этого шага. Она знала, что Тэхен не будет давить. Знала, что он ответит в ту же секунду, стоит ей отправить хотя бы смайлик. Но Джиу не хотела. Ей было тошно от самой себя, и вытирать свои грязные сопли об его чистую, дорогую футболку она не собиралась. Обмотавшись полотенцем, Джиу босыми ногами ступила на холодный пол. Каждая капля, падающая с ее волос и тела, оставляла темный мокрый след на паркете. Она шла в пустую, пропахшую табаком спальню, чувствуя, как внутри кристаллизуется злая, холодная броня. — Ебала я все в рот, — тихо, отчетливо прошептала она в пустоту квартиры, закрывая за собой дверь.

***

— Чон, спустись хоть поужинать. — Отъебись, — глухо прозвучало из-за закрытой двери. И вот так каждый день. Парень выходил только в зал, спускаясь в подвал тогда, когда там никого не было. Он сознательно, с какой-то извращенной точностью избегал любых контактов, потому что знал: увернуться от расспросов не получится. Каждый день Чимин караулил его у двери, надеясь поймать хотя бы взгляд, выудить три слова, но если Чонгук и переступал порог комнаты, то выглядел как глухая стена — огромный капюшон, натянутый до самого носа, и плотно вставленные в уши наушники, из которых даже наружу пробивался тяжелый, долбящий бас. Пак прекрасно понимал, в чем дело. И знал, что Тэхен тоже в курсе каких-то деталей, но Ким упорно молчал, врубив режим глухонемого партизана. А еще молчала Джиу. Когда Чимин, не выдержав этого затянувшегося домашнего ада, написал ей лаконичное: «Привет, что с Чоном?», та ответила короткой, ледяной фразой: «Пусть сам расскажет». И больше не открывала его сообщения. Две серые галочки так и остались висеть в чате, как надгробный камень на их общем спокойствии. Пак знал, что так будет. Прекрасно понимал, что у этой их «вечной, святой дружбы» просто не могло быть другого исхода. Потому что еще с первых дней их знакомства, когда Чонгук был совсем зеленым пацаном, Чимин замечал эту глухую, неосознанную, но проскальзывающую в каждом жесте любовь. Душная, пропахшая дешевым раменом и потом комната. Чонгук сидит на нижней койке, уткнувшись в экран телефона. Его нижняя губа смешно зажата между зубами, а в глазах — какая-то несвойственная его возрасту, взрослая, щемящая нежность. — Кто у тебя на заставке? — спрашивает Чимин, подсаживаясь рядом и заглядывая через плечо. Парнишка вздрагивает, стеснительно прикусывает губу еще сильнее и испуганно опускает взгляд на свой телефон, словно его поймали на краже. На дисплее — размытое, живое фото смеющейся девчонки с растрепанными волосами. — Джиу, — отвечает он просто. На секунду зависает, внимательно и как-то скучающе-жадно уставившись на фотографию. — Твоя девушка? — по-доброму усмехается Чимин, толкая его локтем в бок. — Моя… — с языка срывается быстрее, чем парень успевает подумать. Осознав, что именно он только что хотел ляпнуть, Чонгук мгновенно заливается краской до самых ушей, резко хмурится и грубо отрезает: — Просто подруга. Просто подруга. А что же глаза так залиты любовью, просто друг?  Шум, крики стаффа, запах лака для волос и тяжелый гул стадиона, пробивающийся сквозь стены. Чонгук сидит в кресле перед зеркалом, но его колотит так, словно внутри завели неисправный мотор. Карандаш для глаз в руках визажиста едва не вонзается ему в веко из-за того, что парень постоянно дергается. — Ты че дерганый такой? — взволнованно спрашивает Чимин, отпивая воду из бутылки. — Проебал что-то? — Ага, — фыркает Чон, с яростным стуком блокируя смартфон и швыряя его на столик с косметикой. — Свою подругу, блять. — Че случилось? — Уехала со своим бывшим куда-то, — злостно выдыхает он, сжимая кулаки так, что белеют костяшки. Его буквально трясет от ярости, челюсть ходит ходуном. — И не отвечает весь день. Сука. Просто подруга встретилась с бывшим. А ты рвать и метать готов, сорваться прямо с концерта, забить на многотысячную толпу, содрать с себя ушные мониторы — только бы прилететь туда и убедиться, что никто не залез под юбку твоей просто подруги. Они сидели на полу в гостиной, когда все остальные уже спали. На ковре — пустые бутылки из-под соджу, в воздухе — ленивый полумрак. Чонгук, уже изрядно окосевший и расслабленный, крутил в пальцах пустую стопку и глупо улыбался своим мыслям. — Хен, а помнишь, я рассказывал, как в Сеуле на прослушивании чуть не обосрался от страха? — тихо заговорил он, и его голос стал непривычно мягким. — Я ведь тогда автобус перепутал. Сел не туда, уехал на какую-то окраину, связи нет, денег на такси нет... Сидел на поребрике и выл, как сука. Думал, все, проебал жизнь. — И что? — Чимин подпер подбородок рукой. — И Джиу приехала, — Чонгук тихо хмыкнула, качнув головой. — Эта дура как-то узнала, где я, угнала у своего старшего брата старый скутер, на котором ездить-то толком не умела, и пригнала за мной. Под ливнем, блять. Приехала вся грязная, коленку разодрала, упала где-то по дороге. Протянула мне шлем, размазала грязь по лицу и говорит: «Если ты сейчас не станешь звездой, Чон Чонгук, я лично скормлю тебя собакам». Мы успели за пять минут до закрытия дверей. Она сидела на ступеньках агентства и ждала меня все время, пока ее трясло от холода. Чонгук замолчал, уставившись в дно стопки, и Чимин увидел, как у него перехватило дыхание от одного лишь этого воспоминания. — Она сумасшедшая, Хен. Мой личный ангел-хранитель. Моя... просто моя. Он всегда ее любил. Всегда, блять. Просто годами, с упорством идиота, путал это выжигающее изнутри чувство с привычной, удобной дружбой. А сейчас, когда кто-то из близкого круга — а именно Тэхен — ступил за порог ее квартиры, когда возникла реальная угроза потерять ее навсегда, Чонгук наконец-то прозрел. И Чимин был уверен на сто процентов: этот баран поступил с ней как конченый мудак. Вывалил все напрямую, накрыл лавиной своего эгоизма, ревности и собственничества, намертво испортив то, что даже не успело начаться. Пак знал — преподнеси он свои чувства правильно, без этой его вечной бычки и ультиматумов, они смогли бы решить эту проблему. Возможно, это вообще бы перестало быть проблемой, дай он ей немного времени переварить все.  Джиу ведь тоже его любила. Чимин спускается по лестнице, тяжело и шумно выдыхая скопившуюся злость. Взгляд падает на стол, где уже пару часов остывает нетронутая тарелка с ужином, приготовленная для Чона. В груди вскипает глухое, ядовитое раздражение. Пак подходит к столу, резко хватает тарелку и с остервенением, не жалея посуды, швыряет все содержимое вместе с кусками мяса и риса прямо в мусорное ведро. Пережаренная еда летит со свистом. Заебал. Просто, сука, заебал. В этот самый момент на втором этаже с грохотом, едва не слетая с петель, раскрывается дверь. По дому разносится тяжелый, уверенный шаг. Через пару секунд по лестнице спускается тело в черном. Чимин замирает у раковины, оборачиваясь. На этот раз на Чонгуке нет привычного капюшона, скрывающего лицо. Нет мятых толстовок или висящих мешком серых спортивок, в которых он хоронил себя последнюю неделю. И в ушах нет наушников. Наоборот — на парне дорогие, черные широкие джинсы, идеально сидящие на бедрах, на ногах массивные, тяжелые кроссовки. Под расстегнутым кожаным бомбером скрывается черная обтягивающая майка, которая безжалостно подчеркивает рельеф груди и забитую татуировками правую руку. На шее глухо позвякивает куча серебряных цепей, на пальцах — кольца, на запястьях — браслеты. А запах его привычного, тяжелого, удушающе-сладкого парфюма мгновенно, словно яд, заполняет собой все пространство кухни, вытесняя запах еды. Чонгук выглядит... опасно. Собранно. Как хищник, который вышел на охоту, чтобы уничтожить себя или кого-то еще. — Ты куда намылился? — раздраженно спрашивает Чимин, скрещивая руки на груди. Парень игнорирует вопрос с такой легкостью, будто Пака здесь вообще нет. Он подходит к холодильнику, скрежеща дверцей, заглядывает внутрь. Достает контейнер со вчерашним мясом, прямо пальцами цепляет пару кусков, отправляя в рот, и, даже не жуя толком, хватает пакет с соком. Срывает крышку и начинает жадно, шумно пить прямо из горла, пока по его подбородку стекает пара липких капель. Пока он закрывает сок, Чимин продолжает наседать, делая шаг вперед. Его голос вибрирует от ярости: — Ты язык проглотил? Сам не заебался, а? Что с тобой, блять, происходит? Чонгук молчит. Смотрит куда-то сквозь Чимина своими потемневшими, почти черными глазами, методично закручивая крышку на пакете. И это безразличие выбешивает Чимина конкретно. Внутри словно предохранитель плавится. — Блять! Пак резко подскакивает к нему, грубо выхватывает из рук ебучую упаковку сока и со всей силы швыряет ее обратно на полку холодильника, с грохотом захлопывая дверцу прямо перед носом Чонгука. — Хватит вести себя как малолетний уебок! — срывается Чимин на крик, тяжело дыша и тыча пальцем парню в грудь. — Если у тебя что-то произошло — просто скажи, блять! Мы тут не чужие люди, Чонгук! Мы, сука, переживаем за тебя! Ты заперся в своей конуре, устроил тут блядский траур, ходишь с такой миной, будто у тебя всю семью вырезали! Если ты просрал Джиу по своей собственной глупости — имей яйца признать это, а не вытирай ноги об нас своей тишиной! Из-за тебя весь дом ходит по скорлупе! Посмотри на себя, ты же в чудовище превращаешься! Чонгук смотрит на Чимина сверху вниз. Абсолютно молча. Лицо — застывшая каменная маска, ни один мускул не дрогнул под этим потоком чужой злости и боли. Он дослушивает до самого конца, не перебивая, ловя каждое слово. А когда Чимин наконец умолкает, тяжело и рвано дыша, Чонгук вдруг медленно, уголком губ, усмехается. Это горькая, совершенно безумная и пустая усмешка поломанного человека. Он молча мотает головой, делает шаг в сторону, обходя Пака, как неодушевленное препятствие, и направляется к выходу из дома. Чимин смотрит ему в спину. Злость резко сменяется глухой, бессильной тревогой. Голос звучит уже более спокойно, сдержанно, почти с мольбой: — Скажи хотя бы, куда ты. Чон останавливается у самой двери. Не оборачиваясь, он берется за ручку, и на мгновение в прихожей повисает звенящая, мертвая тишина. — Трахаться, — просто отвечает он. Входная дверь распахивается и с оглушительным, сотрясающим стены грохотом захлопывается за его спиной.

***

Трахаться, блять. Не с кем-то в грязном туалете ночного клуба и не с очередной безликой девицей, чье имя выветрится из головы вместе с алкогольным перегаром к утру. Трахаться со своим собственным вторым «я». С тем самым внутренним ублюдком, который раз за разом творит полную дичь, импульсивно разносит все к хуям, сначала делает, а потом — только потом, блять! — начинает думать. Или трахать то, что еще осталось от его собственных, заживо сгорающих нервных клеток. Ночной прохладный воздух Сеула с размаху ударил в лицо, едва Чонгук переступил порог дома, но этот холод не помогал. Кровь в жилах продолжала кипеть, подгоняемая диким, удушающим адреналином. Жалел ли он о сказанном? Ни на одну суку-секунду. Считал ли себя мудаком? О да, конченым. Эгоистичным, яростным, непростительным мудаком. Хотел бы он вернуться в тот злополучный вечер, отмотать время назад и что-то изменить? Хуй знает. Честно — хуй его знает. Ему просто хотелось вбить в ее упрямую, красивую голову одну-единственную вещь: она тоже это чувствует. Она просто не может этого не чувствовать. Каждое ее замершее дыхание, каждый судорожный вздох, когда он оказывался слишком близко, каждая глупая вспышка ревности — все это кричало об одном и том же. Ему хотелось силой открыть ей глаза. Ткнуть носом в очевидное и показать, сука, что ей не нужно искать какого-то призрачного идеала. Не нужно искать человека, который сделает для нее буквально все, разобьется в лепешку и положит к ее ногам весь этот ебучий мир. Потому что этот человек всю ее жизнь стоял прямо перед ее лицом. Охранял, преданно заглядывал в глаза и ждал, пока она соизволит заметить очевидное. Единственное, чего Чонгук искренне не понимал во всей этой истории, — это как он сам, блять, не разглядел все сразу? Как можно было годами так виртуозно игнорировать собственную ментальную катастрофу? Как можно было глушить в себе этот первобытный, ядерный реактор чувств к женщине, которая за весь этот период успела повстречаться с кучей каких-то левых парней, сойтись со своими всратыми бывшими, перетрахаться бог пойми с кем? Он вспоминал эти моменты, и кулаки сами собой сжимались до хруста в костяшках, а на челюстях проступали желваки.  Нормальный ты вообще мужик, Чон Чонгук? У тебя все в порядке с головой? Как можно было хотеть других баб, спать с ними, механически трахать их на автомате, изображать какое-то животное желание, когда круглосуточно, двадцать четыре на семь, в твоей черепной коробке жила только она? Одна-единственная Джиу. А все потому, что это она. Это она методично вбивала ему в подкорку эту блядскую «дружбу». Это она при каждой удобной возможности, везде, где надо и не надо, вставляла свои защитные ярлыки: «друг», «брат», «дружбан», «кент». Да пошла ты нахуй со своими ярлыками. Она ведь даже шанса себе не давала. Самой себе, сука, запретила посмотреть на него как на мужчину. Уткнулась носом в свое комфортное, безопасное «мы просто друзья» и жила в этой выдуманной, розовой сказке, будто намеренно, кастрируя его существование как самца рядом с собой. Она стерла его половую принадлежность, завернув Чонгука в удобную обертку личного психолога и телохранителя. Конечно, такое дерьмо со временем сработает. Начнет отталкивать, выжигать изнутри, забьет любые здоровые поползновения глубоко под кожу и заставит тебя самого поверить, что вы реально просто ебаные друзья. Не существует дружбы между мужчинами и женщинами. Это бред для наивных малолеток. Глупая, фальшивая утопия. Рано или поздно у кого-то одного обязательно зачешется. У кого-то одного сорвет предохранители, вспыхнет искра, и вся эта хрупкая конструкция полетит к чертям, оставляя после себя только пепелище. Но в итоге виноват все равно будет он. По классике жанра получится так, что «мужики — козлы ебаные, им бы только присунуть», а бабы вроде как «святые, они просто умеют искренне дружить». Ты не умеешь дружить, Джиу. Ты умеешь только виртуозно строить из себя тупую, слепую овечку. Несчастную жертву обстоятельств, которая свято верит в свою непогрешимость, попутно выставляя всех вокруг идиотами и эгоистами. Кроме себя самой, разумеется. Она спряталась за этой стеной из детских воспоминаний и общих шуток, как за непробиваемым щитом, думая, что это спасет ее от реальности. Она пользовалась его преданностью, его временем, его ресурсами, его душой, но стоило ему потребовать плату — стоило ему заявить права на то, что по закону природы и так принадлежало ему — как она трусливо дала заднюю. Назвала это бредом. Назвала это тупым розыгрышем. Она просто испугалась. Испугалась того, что ее удобный, фальшивый мирок рухнул из-за одного честного слова. Чонгук резко вытащил из кармана бомбера пачку сигарет, щелкнул зажигалкой, жадно затягиваясь горьким дымом. Огонек на секунду выхватил из темноты его злое, изломанное лицо и потемневшие, дикие глаза. Ему было паршиво. Его выворачивало наизнанку от этой глухой, тупой боли в груди. Но отступать он не собирался. Мосты сожжены, пепел развеян по ветру. И теперь они либо сгорят в этом адском пламени вместе, либо он научится жить на этих ошметках в одиночку. Чонгук резко падает на водительское сиденье, с силой захлопывая дверь и полностью отсекая от себя внешний мир. Салон мгновенно наполняется звуком его собственного тяжелого, загнанного дыхания. Пальцы на автомате включают телефон. Экран бьет по глазам ярким светом, ослепляя — с обоев блокировки на него все так же открыто и смешно смотрела ее фотка. Живая, родная, сделанная им тайком на какую-то всратую пленочную мыльницу, когда они еще были счастливы в своем неведении. Палец уже сам, ведомый тупой, доведенной до автоматизма привычкой, тапает по иконке локатора. Эта привычка была его личным блядским рабством. Прошивкой, которую невозможно удалить из мозгов, как ни пытайся. Он впивается глазами в карту, находит взглядом знакомую точку. Видит, что она дома, в своей квартире, и только тогда шумно, рвано выдыхает через плотно сжатые зубы. Это успокаивает. На долю секунды дикий зверь в его груди перестает рвать ребра изнутри. Чонгук швыряет мобильник в подстаканник, откидывает голову на кожаный подголовник и на пару минут прикрывает глаза. В голове крутится ядовитая каша.  Может, блять, вернуться домой? Перестать разыгрывать эту дешевую, всратую комедию, подняться наверх и нормально поговорить с пацанами? Объяснить все как есть? Он резко поворачивает ключ в замке зажигания. Двигатель отзывается мгновенно — утробно, яростно рычит на парковке, сотрясая кузов мелкой дрожью, и Чонгук выруливает со двора в темноту улиц. Машина летит по ночным проспектам, разрезая смог. Он едет абсолютно молча, бездумно, впившись пальцами в руль до побелевших костяшек. В салоне мертвая тишина — он даже музыку не включает, потому что любой посторонний звук сейчас просто взорвал бы его черепную коробку к ебене матери. Он не замечает, как пролетает перекрестки и светофоры. Не замечает, как его руки — сами, абсолютно неосознанно, ведомые слепой мышечной памятью — заворачивают в родной, до боли знакомый двор. Машина сама привезла его сюда. На адрес, который был выжжен на его подкорке раскаленным железом. Чонгук глушит мотор, и его глаза уже привычно, снайперски точно падают вверх, на окно десятого этажа. Свет горит. Теплый, желтый квадрат посреди безликой серой высотки. Он медленно выходит из машины, захлопнув дверь. Прохладный воздух бьет в грудь сквозь тонкую майку, но Чон не чувствует холода. Достает из пачки сигарету, щелкает зажигалкой. Огонек на секунду выхватывает его хищный прищур. Он жадно затягивается, а глаза... глаза не сводятся с этого ебучего окна на десятом этаже. И вдруг Чонгук замирает. Сигаретный дым застревает где-то посреди горла. Сквозь тонюсенькую занавеску отчетливо проступает силуэт мужчины. Высокий, широкоплечий. Просто силуэт. Но этого достаточно, чтобы мир вокруг Чона завертелся в обратную сторону. Кто-то абсолютно по-хозяйски, не торопясь, проходит по ее квартире. Спустя секунду в кадре появляется второй силуэт — женский. Они сближаются. Пересекаются в центре комнаты. Несколько мучительных, бесконечных секунд они стоят слишком близко друг к другу. А потом свет выключается. Квадрат окна мгновенно тонет в глухой, непроглядной тьме. Чонгук делает еще одну судорожную, слишком глубокую затяжку, и горький дым заполняет легкие настолько плотно, что к горлу резко подступает тошнота. Хочется блевать. Физически выворачивает наизнанку от этой картинки, впечатавшейся в сетчатку глаза. Тлеющий огонек сигареты добирается до самого фильтра, нещадно жжет кожу на пальцах, но он даже не разжимает кулак. Физическая боль не чувствуется вообще. Голова начинает плыть, перед глазами все двоится и смазывается в сплошное грязное пятно, а в ушах начинает оглушительно, пульсирующе звенеть его собственный бешеный пульс. Она не одна. В ее квартире сейчас кто-то другой. Тот, кому она позволила остаться. Чонгук с силой швыряет окурок на землю и с остервенением притаптывает его тяжелой подошвой кроссовка, буквально размазывая в грязь. Так же, как только что внутри него размазали остатки человечности. Он медленно опускает голову, утыкаясь взглядом в землю. Грудная клетка ходит ходуном. В тишине двора раздается его тяжелая, шумная, до безумия горькая усмешка, переходящая в тихий, сухой хрип. — Пиздец.